На море

ГЛАВА I

Мне исполнилось всего шестнадцать лет, когда я убежал из родительского дома и стал матросом. Я убежал не потому, что был несчастлив в семье; я покинул, напротив, добрых и снисходительных родителей, сестер и братьев, которые любили меня и долго оплакивали после отъезда. С самого нежного детства своего чувствовал я влечение к морю, жаждал видеть океан и все его диковинки. Надо полагать, что чувство это было у меня врожденное, потому что родители никогда не потакали моим морским влечениям; они, напротив, употребляли все усилия, чтобы отговорить меня от моего намерения, и предназначали меня совсем к другой профессии. Я не слушал, однако, ни советов отца, ни просьб матери, которые производили на меня совсем противоположное впечатление и не только не гасили страсти моей к бродячей жизни, но заставляли с еще большим рвением добиваться желанной цели.

Не могу припомнить, с чего, собственно, началась у меня развиваться эта страсть; зародыш ее гнездится далеко-далеко в первых впечатлениях моего детства. Я родился на берегу моря; ребенком сидел целыми часами у океана, не спуская глаз с развевающихся белых парусов на лодках и с высоких стройных мачт, видневшихся далеко на горизонте. Как же было мне не любоваться этими судами, полными силы и грации? Как было не желать попасть на какое-нибудь из этих движущихся зданий, которые могли дать, мне возможность уплыть далеко по этой прозрачной и голубой поверхности моря?

Позже мне попадались в руки книги, где говорилось о волшебных странах и необыкновенных животных, о странных людях и любопытных растениях, о пальмах, смоковницах, бананах, исполинских баобабах и других диковинках. К довершению всего у меня был еще дядя, старый капитан коммерческого судна, лучшим занятием которого было собирать вокруг себя племянников и рассказывать им о своих путешествиях. Сколько длинных зимних вечеров провели мы, сидя у огня и слушая рассказы о приключениях на земле и море, об ураганах и кораблекрушениях, о длинных переездах в беспалубных лодках, о встречах с пиратами и битвах с индейцами, о добыче китов, которые были больше домов, о кровавой борьбе с акулами и медведями, с львами и волками, с крокодилами и тиграми. Дядя сам участвовал во всех этих приключениях или, по крайней мере, говорил, что участвовал, что для восторженных слушателей его было решительно все равно. Нечего удивляться поэтому, если после таких рассказов родительский дом показался мне тесным, а будничная жизнь скучной, если я, не будучи в силах противиться овладевавшей мною страсти, убежал в один прекрасный день, чтобы отправиться в море. Некоторые капитаны, к которым я обратился, отказались взять меня, зная, что родители мои не желают этого, а с ними-то мне и хотелось больше всего ехать, так как добросовестное их отношение к делу могло служить залогом хорошего обращения со мной. Отказ их заставил меня обратиться к другим, и в конце концов я нашел-таки человека менее щепетильного, который согласился принять меня к себе юнгой; он знал, что я убежал из родительского дома, и тем не менее принял меня и назначил мне день и час своего отъезда.

Я пунктуально исполнил приказание и явился в назначенный час, и прежде чем дома могли заметить мое исчезновение и начать поиски, судно распустило свои паруса, и о преследовании не могло быть и речи. Не прошло и двенадцати часов пребывания на борту, или вернее двенадцати минут, когда страсть моя к морю прошла окончательно. Я был готов на все, чтобы вернуться на твердую землю! Со мной сделался страшный приступ морской болезни, и я думал уже, что умираю. Морская болезнь ужасная вещь даже для пассажира первого класса, который помещается в прекрасной каюте и пользуется прекрасным уходом. Но как бывает это тяжело такому мальчику, каким был я, с которым грубо обращается капитан, которого бьет боцман, над которым смеется экипаж и какой экипаж! К счастью, болезнь эта проходит тем скорее, чем сильнее ее приступ, и дня через два я мог уже встать и ходить.

Капитан был человек злой и грубый, боцман непомерно жестокий, и я нисколько не преувеличиваю, говоря, что экипаж состоял из одних бандитов. Капитан был не только груб по своей природе, он становился свирепым, когда был пьян или сердился, а не проходило дня, чтобы он не был пьян или не сердился. Горе тому, кто имел тогда дело с ним, а особенно мне! Ибо гнев свой он вымещал всегда на существах слабых и не умевших дать ему отпор.

Это был человек коренастого телосложения, с правильными чертами лица, круглыми, жирными щеками, с выдающимися глазами и слегка вздернутым носом — одно из тех лиц, которыми пользуются для изображения на картинах добродушных типов и вид которых внушает вам мысль о веселом и открытом характере. Такие лица очень обманчивы, и за ними скрывается самое циничное вероломство и жестокий, бешеный характер. Боцман был достойный двойник своего капитана; между ними была только та разница, что первый никогда не пил. Дружба между ними была самая тесная. Утром, когда капитан был пьян, боцман терпеливо выносил его оскорбления и ни малейшим противоречием не нарушал своих отношений к нему. Верный пес шкипера, которому он, по выражению матросов, лизал сапоги, превосходил его своей жестокостью и, когда тот говорил: «Бей!», он кричал: «Добивай»!

Был у нас еще третий офицер, не имевший, впрочем, никакого значения; затем плотник, страшный пьяница, с красным и распухшим носом, большой приятель капитана; толстый негр, исполнявший обязанности повара и эконома, отвратительное существо, вид и характер которого были такого дьявольского свойства, что давали ему полное право занять место в одной из кухонь преисподней. Как упрекал я себя за то, что лишился нежной любви родителей и общества своих друзей и братьев! Как ненавидел я своего бедного дядю, старого морского волка, соблазнившего меня своими рассказами! Но к чему были теперь все эти упреки! Они пришли слишком поздно, и я должен был сносить то существование, какое я себе сам устроил. Капитан дал мне подписать условие, которого я не читал и которым я обязался оставаться у него лет пять в качестве юнги. Пять лет рабства, пять лет полной зависимости от человека, который мог бранить меня, давать мне пощечины, бить меня, заковывать даже в цепи! И никакой возможности избавиться от этой ужасной перспективы! Увлеченный мечтами об океане, я подписал условие и тем безапелляционно связал себя; капитан сказал мне это, а боцман подтвердил. Попробуй я бежать, и я становился дезертиром, которого могли поймать и подвергнуть налагаемому в этих случаях наказанию. Даже иностранный порт и тот не мог служить мне убежищем.

Не могу передать всех жестоких и возмутительных поступков по отношению ко мне! Даже сон — и в том мне было отказано! У меня не было ни матраса, ни гамака; я не захватил с собой никакой одежды, кроме школьного костюма и фуражки, надетых на мне. Ни денег, ни багажа, ничего у меня не было. Все койки были заняты, а на некоторых спали по два человека; матросы были так бессердечны, что не позволяли мне спать на сундуках, стоявших возле их коек, не позволяли ложиться и на полу, который был совсем мокрый от умыванья, а местами весь покрыт плевками. В одном из уголков палубы было местечко, где никто не потревожил бы меня, но там было ужасно холодно, а у меня не было никакого одеяла, кроме моей одежды, постоянно пропитанной водой. Я дрожал и не мог заснуть, а потому перебирался на порожний сундук, но хозяин его, самым грубым образом сбрасывал меня с него на пол. Я был рабом не только старших, но всего экипажа включительно до «Snowball» (снежный ком), как звали ужасного негра. Я чистил сапоги капитану и боцману, я полоскал бутылки на кухне и был посыльным у матросов. О, я был хорошо наказан за свое непослушание, радикально излечен от своей страсти к морю!

ГЛАВА II

Я долго переносил молча это ужасное существование. К чему было жаловаться? Да и кому? У меня никого не было, кто пожелал бы выслушать меня; все, окружавшие меня, были равнодушны к моим страданиям, и никто из них не выказывал стремления облегчить мою участь или замолвить слово в мою пользу. Неожиданное обстоятельство, случившееся по прошествии некоторого времени, помогло мне, наконец, приобрести покровительство одного из матросов, который, не имея возможности остановить грубости капитана, все же был настолько силен, что мог защитить меня от возмутительного обращения своих товарищей. Матроса этого звали Бен Брас. Не своим заслугам обязан я, само собой разумеется, покровительству Бена; не было это также следствием и нежной симпатии, ибо сердце его давно уже потеряло всякую чувствительность. Сам на себе испытал он жестокое обращение, и несправедливость сделала его черствым по отношению к другим; его грубые манеры и суровый вид были следствием перенесенных им страданий, хотя в глубине души его таилась большая доза доброты и сострадания.

Прекрасный моряк был этот Бен Брас, лучший матрос на борту судна, чего не отрицали товарищи его, несмотря на то, что один или два из них могли даже соперничать с ним. Надо было видеть его, когда он во время шторма взбирался по вантам, чтобы взять брамселя на гитовы! Прекрасные густые и вьющиеся волосы его развевались по ветру, лицо, полное энергии, дышало спокойствием и отвагой, как бы вызывая бурю на борьбу с собой. Он был высокого роста и пропорционального сложения, гибкий и скорее жилистый, чем мускулистый, с целой массой каштановых волос на голове, потому что он был молод и годы не успели еще разредить и обесцветить его роскошной шевелюры. Выражение лица его, коричневого от ветра и солнца, было честное и доброе, несмотря на его старание казаться суровым, и, как это ни странно для моряка, не имеющего вообще времени бриться, на нем не было ни бороды, ни усов. Никогда, даже в праздники, не надевал он ничего другого, кроме синей блузы, плотно прилегавшей к его телу и обрисовывавшей пропорциональные контуры его бюста и рук. Скульптор пришел бы в восторг от смелых и чистых линий его шеи, от широкой и здоровой его груди, которая, к сожалению, как у всех матросов, была испорчена татуировкой, которая виднелась и на его мускулистых руках в виде якоря и двух соединенных сердец, пронзенных стрелой, двух ВВ и множества других инициалов. Таков-то был мой друг Бен Брас, и вот по какому случаю он стал моим покровителем.

Вскоре после моего прибытия на борт судна я, к удивлению своему, заметил, что половина экипажа состоит из иностранцев. Это очень удивило меня; я всегда думал, что экипаж английского судна должен состоять из людей, родившихся в одном из королевств Великобритании, а между тем на «Пандоре» были французы, испанцы, португальцы. Один из американцев, по имени Бигман-толстый (то есть человек), заслуживает особого упоминания. Имя его шло ему, как нельзя лучше; это был человек толстый и коренастый, грубый телом и духом, с лицом свирепым и обрамленным бородой, которой позавидовал бы любой пират. Будучи сварливого нрава, он всегда находил случай придраться к чему-нибудь и наделать шума, но в общем это был человек мужественный, хороший моряк, принадлежавший к числу тех трех, которые могли соперничать с Беном Брасом и пользовались, как и он, правом бить других и заступаться за товарищей.

Совершенно невольно и сам не зная этого, я сделал что-то такое, чем оскорбил американца; это была, наверное, какая-нибудь безделица, но Бигман мстил мне за нее при всяком удобном случае. В один прекрасный день он даже ударил меня по лицу; Бен, находившийся поблизости, возмутился такой жестокостью и, вскочив со своего гамака, бросился на Бигмана и нанес ему страшный удар кулаком по подбородку. Американец покачнулся и упал на один из сундуков, но тотчас же оправился и вышел на палубу, а за ним и мой защитник; между ними начался поединок, за которым с интересом следили матросы. Что касается лиц начальствующих, то они не вмешивались в эту ссору. Боцман подошел ближе и любовался зрелищем, а капитан остался на своем месте, нимало не заботясь о том, чем все это кончится. Такое отсутствие дисциплины меня крайне удивило, да на"Пандоре", и помимо этого, много происходило удивительных для меня вещей.

Поединок кончился тем, что Бигман оказался весь избитым; все лицо его сделалось синевато-черным, и в конце концов он упал, как бык, подкошенный смертельным ударом, и признал себя побежденным.

— Довольно на сегодня, не правда ли? — крикнул Бен Брас. — Не смей, говорю тебе, и пальцем тронуть мальчика; я всякий раз отплачу тебе вдвое. Мальчик этот такой же англичанин, как и я, он слишком много переносит от других, чтобы сын краснокожего осмеливался еще оскорблять его. Запомни мои слова! Да и вы все там, — прибавил Бен, обращаясь к товарищам, — не троньте его, не то будете иметь дело со мной.

С тех пор никто не смел тронуть протеже Бена, и положение мое значительно улучшилось. Мне давали полную порцию пирога и всего остального, позволяли спать на сундуке, а один из матросов, желая заслужить уважение Бена, подарил мне старое одеяло; другой дал мне нож с привязанным к нему шнурком, вместо цепочки, чтобы я мог надевать на шею. Все, одним словом, старались дать мне что-нибудь необходимое, так что я скоро ни в чем не терпел нужды.

Всякий, отправляясь в плавание, запасается известным количеством одежды, тарелками, ножом, вилкой, стаканом и всем необходимым, но я в поспешном бегстве своем из родительского дома отправился с пустыми руками и не взял с собой ни единой вещи, даже рубашки. Можете судить, в каком ужасном положении я был, пока оно не изменилось, благодаря покровительству Бена. Скоро новое происшествие увеличило мою признательность, усилив в свою очередь и расположение ко мне моего покровителя. С тех пор мое положение на судне еще более улучшилось, потому что заступничество за меня Бена Браса еще более подтвердилось. То, о чем я сейчас расскажу, часто случалось и до меня, да, вероятно, будет еще случаться до тех пор, пока закон не ограничит слишком произвольной власти капитанов коммерческих судов. Большинство шкиперов воображает себя вправе самым жестоким образом обращаться со своими подчиненными, пользуясь полной безнаказанностью; жестокость их ограничивается только терпением их жертв и покорностью их своей судьбе. Матросам с независимым, смелым характером нечего бояться своих начальников, но робкие и слабохарактерные страшно страдают под гнетом жестокого капитана. Вынужденные постоянно работать, удрученные усталостью, от которой они едва не умирают, избиваемые за малейшую провинность, а иногда и без всякой причины. С ними обращаются как с рабами, сохранением жизни которых никто не интересуется. Никто не отрицает того, что власть капитана должна быть сильнее власти начальника завода или директора какого-нибудь предприятия; от этого зависит безопасность судна; но нельзя допускать полной безответственности за превышение власти и чрезмерное злоупотребление ею. Капитан, поддерживаемый своими помощниками, пользуется преимуществами своего материального положения и ужасом, который он внушает экипажу, особенно тем, кто имеет за что пожаловаться на него, а потому всегда может одержать верх над жертвой своей жестокости, которая не посмеет рассказать о своих страданиях из боязни не только не получить правосудия, а, напротив, вдвойне поплатиться впоследствии за свой неосторожный поступок.

ГЛАВА III

Самое трудное для начинающего свою морскую карьеру — это данное им обязательство взбираться на мачты. Снисходительный капитан позволил бы, конечно, новичку бороться постепенно с головокружением, которое делается с ним, когда он взбирается по вантам и посылал бы его сначала не выше марс-стеньги; он дал бы ему время привыкнуть держаться руками и ногами за снасти и несколько раз позволил бы ему пролезать через собачью дыру в марсе, вместо того, чтобы принуждать его спускаться по подветренным вантам. Мало-помалу головокружение прошло быу него, и тогда ему можно было бы запретить пролезать через собачью дыру, а, напротив, заставлять подыматься до бом-брамселя и так далее. Так поступил бы капитан гуманный, но, увы, таких очень мало.

Не прошло двух недель со времени нашего удаления от твердой земли, как капитан крикнул мне «aloft» . Если мне удалось взобраться на первые ванты, то лишь потому, что сам я страстно желал этого; еще до поступления своего на «Пандору» никогда не проходил я мимо наших яблонь, чтобы не влезть на них, и к тому же я понимал необходимость выучиться двигаться свободно среди всех снастей судна. К несчастью, я не мог поступать по своей собственной воле; два раза уже взбирался я на выбленки, пройдя через собачью дыру, добирался до грот-марса и хотел уже лезть дальше, но капитан и боцман всякий раз приказывали мне спуститься вниз и отправляться мыть их каюты, или чистить их сапоги, или исполнять какую-нибудь другую работу в этом роде. Я начинал замечать, что пьяница капитан не имеет никакого намерения обучить меня чему-нибудь из того, что должен знать моряк, что он просто-напросто взял меня, чтобы иметь раба, которого можно заставлять делать все что угодно, которого всякий может угощать пинками — и преимущественно он.

Такое решение капитана крайне огорчало меня; не потому, что я хотел остаться моряком: если бы в то время мы вернулись в Англию, весьма возможно, что нога моя не ступила бы больше на палубу какого бы то ни было судна. Но я знал, что мы отправились в далекое путешествие. Сколько времени могло оно продолжаться? Этого я не мог сказать. Предположив даже, что мне удастся бежать с «Пандоры», что станется тогда со мной в чужой земле, без друзей, без денег, когда я не имел никакого понятия ни о торговле, ни о чем-либо другом? Откуда нашлись бы у меня средства для возвращения в Англию? Будь я хорошим матросом, я мог бы предложить свои услуги за право проезда и вернуться к своей семье. Но я не мог этого сделать, и вот почему я был так огорчен невозможностью выучиться тому, чему я хотел.

Не знаю, откуда у меня взялась такая смелость, но только в одно прекрасное утро я подошел к капитану и насколько мог деликатнее стал упрекать его за неисполнение условий относительно моего обучения. В ответ на это он повалил меня на пол и так избил, что все тело мое покрылось синяками; последствием моей неосторожности было то, что он стал обращаться со мной еще хуже прежнего. Менее прежнего позволяли мне теперь взбираться на снасти и упражняться там в разных маневрах. Один только раз, вместо того, чтобы крикнуть мне «вниз!», меня заставили взбираться вверх и даже выше, чем я желал.

Воспользовавшись тем, что боцман и капитан отправились отдыхать, я вскарабкался на грот-марс, который матросы называют колыбелью — и не без основания, так как судно, паруса которого вздуваются ветром, раскачивается с одной стороны на другую или спереди назад, смотря по тому, какое движение сообщается ему ветром. Колыбель — самое удобное место на судне для того, кто любит уединение. Не заглядывая через края или через собачью дыру, вы не видите, что делается на палубе, а шум голосов, едва долетающий к вам, сливается со свистом ветра среди снастей и парусов. Я был невыразимо счастлив, когда мог провести несколько минут в этом уединенном местечке; удрученный пребыванием среди ужасного общества, возмущенный то и дело раздающимися проклятиями и руганью, я готов был отдать все на свете, чтобы мне разрешили хотя несколько минут отдыхать в этой воздушной колыбели; но тираны мои не давали мне ни покоя, ни отдыха. Боцман, например, находил какое-то особенное удовольствие в том, чтобы мучить меня; он догадался о моем пристрастии к грот-марсу и тотчас же решил, что из всех мест на судне он именно здесь-то и не позволит оставаться мне.

Забравшись в колыбель, я с наслаждением протянул усталые члены свои и несколько минут прислушивался к дыханию ветра, смешивавшегося с дыханием волн; легкое дуновение ветра освежало мне лицо и, несмотря на опасение уснуть на этой, ничем не окруженной платформе, я скоро перешел в царство снов, которые были далеко не очень приятны, что, я думаю, нетрудно понять. Сердце мое грызли сожаления, душа возмущалась оскорблениями и всем, что совершалось кругом меня, тело истомилось от непрерывной работы. Возможно ли было ждать прекрасных снов?

Мои, по крайней мере, были непродолжительны. Не прошло и пяти минут, как я был разбужен, но не голосом, звавшим меня, а жгучей болью от удара веревкой, которую нанесла мне чья-то сильная рука. Первого удара было достаточно, чтобы заставить меня вскочить, и я был уже на ногах, когда рука палача поднялась, чтобы ударить меня второй раз. Поспешность, с которой я вскочил, помешала веревке попасть в цель, и каково же было мое удивление, когда в человеке, наносящим мне удары, я узнал Бигмана!

Я знал, что он всегда был не прочь ударить меня, всегда храня в душе своей непримиримую ко мне ненависть, и встреться я с ним один на один в каком-нибудь уединенном месте, я бы не удивился, если бы он вздумал убить меня тогда. Но со времени данного ему Беном урока он был нем, как рыба, и хотя лицо его становилось мрачным при встрече со мной, он никогда и никаких оскорблений не позволял по отношению ко мне.

Почему же он осмелился напасть на меня, когда Бен был на палубе? Что могло так изменить его поведение? Неужели я чем-нибудь оскорбил своего покровителя, который за это предоставил меня мести этого ужасного бандита? Неужели Бигман вообразил себе, что никто не видит его с того места, где мы были? Но нет, такая вещь не могла прийти ему в голову. Я мог крикнуть, и Бен услышал бы меня; я мог, наконец, все рассказать ему потом, и он, наверное, отомстил бы за меня.

Все эти мысли быстро промелькнули у меня в промежутке между вторым и третьим ударом, от которого я также успел уклониться прыжком. Я заглянул в собачью дыру, надеясь увидеть оттуда Бена, но не увидел и хотел уже позвать его, когда в глаза мне бросились два человека, которые стояли, подняв головы вверх, и смотрели на грот-марс. Голос мой замер; я узнал круглое и ликующее лицо шкипера, а рядом с ним свирепое лицо боцмана.

Неожиданное нападение американца стало мне теперь понятно; дело было в тех других, а не в нем. Весь наружный вид капитана и его помощника показывал, что оба присутствовали при исполнении данных ими приказаний, а по дьявольскому выражению их лиц легко было понять, что они готовят мне какую-то новую пытку. К чему было звать Бена? Его сила была тут не при чем. Вздумай он только защитить меня, подать голос за меня, и эти люди, заставлявшие бить меня ради собственного удовольствия, приказали бы заковать его в цепи и даже имели право убить его, так как закон был на их стороне.

Он мог только присутствовать при моей пытке; я решил избавить его от этого зрелища и от опасности бороться со своими принципами; я поэтому молчал и ждал, что будет дальше.

— Проклятый увалень! Ленивая собака! — крикнул боцман. — Буди его, янки, веревкой! Храпеть среди бела дня! Хорошенько его, еще раз! Заставь его петь, мой милый!

— Нет, — прервал его капитан. — Заставь его карабкаться, янки! Гони его выше! Он любит взбираться высоко!.. Он хочет быть моряком, пусть же учится этому ремеслу!

— Превосходно! — отвечал боцман, злобно посмеиваясь. — Превосходно! Он сам этого хотел… Проветрим же его! Не робей, янки, заставь его карабкаться!

Бигман поднял веревку и приказал мне лезть вверх. Мне ничего не оставалось, как повиноваться. Поставив ноги на ванты марса, я схватился руками за выбленки и начал свое опасное восхождение нервными, неровными скачками, получая удары веревкой всякий раз, когда я останавливался. Бигман бил меня с бешенством; он старался заставить меня выстрадать возможно больше и достигал своей цели, так как узлы причиняли мне жгучую боль; мне ничего не оставалось, как двигаться вперед или подвергаться этой ужасной пытке, а потому я продолжал подыматься по вантам. Так добрался я до грот-стеньги. С каким ужасом взглянул я вниз! Подо мной была пропасть. Мачты, склонившиеся под напором ветра, не были больше в вертикальном положении; я висел в воздухе и ничего не видел, кроме искрящихся внизу волн.

— Выше! Выше! — кричал американец, вновь замахиваясь веревкой.

Выше! Боже мой! Но как это сделать? Надо мной тянулись снасти брам-стеньги — и никаких выбленок, никаких колец, куда бы я мог поставить ноги! Как быть?

Но мешкать мне не позволялось; грубое животное, следовавшее за мною по пятам, било меня по ногам, угрожая мне со страшными проклятиями не оставить на мне ни единого клочка мяса, если я не двинусь дальше. Я решил попробовать и, поместившись между снастями, с трудом дотянулся до брам-реи, где остановился, не будучи в состоянии двигаться дальше. У меня захватывало дыхание и сил оставалось лишь настолько, чтобы держаться за снасти. Над головой моей виднелась бом-брам-стеньга, у ног моих Бигман, с торжествующей улыбкой наблюдающий за моей агонией.

— Выше! — кричали капитан и боцман. — Выше, янки! Осталась еще бром-брам-стеньга!

Мне показалось, что я слышу голос Бена, который кричал:

— Довольно, довольно! Не видите вы разве, как это опасно!

Я взглянул искоса на палубу; там стояли матросы и о чем-то спорили, вероятно, обо мне. Я был слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание, да к тому же палач мой не давал мне времени опомниться.

— Ну же, ну! — кричал он. — Выше или, черт тебя возьми, лопнешь ты у меня под веревкой! Трус! Будешь ты подыматься или нет! Черрр…

Орудие пытки с небывалой еще силой опустилось на меня.

Подняться на бом-брам-стеньгу — вещь опасная даже для человека, привыкшего к таким упражнениям, но для новичка это положительно немыслимо. Передо мной ничего не было, кроме гладкой веревки, без малейшего узла, который мог бы служить мне точкой опоры… Одни только усталые руки мои должны были поддерживать тяжесть моего тела… ужасная перспектива! Но после этого мне некуда будет больше карабкаться, и тогда палачи мои будут удовлетворены; к тому же, мне не оставалось выбора, и я с отчаянной решимостью схватил веревку и продолжал свое восхождение.

Я был уже на полдороге и вот-вот мог уже схватиться за рею, когда силы оставили меня окончательно; голова моя закружилась, сердце замерло, пальцы разжались, и я почувствовал, что падаю… падаю, и у меня захватывает дух. Сознание мое сохранилось, однако, вполне; я видел пропасть, я был уверен, что утону или разобьюсь о поверхность воды… Я долетел до волн и погрузился глубоко в море… Мне показалось, однако, что я не прямо с бом-брам-стеньги упал в воду… на пути моем будто встретилось какое-то препятствие, изменившее направление моего падения. Я не ошибся, как это я узнал после; я упал сначала на большой парус, надутый ветром, и отскочил от него, как мяч, что уменьшило силу падения и спасло, таким образом мне жизнь; вместо того, чтобы упасть головой вниз, как я полетел в тот момент, когда веревка выскользнула из моих рук, я при встрече с парусом перевернулся в воздухе и погрузился в воду ногами.

Когда я всплыл на поверхность воды, то удивился, что жив еще. Сознание жизни было смутное; я чувствовал, что нахожусь в море. Я поднял глаза и заметил наше судно, удалявшееся в противоположную сторону от меня. Мне показалось, что на меня смотрят матросы с гакаборта и вантов, но судно все больше и больше удалялось от меня. Я хорошо плавал для мальчика своих лет, не был ранен и мог бороться с волнами, а потому и поплыл, действуя более инстинктивно, чтобы не погрузиться на дно, чем в надежде добраться до судна. Я оглядывался кругом, не увижу ли где-нибудь веревки, которую, я думал, мне должны были бросить матросы. Я ничего не увидел сначала, но затем, поднявшись на гребень волны, заметил какой-то круглый предмет, находившийся между мною и судном. Солнце светило мне прямо в глаза, но тем не менее я узнал, что это голова человека, плывущего ко мне; когда я приблизился, то узнал, что это покровитель мой Бен Брас. Увидев меня падающим в море, он перескочил через борт и поплыл ко мне на помощь.

— Хорошо, мой мальчик! Очень хорошо! — воскликнул он, приблизившись ко мне. — Мы плаваем, как утка, и не ранены, не правда ли? Держись за меня, если ты устал.

Я отвечал ему, что чувствую себя достаточно сильным и могу проплыть еще с полчаса.

— Превосходно! — сказал он. — Нам раньше этого бросят веревку! Эй, веревку! Досталось же тебе сегодня, бедное дитя! Повесить бы проклятых мерзавцев! Я отомщу за тебя, мой мальчик, не бойся! Эй, там на судне! — крикнул он. — Сюда веревку, сюда! О-го-го!

Судно повернулось и направилось в нашу сторону. Будь я один, как это я узнал после, такого маневра не последовало бы. Но Беном Брасом нельзя было пожертвовать безнаказанно; ни шкипер, ни боцман не осмелились предоставить его на волю судьбы и немедленно распорядились, чтобы экипаж подобрал нас. К счастью, ветер был не сильный, и море было спокойно, а потому мы скоро были на палубе, куда матросы втащили нас канатами.

Ненависть моих преследователей улеглась, по-видимому, так как до следующего утра я не видел ни того, ни другого. Мне позволили отдыхать весь остаток дня.

ГЛАВА IV

Странная вещь! С этого дня капитан и боцман стали менее жестоко обращаться со мной; не потому, конечно, чтобы натура их смягчилась или чтобы они чувствовали угрызения совести. Они просто-напросто заметили неблагоприятное впечатление, произведенное на весь экипаж их несправедливостью. Большинство матросов были друзьями или поклонниками Браса и не боялись вместе с ним осуждать жестокую игру, жертвой которой был я. Собравшись вокруг кабестана, все громко рассуждали о случившемся, и это не могло не дойти до ушей начальствующих; к тому же Бен, бросившись в море, чтобы помочь мне, приобрел еще новых друзей, потому что истинное мужество ценится даже такими грубыми людьми, какими были матросы, а любовь, которой он пользовался среди своих товарищей, внушала известную долю сдержанности нашим командирам. Он принял мою сторону, протестовал таким образом против отвратительного насилия надо мною, он приказывал Бигману спустить меня вниз, в то время, как начальствующие приказывали заставить меня подниматься вверх, и капитан, стоявший на палубе, делал вид, что не слышал его слов. Другой, в таком случае, подвергся бы строгому взысканию, но, благодаря Бену, никто не был наказан за то, что осмелился принять мою сторону, а напротив, как я уже сказал, со мною стали обращаться менее жестоко.

С этого времени мне разрешили участвовать вместе с матросами в разных маневрах и меня освободили от некоторой части грязной работы, какую я исполнял до сих пор. Один из матросов, голландец, тихое и простое существо, получил на свою долю часть моей работы, а с нею вместе и часть гнева, который капитан старался всегда излить на кого-нибудь.

Несчастное существо был этот голландец, самый грустный пример всех человеческих несчастий. Расскажи я подробно все мерзости, жертвой которых со стороны шкипера и боцмана «Пандоры» был этот человек, никто не поверил бы справедливости этих фактов, никто не поверил бы существованию такой бессердечности. Но таковы всегда натуры порочные; получив возможность издеваться над какой-нибудь жертвой, которая не в силах им сопротивляться, они свирепеют, как дикие звери при виде капли крови. Примером этому могли служить капитан и боцман «Пандоры»: окажи им голландец сопротивление, и мстительность их давно бы улеглась, но они ни в чем не могли его упрекнуть, а потому с наслаждением мучили это слабое и робкое создание, гнева которого им нечего было бояться.

Я припоминаю, что несчастному связывали большие пальцы рук, которые прикрепляли затем к палубе; положение это, в котором его оставляли несколько часов подряд и которое на первый взгляд казалось не очень тяжелым, было на самом деле пыткой, достойной инквизиции, и заставляло скоро стонать бедную жертву.

Второе развлечение капитана и его помощника состояло в том, что они подвешивали несчастного матроса к концу реи, привязав его к ней с помощью веревки, прикрепленной к поясу; они называли это качелью обезьяны. Однажды его заперли в пустую бочку, где он провел несколько дней без пищи; несчастный едва не умер от голода и жажды, не просунь ему кто-то через отверстие в бочке немного сухарей и воды, что спасло ему жизнь. Много еще других наказаний выпадало на долю несчастного, но все они настолько возмутительны, что я не хочу говорить о них.