Божественная Комедия. Ад (Данте) — ДО

ДАНТЕ АЛИГІЕРИ.

Переводъ съ итальянскаго В. А. Петрова.

стихотворной формой подлинника — терцинами.

СЪ ПРИЛОЖЕНІЕМЪ ОБЪЯСНИТЕЛЬНЫХЪ ПРИМѢЧАНІЙ И ВСТУПИТЕЛЬНОЙ СТАТЬИ О ДАНТѢ.

Второе исправленное изданіе.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ. Типографія А. Моригеровскаго, Троицкій пер., д., Гассе. 1871.

Для болѣе яснаго пониманія личности Данте, какъ поэта и мыслителя, считаемъ нелишнимъ обозначить въ немногихъ чертахъ положеніе его родины — Италіи — въ концѣ XIII вѣка. Король Манфредъ, представитель и ревностный защитникъ гибеллиновъ, лишился въ знаменитой беневентской битвѣ (26-го февраля 1266 г.) царства и жизни. Гвельфы опять пріободрились. Призванные обратно во флоренцію, они не только заставили намѣстника Манфреда — графа Гвидо Новелло — удаляться изъ города, но изгнало также всю гибеллинскую партію. Съ тѣхъ поръ партія эта никогда уже не могла овладѣть господствомъ въ республикѣ, и правительство Флоренціи оставалось преимущественно гвельфскимъ.

Однако гибеллины всегда могли находить въ другихъ городахъ Тосканской области сильныхъ союзниковъ, которые давали у себя убѣжище бѣглецамъ и, при случаѣ, помогали имъ бороться съ врагами, сдѣлавшимися господствующей партіей на родинѣ. Города Инза и Сіена, во всемъ соперничавшіе съ флорентійской республикой, принадлежали исключительно гибеллинамъ, въ горахъ засѣла гибеллинская знать, жители города Ареццо также, по большей части, служили гибеллинском) знамени Такимъ образомъ, побѣда Карла Анжуйскаго при Беневентѣ насколько не уняла вражды двухъ главныхъ политическихъ партій, къ которой вскорѣ не замедлила присоедимиться и другіе мотивы ожесточеннаго, безконечнаго разлада.

Въ одномъ изъ сосѣднихъ съ Флоренціей городовъ — Пистоѣ — несогласіи возникли, послѣ изгнаніи гибеллиновъ въ 1285 году, между самими гвельфами, даже между членами одного я того-же рода — Канчелліери. Несогласія эти скоро перешли въ дикія, кровавый раздоръ, охватившій все городское населеніе. Враждующіе раздѣлились на двѣ партіи на бѣлыхъ, которые нашли убѣжище у флорентійскаго рода Черви, и черныхъ, сдружившихся съ другимъ древнимъ флорентійскимъ родомъ Донати, чрезъ посредство фамиліи Фрескобальди. Такимъ образомъ, раздоръ былъ перенесенъ изъ Писгой во Флоренцію и здѣсь загорѣлся съ новымъ, неслыханнымъ до того ожесточеніемъ. Напрасно папа Бонифацій VIII старался утишить буйную вражду партіи и съ этою цѣлію послалъ во Флоренцію кардинала Маттео въ то самое время, когда Данте былъ избранъ однимъ изъ пріоровъ города. Уличнымъ схваткамъ не было конца, и почти всегда нападающими были черные, предводимые фамиліей Донати. Наконецъ, когда обнаружилось, что они хотѣли вручить господство въ республикѣ Карлу Валуа, брату короля французскаго и въ то время представителю гвельфской партіи — тогда-то противъ нихъ стала дѣйствовать синьорія (сенатъ республики). Корсо Донати, съ другими вожаками партіи, былъ изгнанъ изъ города. Нѣкоторые изъ противной партіи также были удалены, но скоро имъ дозволено было вернуться.

Между тѣмъ чернымъ удалось убѣдить папу Бонифація VIII послать во Флоренцію Карта Валуа для возстановленія порядка. Вообще этотъ папа, взявъ на себя роль примирителя, дѣйствовалъ, очевидно, въ интересахъ черныхъ и тѣмъ еще болѣе ожесточилъ взаимную вражду партій. По слѣдамъ Карла Валуа, вернулся во Флоренцію и мстительный Корсо Донати съ своими приверженцами, ознаменовавъ свое возвращеніе грабежомъ, убійствами и пожарами — частію во Флоренціи, отчасти въ окрестной области. Бѣлые были изгнаны и между ними тому-же преслѣдованію подвергся и нашъ поэтъ предварительно удаленный изъ города на два года. Но вслѣдъ затѣмъ отсутствующій Данте, вмѣстѣ съ другими членами той-же партіи, былъ приговоренъ къ смерти на кострѣ, до совершенно ложному и смѣшному обвиненію въ лихоимствѣ. И послѣ того, несмотря на всѣ усилія папъ возстановить тишину и порядокъ въ замутившемся городѣ, несмотря даже на страшные въ то время громы папскаго отлученія, Флоренція продолжала быть притономъ самой необузданной анархіи, самыхъ дозорныхъ партіонныхъ раздоровъ, среди которыхъ глохла всякая свѣтлая и добрая идея. Понятно отсюда, какъ долженъ былъ отнестись Данте — этотъ человѣкъ честной энергіи и свѣтлой мысли — въ окружавшему его смутному времени, понятно, почему онъ. окруженный со всѣхъ сторонъ грустной общественной и моральной нескладицей, — такъ глубоко задумался надъ самый высокими и серьезными вопросами человѣческой жизни, оставивъ намъ, плодомъ своей глубокой думы, свою «Божественную Комедію» — этотъ памятникъ горячихъ попытокъ проникнуть вглубь самой сути общественныхъ и нравственныхъ задачъ. Въ «Адѣ» Данте изображаетъ намъ свое грустное время со всѣми его мрачными диссонансами, со всей ужасной нравственной уродливостью. «Чистилище» представляетъ процессъ болѣзненной, но честной и рѣшительной работы человѣка надъ самимъ собою, тотъ путь, которымъ онъ долженъ подняться на высоту нравственнаго добра, наконецъ въ «Раѣ» предъ читателемъ разверзается тотъ свѣтлый, радостный идеалъ нашего нравственнаго величія, который, можетъ быть, едва-ли достижимъ, но стремленіе къ которому такъ понятно и сродно всякой доброй человѣческой личности, мало-мальски способной стать выше тупого, холоднаго и бездарнаго индиферентизма.

Данте Алигіери родился въ мартѣ 1265 года во Флоренціи и по отцу происходилъ отъ древняго знатнаго рода въ городѣ Феррарѣ. Свое первоначальное имя Durante онъ перемѣнилъ, ради благозвучія, на сокращенное: Dante, слѣдуя тогдашнему, довольно нерѣдкому обыкновенію. Къ сожалѣнію, мы не знаемъ, какое вліяніе имѣли родители на раннее развитіе ребенка, но по словамъ Боккаччіо — довольно обстоятельнаго біографа Данте — мальчикъ уже въ самомъ нѣжномъ возрастѣ обнаруживалъ замѣтные признаки той геніальности, которая впослѣдствіи принесла ему такую славу. Лишившись отца очень рано, онъ получилъ, однако, довольно тщательное по тому времени воспитаніе, благодаря своему наставнику Врунетто Латини, который не только посвятилъ его во всѣ тайны философіи и изящной словесности, но даже, какъ говорятъ, сдѣлалъ его замѣчательнымъ каллиграфомъ, что — говоря мимоходомъ — между великими писателями не встрѣчается сплошь и рядомъ. Усердныя занятія живописью сблизили Данте съ знаменитымъ Джотто и Одеризи да-Губбіо, извѣстнымъ миніатюристомъ того времени. Музика также не била забыта въ программѣ воспитанія Данте, и наставникомъ его въ этомъ искусствѣ считаютъ извѣстнаго компониста Казеллу. Данте принадлежалъ къ числу тѣхъ рѣдкихъ, дѣйствительно даровитыхъ и горячихъ натуръ, которыя не перестаютъ учиться всю жизнь и для которыхъ ни одна отрасль знанія не считается достойной слѣпого игнорированій: въ Болоньи онъ изучалъ право, въ Парижѣ — богословіе, въ Веронѣ публично защищалъ диссертацію но физическому вопросу. Изученіе древнихъ классиковъ было всегда его любимымъ занятіемъ и, по собственному ею признанію, даже своимъ величественнымъ слогомъ, который дѣлалъ его предметомъ удивленія для современниковъ, онъ былъ обязанъ преимущественно основательному знакомству съ такими классическими образцами, какъ Виргилій.

Вездѣ ужь, конечно, водится, что первыя поэтическія произведенія подсказываются поэтамъ любовью; но въ то время, какъ нѣмцы завираются до какой-то неосязательной, вѣчной женственности (das ewig Weibliche у Гете), любовь итальянскаго поэта умѣла полниться до высокаго, но въ то же время свѣтлаго, содержательнаго идеализированья. Знакомство Данте съ Беатроче (уменьш. Биче). дочерью Фолько Портинари, началось еще въ то время, когда ему было девять лѣтъ, тогда какъ маленькой Биче пошелъ всего восьмой годъ отъ роду. Съ тѣхъ воръ — увѣряютъ біографы Данте — въ душу его запала любовь, — чистая, дѣтская, наивная, любовь, возраставшая съ каждымъ днемъ и прекратившаяся даже съ смертью Беатриче, скончавшейся на двадцатомъ году жизни. Напротивъ, послѣ того любовь поэта, заставивъ его сосредоточиться въ своемъ чистомъ свѣтломъ экстазѣ, вела его отъ идеализированія къ идеализированію, такъ что онъ. наконецъ, сталъ представлять себѣ подъ дорогимъ именемъ не какое нибудь смертное, человѣческое существо, но символъ самыхъ высокихъ, самихъ восторженныхъ идей, такъ сказать олицетвореніе самаго благороднаго, до чего только можетъ додуматься человѣкъ. Беатриче сдѣлалась для него то конечной, безсмертной мудростью, то высокой наукой богопознанія (teologia). Такая глубокая, сосредоточенная психическая жизнь. это внутреннее обожаніе человѣка или, лучше, уподобленіе этого дорогого человѣка самымъ высокимъ и свѣтлымъ мотивамъ нашего духа, разумѣется, понятны не всякому, могутъ быть понятны только тѣмъ геніальнымъ, живо воспріимчивымъ. вѣрующимъ натурамъ и притомъ — какъ мы думаемъ — исключительно южнымъ натурамъ, которыя, понеся тяжелую утрату, умѣютъ очнуться итъ малодушнаго унынія и изъ самой этой утраты умѣютъ создать себѣ новый міръ высокихъ психическихъ наслажденій. Для Уго Фосколо отъ могилы бѣжитъ даже надежда — эта послѣдняя богиня («anche la speme, ultima Dea, fugge i sepolcri») — душа Данте могилы не знаетъ. она срываетъ могильную плиту, пробуждаетъ дорогого мертвеца въ своей глубинѣ и окружаетъ его всѣмъ блескомъ идеальной любви и свѣтлаго. нравственнаго воскресенія. Понятно отсюда, почему Данте, вѣлюбви котораго къ Беатриче не было ничего строго-объективнаго, могъ ухаживать въ то же время въ городѣ Луккѣ за какою-то Джентуккою, или въ Казентино вздыхалъ по какой-то красавицѣ съ зобомъ (gozzuta у Боккаччіо) или, наконецъ, могъ жениться самымъ буржуазнымъ образомъ на Джеммѣ де Донати, родившей ему пять сыновей. Въ этомъ отношеніи мы не считаемъ даже нужнымъ прибѣгать къ довольно избитому аргументу Маффеи, по словамъ котораго, всѣ такіе факты доказываютъ только то, что величайшіе умы несвободны отъ человѣческихъ слабостей.

Усердныя занятія поэзіей и философіей не отвлекали Данте отъ обязанностей гражданина Какъ новый Сократъ. онъ мѣнялъ свой философскій плащъ на тяжелую броню воина и сражался въ первыхъ рядахъ близь Камнальдпио, гдѣ были разбиты на голову гибеллины города Ареццо, а въ слѣдующемъ затѣмъ году (1270 г.) мы застаемъ его въ походѣ противъ пизанцевъ. Сходство съ Сократомъ касалось даже близкой аналогіи между сварливой Ксантиппою и не менѣе капризной Джеммою — женою Данте — съ тою однако разницей, что по линій аѳинянинъ, живя съ злою супругой, по собственнымъ словамъ, пріучался сноситъ оскорбленія другихъ людей, тогда какъ Данте былъ неспособенъ къ этому философскому долготерпѣнію и, разойдясь съ женою, никогда уже не хотѣлъ знать, гдѣ она и что съ ней дѣлается.

Своему отечеству Данте служилъ не однимъ только мечемъ. Онъ считался также искуснымъ дипломатомъ и. во увѣренію Маріо Филельфо, предпринимать отъ имени флорентійскихъ гражданъ четырнадцать посольскихъ миссій, но во время одной изъ нихъ, когда поэтъ находился въ Римѣ (27 января 1302 г.), неблагодарное отечество, раздираемое партіями, приговорило его, какъ мы уже знаемъ, къ уплатѣ тяжелой денежной пени я къ двухлѣтнему изгнанію. Вскорѣ состоялся противъ нашего поэта еще болѣе жестокій приговоръ, и вслѣдъ затѣмъ началась безпріютная, бродяжническая жизнь, доставившая ему случаи на опытѣ узнать всю горечь чужого хлѣба или научившая его-по собственнымъ словамъ поэта — «какъ тяжело всходить я спускаться по чужимъ лѣстницамъ» («quanto sia duro il calle — Jo scendere e 'l salir per Faltrui scale»). Изъ Рима онъ отправился сначала въ Сіену, потомъ въ Падую, наконецъ, послѣ долгихъ странствованій, въ Верону, гдѣ былъ радушно принятъ владѣтелемъ Капомъ Гранде делла-Скала. Однако Верона по была послѣднимъ убѣжищемъ великаго изгнанника, и долго еще несчастный поэтъ бродилъ изъ города въ городъ, быль даже въ Парижѣ, гдѣ слушалъ знаменитыхъ въ то время профессоровъ философіи и богословія. Многіе города Италія, по словамъ Тирабоски, не имѣя повода оспаривать честь родины Данте, какъ это было по отношенію къ Гомеру, оспаривали другъ у друга, въ извѣстной степени, славу рожденія великой его поэмы. Флоренція утверждаетъ, что до нзтанія Данте уже окончилъ первыя семь пѣсень «Божественной Комедія», Маффеи, изъ желанія доставить славу своей родинѣ — Bepoнѣ. говорить, что своимъ великимъ произведеніемъ Данте, по большей части, занимался въ стѣнахъ этого города другіе полагаютъ, что поэма была написана въ городѣ Удине, въ Равеннѣ, въ окрестностяхъ Тридента и т. д.

Послѣдній остатокъ своей скитальческой, бездомной жизни Данте удалось, наконецъ, пріютить въ Равеннѣ, у синьора Гвидо Новелло ди-Полента, племянника той Франчески Римини, которую онъ увѣковѣчилъ въ одномъ изъ наиболѣе трогательныхъ поэтическихъ эпизодовъ своего произведенія. Гвидо Новелло пронялъ его со всевозможнымъ почетомъ и, зная щекотливость честныхъ людей, когда имъ приходится прибѣгать къ просьбамъ, самъ старался предупреждать всѣ нужды геніальнаго нищаго (Боккаччіо). По порученію своего покровителя. Давте хлопоталъ въ Венеціи о заключеніи мира, но, не добившись аудіенцій отъ венеціанскаго сената, вернулся назадъ больной и въ глубокомъ уныніи. Вскорѣ затѣмъ поэтъ скончался, и смерть эта была записана у Джованни Виллани въ слѣдующихъ словахъ: «Въ 1321 году, въ сентябрѣ, въ день св. Креста умеръ великій и достойный поэтъ Данте Алигіери, родомъ флорентіецъ, — въ городѣ Равеннѣ, въ Романьѣ, возвратившись изъ венеціанскаго посольства, которое предпринималъ по порученію синьоровъ Полента».

Втеченіе шести вѣковъ, отдѣляющихъ насъ отъ великаго народнаго поэта Италіи, многое измѣнилось въ нашихъ эстетическихъ и философскихъ представленіяхъ, многіе авторитеты минувшаго, считавшіеся прежде непоколебимыми. низвергнуты съ своихъ пьедесталовъ. Мыслящее, скептическое человѣчество поклонилось другимъ кумирамъ, задалось другими умственными и нравственными цѣлями. Искусство перестало существовать исключительно для искусства, и человѣчество приходитъ въ восторгъ не по правиламъ, предначертаннымъ гг. Гораціемъ, Буало, Кошанскимъ и tutti quanti. По славя Данте, уваженіе къ пому мыслящаго и чувствующаго человѣка остались неизмѣнными, и это будетъ продолжаться до тѣхъ поръ, пока вообще въ человѣчествѣ будетъ лѣниться честная, вдохновенная и въ то же время богато содержательная поэзія.

Съ такимъ именно характеромъ является Данте передъ судомъ исторіи и потомства. Онъ-поэтъ въ лучшемъ и наиболѣе широкомъ, вѣрномъ смыслѣ; Данте Алигіери — поэтъ мыслящій, поэтъ-философъ, заставлявшій служить свою риѳму дѣлу общественнаго возрожденія и обновленія. У него невозможно отдѣлить философію отъ поэзіи, и вотъ что сообщаетъ его поэтической мысли такую глубину и серьезность. Говорить о поэзіи Данте невозможно, не коснувшись его философскаго мировоззрѣнія. И если, дѣйствительно, человѣческая поэзія когда нибудъ задавалась самыми возвышенными, чистыми и въ то же время смѣлыми побужденіями, если, поэтъ когда нибудь честно и горячо относился къ высокимъ общественнымъ цѣлямъ, то такое значеніе именно принадлежитъ музѣ Данте. Заоблачность Клопштока, дѣйствительно, безцѣльна и безсодержательна. Идеализмъ Данте непонятенъ тому только, кто не донимаетъ его времени и его національности, кто вообще не знаетъ, изъ какихъ мотивовъ сложилась эта хаотическая, но въ то же время грандіозная, полная богатыхъ послѣдствій жизнь средневѣкового европейскаго человѣчества. Клопштока, Мильтона, Тасса, Байрона можно читать, ими можно восхищаться, пожалуй: Данте нужно прежде и главнѣе всего — изучать. Смѣшны и уродливы кажутся намъ сопоставленія такого свѣтлаго и добраго имени, какъ Данте, съ разнаго рода поэтическими ремесленниками, и чернорабочими, умѣющими воспроизвести форму, но не вдохнуть въ нее теплоту и энергію внутренняго убѣжденія, далекую ширь великой общественной идеи.

Данте Алигіери — мистикъ, но его мистицизмъ былъ честнымъ протестомъ противъ мелкихъ, эгоистическихъ побужденій времена. Общество изжилось до грубаго повсемѣстнаго разлада, до почти скотскаго непризнанія какихъ-бы то ни было иныхъ цѣлей и законовъ, кромѣ себялюбивыхъ стремленій и желаніи извѣстнаго синьора-деспота, вожака партіи, ростовщика, главы извѣстнаго рода. Настала пора грустнаго своелюдства, дерзкаго матеріализированья. Вавилонское плѣненіе папъ (въ Авиньонѣ), ихъ личные мелкіе, раздоры съ свѣтскими властями, ихъ жизнь, полная всякихъ соблазновъ, нравственныхъ противорѣчій не могли внушитъ средневѣковому итальянцу большого уваженія къ церкви, какъ къ представительницѣ извѣстнаго религіознаго закона. А для средневѣковой? человѣка лишиться религіознаго принципа, опоры значило лишиться вѣры во все нравственное и честное. Внести свѣжесть нравственной идея въ это грубо-измельчавшее, матеріальное общество, одухотворить его понятіемъ о высшихъ цѣляхъ и потребностяхъ человѣчества — такова была задача дантовскаго мистицизма, который поэтому является, такъ сказать, съ реальнымъ содержаніемъ. При мертвой обрядной внѣшности. до которой изжилась райская церковь во времена Дгнте, къ ея духу или точнѣе сказать бездушію всего лучше приноравливалась схоластика, которая собственно и была оффиціальной церковной наукою. Все въ этой церкви было — пустая формальность, всякая связь между образомъ и сущностью, между формою и содержаніемъ-исчезла безслѣдно. Напротивъ, мистицизмъ — какимъ его сдѣлали средневѣковые мистическіе наставники: Скотъ Эригена, Бонавентура, Жерсонъ и др. — былъ доктриною внутренней жизни человѣка, указаніемъ настоящихъ путей погрязшей въ порокахъ и себялюбіи римской церкви. Грустное искаженіе настоящаго дута христіанства римской куріей, порча церкви, во главѣ и членахъ, грубымъ, внѣшнимъ клерикализмомъ привели лучшихъ людей времени къ мистическому воззрѣнію, что кромѣ этой подкупной, безсодержательной католической доктрины есть еще церковь высшая, неподкупная, чистая, — невидимая церковь внутренняго человѣка, никогда не мѣняющая своихъ нравственныхъ цѣлей и не прикрывающая ихъ мертвой, изолгавшейся формулой. Около начала XIV вѣка въ южной и западной Германіи тенденцію эту проводило вновь основанное общество мистиковъ или такъ называемыхъ «друзей божіихъ». Во главѣ ихъ стоялъ мірянинъ Николай Базельскій. Къ обществу вскорѣ пристала многія духовныя и свѣтскія лица, но здѣсь различія эти не имѣли никакого значенія, и всѣ члены признавались въ Богѣ живущими святителями истины. Таковъ былъ общій характеръ средневѣковаго мистицизма. Порицая злоупотребленія католической церкви, мистики, въ видѣ протеста, совершенно отдѣляли земную церковную общину отъ идеи о церкви вѣковѣчной и непреложной, считая всякаго нравственно-чистаго человѣка священникомъ этого высшаго идеальнаго культа. Съ тѣмъ же характеромъ мы находимъ мистицизмъ и у Данте. Поэтъ съ презрѣніемъ отвернулся отъ всей этой грубой обрядности, лживости, продажности католическаго режима. Изученіемъ богословія, жалуется онъ въ послѣдней части поэмы (Рай, XI, 5) теперь занимаются не ради самой духовкой истовы, но ради мірского эгоизма и корысти, и черпаютъ мудрость эту не изъ чистыхъ источниковъ — евангелій и отцовъ церкви, но только изъ папскихъ опредѣленій (Рай, IX, 133) Страсть къ прибытку сдѣлалась господствующемъ порокомъ духовенства. «Изъ серебра вы сдѣлали себѣ вашего бога!» укоряетъ поэтъ папу Николая III. Beгеле изумляется, что Данте, будучи міряниномъ, осыпаетъ представителей церкви такими укоризнами, въ сравненіи съ которыми всѣ нападенія трубадуровъ и нѣмецкихъ войтовъ до и послѣ дантовской эпохи кажутся самыми мягкими. кроткими замѣчаніями. Но эта безпощадная суровость Данте, по отношенію къ заблужденіямъ видимой церкви, была именно прямымъ слѣдствіемъ мистической доктрины. Поднимаясь до высшаго религіознаго просвѣтленія, поэтъ, подобно названнымъ нами нѣмецкимъ мистикамъ, считаетъ самого себя архіереемъ этого высшаго культа, на что довольно ясно указывается въ концѣ «Чистилища», гдѣ Виргилій, разставаясь съ Данте, говоритъ ему:

Іо te sopra te «corono e mitrio».

Не надо думать, однако, чтобы Данте, хотя и отрѣкшишись отъ католическаго фанатизма и отъ предвзятости сектанта, впалъ въ фанатизмъ другого рода — въ служеніе отвлеченному религіозному идеалу, въ безцѣльное построеніе богословскихъ абстрактовъ. Современники и ближайшее потомство, дѣйствительно, называли Данте богословомъ по преимуществу («theologus»), однако въ богословіи Данте не было ничего туманнаго, строго отрѣшеннаго отъ человѣческой жизни, не было ничего общаго съ священнымъ экстазомъ какого нибудь элевзинскаго гіерофанта. Въ Беатриче Портинари поэтъ изображаетъ не одну строго замкнутую, ни къ чему другому непричастную богословскую науку, но скорѣе богословіе, примиренное съ философіей, или — еще точнѣе, философскую истину, возведенную на степень религіознаго идеала. Напрасно думаютъ, будто эта противоположность между двумя способами открытія высшихъ психическихъ истинъ — противоположность между философіей и религіей — принадлежитъ къ числу особенностей, характеризующихъ наше время. Конечно, средневѣковая философія говорила еще христіанскимъ языкомъ, но при своемъ стремленія — найти истину самостоятельнымъ путемъ, хотя-бы и въ связи съ религіей — она становилась въ рѣзкій разладъ съ господствующей церковью. Въ тринадцатомъ вѣкѣ особенно рѣшительное вліяніе на богословскіе вопросы имѣла аристотелевская философія, въ томъ видѣ, какой сообщилъ ей испанскій арабъ — Ибнъ-Рошдъ (Аверроэсъ). Долгое время аверронстовъ преслѣдовали, какъ опасныхъ еретиковъ, и въ фрескахъ четырнадцатаго вѣка Аверроэсъ все еще изображенъ, какъ главный представитель безвѣрія. Уже во второй половинѣ четырнадцатаго столѣтія мы находимъ перипатетическую философію, лишенную аверроизма и примиренную съ религіей, у великихъ церковныхъ учителей, какъ у Альберта Кельнскаго, Ѳомы Аквино и Вильгельма Дуранти. тогда какъ нашъ поэтъ, по всей вѣроятности, держался принциповъ аверроизма. Такимъ образомъ, эта честная попытка примирить философскія данныя съ положеніями богословской науки и вызвала въ «Божественной Комедіи» тотъ чудный образъ просвѣтленной Беатриче, въ которомъ религіозная истина сливается въ одно гармоническое, лучезарное цѣлое съ результатами науки. Скажутъ, пожалуй, что это — мечта, pium desidenum поэта; да, но мечта высокая, гуманная въ лучшемъ значеніи слова. Какъ много бы выигралъ прогрессъ человѣчества, если бы этотъ роковой дуализмъ между философіей и теологіей быль, наконецъ, побѣжденъ человѣческими мозгами, если бы, наконецъ, человѣчеству позволительно было стремиться къ одному цѣльному, свѣтлому нравственному идеалу?… Но если Данте отнесся съ суровымъ протестомъ къ католицизму — что непосредственно вытекало изъ его мистическаго міровоззрѣнія-то это вовсе не значитъ, какъ думаютъ нѣкоторые, чтобъ нашъ поэтъ могъ быть причисленъ къ первымъ людямъ реформаціоннаго религіознаго движенія! могъ быть назвавъ протестантомъ въ тѣсномъ смыслѣ. Конечно, у него самъ папа является еретикомъ (Адъ, XI, 7), конечно также, Данте былъ рѣшительнымъ противникомъ папской непогрѣшимости и считалъ соединеніе свѣтской и духовной власти въ рукахъ папы источникомъ всѣхъ бѣдствій для человѣчества, но въ то-же время поэтъ защищалъ идею о единствѣ и универсальности церкви, противъ сепаратистскихъ тенденцій, напр., Дольчина (Адъ, XXVIII, 55), альбигойцевъ и всѣхъ другихъ еретиковъ. Поэтому нѣтъ никакого основанія считать Данте предшественникомъ Гусса и Лютера, какъ еще въ срединѣ шестнадцатаго вѣка рѣшился заявить Флакціи Иллирикъ, назвавшій Данте однимъ изъ провозвѣстниковъ евангелической истины. Въ наше время вѣрующіе лютеране тоже вздумали навязывать ему ни за что, ни про что свои религіозныя убѣжденія. Всѣ такія заявленія мы, разумѣется, относимъ къ совершенно бездоказательнымъ иллюзіямъ, и думаемъ, что Данте одинаково далекъ и отъ фанатическаго папизма, и отъ узкаго, ортодоксальнаго піэтизма. Данте всего менѣе человѣкъ секты, мелкаго обособленнаго квакерства. Его мистическая церковь обнимала, организовала все человѣчество, какъ великое, неразрывное братство. Данте былъ христіанинъ, въ самомъ широкомъ и лучшемъ значеніи этого понятія. Для него задачи была вовсе не въ томъ, чтобы человѣчество пріобщалось sub utraque forma или столько-то разъ отчитывало Ave Maria, но чтобы они было и но духу, какъ по формѣ, похоже на общину, сплоченную нравственной солидарностью Роль Данте была не сепаратистская, но организаторская.

Точно тѣмъ же характеромъ отмѣчены и политическія убѣжденія великаго поэта.

Политическій протестъ Данте, по отношенію къ общественнымъ порядкамъ того времени, выразился въ его монархическихъ тенденціяхъ. При страшныхъ потрясеніяхъ и смутахъ, которымъ не било конца въ вольной флорентійской республикѣ, которыя прямо вытекали изъ этого неуклюжаго общественнаго строя въ итальянскихъ средневѣковыхъ республикахъ, такія тенденціи были не только строго-логичны, но и строгонеобходимы. Дайте былъ прежде всего горячій патріотъ; но родимой его была не изгнавшая, обнищавшая его Флоренція — этотъ жалкій пригонъ себялюбиваго своелюдства, гдѣ привольно самодурствовали всякіе черные и бѣлые, Черки и Донати, гвельфы и гибеллины. Нѣтъ, родиной нашего поэта была вся эта несчастная, «скорбная» (l’umile) Италія, унижаемая и помыкаемая цѣлымъ роемъ тирановъ (Purg. II), наполнявшихъ ее кровью и слезами, и еще задолго ли Филикайя, до Леопарди душа великаго поэта-патріота выливалась потрясающимъ гимномъ, при мысли о безконечныхъ страданіяхъ его отечества {Purg. VI, 76—78: «Ahi serva Italia, di dolore ostello.

Nave senza nocchiero in gran tempesta,

Non donna di province, ma bordello.»}.

Страданія эти поэтъ приписываетъ именно безначалію, повсемѣстному общественному разладу, раздорамъ мелкихъ, сидѣвшихъ по итальянскимъ городамъ династовъ. По его мнѣнію, Италія — эта со всѣхъ сторонъ обуреваемая ладья — нуждалась въ рукѣ сильнаго кормчаго. Искать этой сильной помою у какого нибудь изъ многаго множества мелкихъ итальянскихъ тирановъ — нечего было и думать. То были люди маленькіе, темные, погрязшіе въ мелкихъ взаимныхъ усобицахъ, хотя въ первой пѣсни Ада поэтъ и возлагаетъ довольно смѣлыя надежды на какого-то великаго Пса (Veltro), въ которомъ многіе узнаютъ Кана-Гранде делла Скала, синьора веронскаго; но что могло быть просто поэтической любезностью на тотъ радушный пріемъ, который былъ оказанъ геніальному изгнаннику въ Веронѣ. Нельзя было также надѣяться, чтобы какая нибудь изъ итальянскихъ республикъ, въ особенности флорентійская, могла со временемъ подняться до прочной государственной и національной стройности. Съ этой стороны надежды были всего слабѣе, несбыточнѣе, и толковать какому нибудь Корсо Донати или другому изъ множества флорентійскихъ демагоговъ и коноводовъ о государственной идеѣ или національной чести — значило тоже, что поучать бандита гуманности. Эти люди ничего не знали и не хотѣли знать, кромѣ своихъ частныхъ интересовъ, своего привычнаго кружка, сбояхъ личныхъ симпатій и пожеланій. Впослѣдствіи — вскорѣ послѣ смерти великаго изгнаннаго поэта — нашлись, правда, люди, думавшіе наэлектризовать эту бездушную партіонную среду своимъ собственнымъ фанатизмомъ и яростной нѣжностью въ классическимъ идеаламъ, но плачевный конецъ Колы Ріенци, этого жалкаго «народнаго трибуна», думавшаго создать демократическую республику въ убѣжищѣ мрачнаго, окоченѣвшаго клерикализма, — этотъ грустный конецъ ясно но казалъ, чего можно ожидать отъ эксцентриковъ, ребячески лелѣящихъ погибшіе и невоскресимые идеалы. То были, пожегъ быть, первыя времена мадзинизма. Забавно слышать, какъ нѣкоторые недальновидные политики стараются защитить извѣстную несостоятельную тенденцію честностью и энергіей главнаго ея представителя. Можно быть вполнѣ честнымъ человѣкомъ и яростнымъ фанатикомъ, а вѣдь извѣстно, что еще нигдѣ и никогда фанатизмъ и ярость не закладывали прочныхъ основъ государственной и общественной жизни.

Егли античная республика была невоскресима въ Италіи дантевской эпохи, то на папскую курію для итальянскаго патріота и политическаго дѣятеля надежда были плохи во всѣ времена, хотя даже на нашей памяти въ Италіи образовалась такъ называемая новогвельфская партія, мечтавшая поставить св. отца — то есть воплощенную корысть, себялюбіе и мелкодушіе — во главѣ національнаго движенія Италіи. Новые гвельфы, слѣдовательно, оказались ничуть по умнѣе и практичнѣе древнихъ. Не такъ судить о значеніи папскаго и вообще церковнаго режима флорентійскій поэтъ, котораго, однако, привыкли считать почемъ то — вѣроятно, по наслышкѣ больше — туманнымъ мистикомъ и богословомъ. Дли него церковь, какъ христіанская община, было, дѣйствительно, необходимымъ и божественнымъ институтомъ, но, по его крайнему убѣжденію, церковь должна быть строго отдѣлена отъ государства, свѣтская власть не должна сливаться съ духовною.

Независимость государства отъ церкви и наоборотъ, полнѣйшая автономія ихъ въ предѣлахъ свое то дѣйствія, стройная, безпомѣшная и въ то-же время солидарная организація обѣихъ сферъ для мира и счастья человѣчества — вотъ голосъ Данте, заявленный своему времени, исторій и потомству. Какъ не похожъ Данте въ этомъ отношеніи на дѣйствительныхъ средне вѣковыхъ логистиковъ, съуживавшихъ жизнь до границъ своей односторонней идеи. У Ѳомы Аквино государство является слугою церкви и церковныхъ интересовъ. Глава государства долженъ повиноваться папѣ, какъ самому Христу, и если онъ злоупотребляетъ своею властью или, выражаясь языкомъ того времени, «грѣшитъ» (ratione peccati), то папа имѣетъ право призвать его къ своему трибуналу и наказать, какъ онъ того заслуживаетъ. А между тѣмъ, Ѳома Акиино считался еще однимъ изъ самыхъ либеральныхъ средневѣковыхъ мыслителей. Онъ допускаетъ даже, что оскорбленный народъ можетъ низложить своего деспота, и такимъ образомъ дѣлаетъ свѣтскую власть отвѣтственною и передъ націей, и передъ духовнымъ трибуналомъ.

Такимъ образомъ, мѣстныя условія не давали Данте никакого матеріала для построенія такой государственной идеи, которая, по его мнѣнію, способна была бы создать честную будущность для его отечества. Въ подобныхъ случаяхъ люди горячей, неотступной мысля строятъ свои собственные идеалы, принимаются возводить, путемъ логическихъ выводовъ, свою собственную систему. Эту свою политическую систему Данте развилъ въ латинскомъ трактатѣ, написанномъ подъ заглавіемъ «De Monarchia» (о монархіи), причемъ, разумѣется, великія историческія традиціи служили для автора точками спора. Тѣмъ не менѣе система эта была непосредственнымъ продуктомъ его характеристическаго міровоззрѣнія. Всюду преслѣдуемый антагонизмомъ, разладомъ, дисгармоніей, Данте, весьма естественно, стремится, тяготятъ къ единству, согласію, гармоніи… «Все существенное», разсуждаетъ онъ въ своей книгѣ о монархіи, — «цѣльно и едино, а что едино, то, по большей части, и хорошо. Единство есть корень добра, точно такъ-же, какъ множество — корень зла». Демократія, олигархія и тираннія, по мнѣнію Данте, дѣлаютъ человѣка рабомъ, потому что вліятельныя лица возводятъ свою прихоть на высоту закона и заставляютъ поклоняться этой прихоти другихъ согражданъ. Напротивъ, монархія есть легальный государственный порядокъ, такъ какъ, по самому ея свойству, короли являются не господами, но блюстителями закона и, путемъ закона хотя и заправляютъ обществомъ, однако въ сущности только служатъ его цѣлямъ, и потому оно существуетъ ради самого себя, оно свободно.

Дѣйствительныя цѣли человѣчества, говоритъ авторъ далѣе, достижимы только въ мирѣ, а миръ возможенъ только при порядкѣ. Для первой цѣли существуетъ каждое отдѣльное государство, само по себѣ, для второй — всемірная монархія, какъ государство государствъ. Въ каждомъ народѣ государственный строй складывается сообразно съ характеромъ и исторической жизнью этого народа, сосредоточиваясь въ высшемъ органѣ закона — въ королѣ. Всѣ отдѣльныя государства, съ ихъ верховными представителями, связываются въ одинъ солидарный организмъ универсальной монархіи, съ императоромъ во главѣ. Онъ представляетъ собою руководящіе, всѣмъ общіе принципы справедливости. Эта идея универсальной монархіи, безъ всякаго сомнѣнія, была внушена Данте воспоминаніемъ о счастливыхъ временахъ римскаго цезаризма, представители котораго, императоры германскіе, продолжали существовать и въ его время. Такомъ образомъ, въ лицѣ императора идеалистъ-гибеллинъ видѣлъ осуществленіе своей завѣтной политической мечты, имѣвшей въ виду объединеніе не одной только Италіи, но всего человѣчества.

Но особенно великъ является Данте въ своемъ поэтическомъ произведеніи «Божественной Комедіи», начатой въ пору зрѣлой возмужалости поэта. Вотъ какимъ образомъ соотечественникъ Данте Маріотти объясняетъ происхожденіе и главную идею геніальной поэмы: «Уже въ первое время изгнанія поэтъ желалъ дать исходъ своему нравственному негодованію въ сочиненіяхъ, такъ какъ это было послѣднее оружіе, которымъ имъ могъ быть еще опаснымъ своимъ подругамъ. Онъ задумалъ такое произведеніе, въ которомъ могъ бы поименно заклеймить своихъ враговъ вѣчнымъ позоромъ. Если даже и допустить, что первоначальная мысль опоэтизировать христіанскія представленія о мірѣ вѣчности была внушена нѣкоторыми легендами и fabliaux французскихъ средневѣковыхъ поэтовъ (напр. стихотворной легендой Гудана: La Voye ou la Songe d’Eufer), тѣмъ не менѣе оригинальность идеи неоспоримо остается за Данте.» Первая часть поэмы (Адъ), начатая въ началѣ изгнанія, почти исключительно посвящена политикѣ того времени, но, какъ и двѣ прочія части (Чистилище и Рай), до того изобилуетъ различными аллегорическими, философскими, метафизическими представленіями, что Дайте, болѣе, чѣмъ какого нибудь другого поэта, необходимо изучать въ связи съ исторіей и культурой того времени, безъ чего онъ дѣлается отвлеченнымъ, непонятнымъ и скучнымъ. Въ началѣ «Ада» поэтъ теряетъ дорогу въ мрачномъ, безвыходномъ лѣсу. Предъ нимъ поднимается высокая гора, но три звѣря заграждаютъ ему всходъ на нее и гонятъ назадъ. Является тѣнь Виргилія и говорить ему, что онъ избралъ не настоящій путь, что самъ онъ Виргилій, проведетъ его другою стезею, такъ какъ это поручено ему небесною Беатриче. Весь этотъ разсказъ имѣетъ аллегорическій смыслъ. Лѣсъ есть состояніе грѣха и заблужденія, въ которомъ безъисходно блуждаетъ Данте, какъ представитель человѣчества вообще и, наконецъ, подходитъ къ подножію гори, означающему начало спасенія. При первомъ порывѣ къ лучшему, онъ сидится взобраться на грудную гору правды и добродѣтели, по страсти его, символически представленныя въ видѣ трехъ звѣрей, гонятъ его въ прежнюю грѣховную темноту. Барсъ изображаетъ похотливость (обыкновенный порокъ въ молодыхъ лѣтахъ), левъ — есть гордость возмужалаго человѣка, волчица — ненасытная корысть. Только труднымъ обходнымъ путемъ — путемъ покаянія — высшая нравственная цѣль становится достижимою для человѣка. Въ первой части пути руководить имъ еще можетъ человѣческій разумъ и наука (Виргилій), но въ концѣ пути необходима помощь высшаго знанія, подкрѣпленнаго божественнымъ откровеніемъ (Беатриче), тогда какъ Лючія, являющаяся съ мольбою къ Беатриче, изображаетъ просвѣщающую небесную благодать (gratia perficiens).

Итакъ, руководимый Виргиліемъ, т. е. моральной философіей, Данте проходитъ по всѣмъ кругамъ ада, видитъ страшныя истязанія падшихъ душъ, всю мерзость караемаго нравственнаго безобразія. Чревоугодники мучатся холоднымъ, тяжелымъ дождемъ и градомъ, грязными потоками воды, заражающими зловоніемъ всю землю, сладострастіе кружится въ дикомъ ураганѣ, злость погружается въ кипящую смолу, льстецы помѣщены въ нечистую, смрадную лужу и т. д.

Затѣмъ начинается подъемъ на гору Чистилища. Ступени горы, въ обратномъ смыслѣ, соотвѣтствуютъ кругамъ или вертепамъ (bolge) преисподней. У воротъ земного рая Виргилій говоритъ Данте, что отсюда онъ не можетъ служатъ ему вожатымъ и что его мѣсто должна заступить Беатриче. Предъ появленіемъ ея, открывается, великолѣпная, отрадная картина. Небесный лѣсъ умѣряетъ ослѣпительный блескъ горнихъ сферъ, невыносимый для глазъ смертнаго. На всѣ разспросы поэта о замѣчаемыхъ по пути явленіяхъ (семь свѣтозарныхъ люстръ) Виргилій, т. е. человѣческая мудрость молчитъ, потому что не можетъ проникнуть въ смыслъ этихъ божественныхъ тайнъ. Наконецъ, въ тучѣ цвѣтовъ, съ головой, покрытой бѣлымъ покрываломъ и увѣнчанной масличною вѣтвію, появляется Беатриче, т. е высшая наука богопознанія, и вслѣдъ затѣмъ начинается странствованіе поэта но небеснымъ свѣтиламъ. Таково въ немногихъ словахъ содержаніе этой грандіозной поэмы, въ которой полно и гармонически вылилось все, чѣмъ могла и должна была волноваться душа свѣтлаго и нравственнаго человѣка средневѣковой эпохи. То была честная и геніальная попытка указать своему времени — времени грубаго и мелкаго матеріализированья — на высшіе и болѣе чистые и высокіе общественные идеалы, и въ этомъ отношеніи идеализмъ Данте былъ логически необходимъ и практиченъ. Въ каждомъ аллегорическомъ образѣ, въ каждой метафорѣ у него такъ и пробиваетъ завѣтная дума горячаго патріота и честнаго общественнаго дѣятеля. Данте — поэтъ мыслитель по преимуществу, а о многихъ ли сыновьяхъ Аполлона — живыхъ и мертвыхъ — можно сказать то-же съ одинаковой справедливостью?…

БОЖЕСТВЕННАЯ КОМЕДІЯ

Данте Алигіери.

ПѢСНЬ ПЕРВАЯ.

СОДЕРЖАНІЕ

Лѣсъ. — Поэтъ теряетъ дорогу. — Три звѣря заграждаютъ ему путь къ вершинѣ таинственной гори. — Тѣнь Виргилія приготовляетъ Данте къ путешествію чрезъ область вѣчности.

1. На полпути всей жизни одинокой

Въ какой-то я дремучій лѣсъ вступилъ

И потерялъ дороги слѣдъ широкой.

4. Ахъ! этотъ лѣсъ такъ дикъ и страшенъ былъ,

Что у меня нѣтъ словъ для выраженья, —

Я въ памяти весь ужасъ возбудилъ!

7. Такъ смерть горька въ предсмертныя мгновенья,

Но тамъ свое блаженство я узналъ.

Скажу сперва про разныя видѣнья.

10. Не знаю, какъ я въ эту дебрь попалъ:

Взоръ утомленъ дремотой былъ жестокой,

Когда свой путь прямой я потерялъ.

13. Иду въ глуши безмолвной и широкой,