Белый вождь

ГЛАВА I

В самом сердце Американского материка, более чем в тысяче миль от какого бы то ни было моря, лежит страна, о которой мы расскажем в этой книге. Если мы взберемся на меловую вершину одной из гор Сиерра Бланка, а именно, на так называемый Испанский Пик, то перед нами откроется бесконечная панорама, представляющая собой беспредельный хаос горных вершин, простирающийся чуть не до берегов Ледовитого океана к северу, и такой же хаос горных групп и хребтов, то сплетающихся между собой, то образующих громадные узлы, простираясь далеко к югу. Взглянув на запад, мы видим те же горы, но уже чередующиеся с громадными возвышенными плоскогорьями; к востоку же нет не только ни одной горы, а даже и малейших холмов на всем громадном протяжении, насколько может хватить глаз.

Эта громадная равнина, эта бесконечная степь — Великая Американская Прерия.

Куда ни взглянешь к востоку, нигде не видно ни малейших признаков цивилизации; если же обернуться на запад, то в подзорную трубу легко различить поселения Новой Мексики, раскинувшиеся вдоль берегов Рио-дель-Норте.

Стоя на вершине вышеупомянутой горы и обернувшись лицом к востоку, мы видим, что гора эта непосредственно возвышается над равниной без всяких предгорий и возвышенности; даже сам характер природы этой местности, лежащей у подножия горы, как бы однороден; местами почва лишена всякой растительности, местами же покрыта скудной, тощей, колючей травой и таким же низкорослым колючим кустарником тусклого, темного цвета, местами же тянутся бесплодные серо-желтые пески, а одиноко торчащие кое-где тощие пальмы придают этой бесконечной равнине несколько африканский характер.

Зато с большим наслаждением отдыхает взгляд на прелестной зеленеющей долине, раскинувшейся к востоку от подножья горы и представляющей собой разительный контраст с только что описанной нами равниной. Глядя на эту долину, обрамленную с боков темными утесами, подобно смеющемуся веселому пейзажу в темной дубовой раме, кажется, будто это часть бесплодной равнины, ввалившейся вглубь и ставшей цветущей и плодородной, вследствие своей близости к живительному вулканическому огню. Извиваясь, как серебристая змейка, бесчисленными извилинами, бежит по долине веселая, спокойная река; берега ее частью лесистые, частью луговые; небольшие рощи и леса раскинулись то тут, то там по долине, словно распланированные причудливой фантазией художника-садовника, в угоду изысканному вкусу владельца парка.

Но среди всей этой красоты и роскоши природы нигде не видно ни одного человеческого существа; стада оленей, коз и всякой лесной дичи бродят по лугам и в тени лесов, но кажется, нога человеческая никогда не ступала в эту долину…

Однако такое предположение было бы ошибочно; здесь, подле нас, есть некто, который говорит нам совершенно иное. Эта долина Сан-Ильдефонсо когда-то была густо заселена, о чем свидетельствуют и скрытые теперь густой растительностью остатки развалин большого города. Это был раньше «президио», главный город испанской колонии, на бастионах которого гордо развевался флаг Испании, а между ними возвышалось величественное здание Миссии Иезуитов и дома-дворцы богатых владельцев рудников или гасиендеров, поместьями которых пестрела вся долина из конца в конец. Сама долина когда-то кишела рабочим населением сел, торговым населением городов, рудокопами и вакеро; жизнь кипела ключом в городах и в селах, и человеческие страсти волновали там сердца людей. Но повесть этих строений и этих людей никем не заносилась в хронику и теперь живет только в преданиях и легендах, более похожих на романтический вымысел, чем на действительность. А между тем это не что иное, как воспоминания, сохранившиеся о живой действительности и переходящие из уст в уста. И воспоминания не столь еще далекие, так как нет еще и ста лет, как с вершины этой самой горы открывался вид не на одно только Президио Сан-Ильдефонсо, а и на целый ряд больших и малых городов, сел и селений, самые имена которых теперь забыты и от которых не осталось теперь и следа, так как даже самая память о них погребена среди этих исчезающих с лица земли развалин!

Это индейцы отпраздновали здесь кровавую тризну мести над убийцами Монтесумы! И если бы не саксы, то через какой-нибудь один век, а может, и меньше, даже сама память о Кортесе и его гордых соратниках навсегда была бы уничтожена в стране Анахуак!

ГЛАВА II

Едва ли в какой-либо стране найдется такое бесчисленное множество церковных праздников и торжеств, как в Мексике. Эти «фиесты», по мнению духовенства, имеют большое значение для поддержания христианства среди наивного местного населения. Не проходит недели, чтобы не было какой-нибудь «фиесты», с неизбежными шествиями с хоругвями и изображениями святых, с фейерверками и коленопреклоненными горожанами, с торжественными молебствиями на площадях, с пением псалмов и молитв и тысячами почтительно обнаженных голов.

Понятно, что святые padre (отцы) не устраивают всех этих церемоний для одного только развлечения; нет, они в это время обыкновенно выгодно торгуют всевозможными благословениями, разрешениями, отпущениями, святой водицей и тому подобным, — и растроганные богомольцы оставляют в руках их не один трудовой грош. Вместе с тем эти религиозные торжества не создают серьезного, вдумчивого настроения; в сущности это — обыкновенные дни народных гуляний и увеселений, и нередко коленопреклоненный богомолец прячет под своим «серапэ» (плащом) бойцового петуха и, бормоча молитву, озабочен лишь тем, как бы не запел у него под полой его боец.

После двух-трех часов молитвенных упражнений, остальной день, посвященный чествованию памяти какого-нибудь святого или священного события, отдается шумным забавам, скачкам, бегам, петушиным боям и травле быков, заменяющей здесь бой быков; в толпе, принимающей шумное участие во всех этих забавах, всюду встретите святых падре в их длиннополых сутанах, без стеснения перемигивающихся с поселянками.

Величайшей из таких «фиест» считается день Сан-Хуана, то есть Иванов день; в этот день в любом селении Новой Мексики все дома пусты; все их население — и стар, и млад, — с утра уходит к местам увеселений, то есть скачкам, бегам, травле быков и тому подобным.

В таких случаях мексиканцы проявляют в значительной степени дух равенства и равноправия; бедный и богатый, знатный и простолюдин, — все смешиваются в толпе и встречаются, как равные.

Город Сан-Ильдефонсо празднует день Сан-Хуана. Непосредственно за городской стеной раскинулся громадный зеленый луг, на котором собралось не только все население города, но и всех окрестных селений. Сейчас должны начаться зрелища. Оба жирных падре миссии в своих длинных рясах с четками и бьющим их по ногам распятием, висящим на четках, толкаются среди толпы. А вот и городской патер (священник), то блаженно улыбающийся толпе, то мечущий из-под нависших век злобные взгляды или выставляющий напоказ свои белые выхоленные руки, помогая какой-нибудь только что прибывшей сеньоре взобраться на откупленное ею место на скамьях для зрителей.

Возвышающиеся амфитеатром трибуны для зрителей заняты преимущественно местной знатью — «fami-lias principales», богатыми коммерсантами, семейством «алькада», представителя местной правящей власти, богатыми гасиендерами. В этом числе были: сеньор Гомес дель Монте и другие его собратья, с их сеньорами и сеньоритами, а также красавица Каталина де Крусес, дочь дона Амброзио, богатого владельца рудников. Ходил слух, что дон Амброзио, который принадлежит к числу отцов, требующих от своих дочерей слепого повиновения, уже решил отдать руку красавицы Каталины капитану Робладо, помощнику коменданта Президио; но, судя по внешнему виду, красавица не особенно восхищена своим избранником; впрочем, быть может, Робладо — не ее избранник, а избранник ее отца, которому лестно вступить в родство с настоящим гидальго, истинным дворянином, в жилах которого течет голубая кровь. Тут же мы видим и «Comandante» Вискарра, разукрашенного и раззолоченного по всем швам, выступающего с важностью павлина, или, вернее, вороны в павлиньих перьях.

Это веселый холостяк, и в то время, как он перекидывается словами с падре или алькадом, глаза его провожают хорошеньких poblana (простолюдинок), идущих мимо и заглядывающихся на его раззолоченный мундир; он же, принимая их восторги на свой счет, отвечает им улыбочками.

А вот и младший офицер гарнизона поручик Гарсиа; он красивее других и потому является любимцем как молодых poblana, так и молодых сеньорит; но кому принадлежит сердце красавицы Каталины, сказать трудно.

В пестрой толпе расфранченные солдаты гарнизона охотно братаются с завернутыми в темные серапэ (плащи) торговцами, гамбусино и ранчеро; все это — драгуны, так как пехотная часть здесь не могла бы справиться с индейцами, делающими время от времени набеги не только на селения, но и на сам город.

Побланы (poblanas), молодые горожанки, щеголяют своими лучшими нарядами; ранчеро в своих великолепных бархатных костюмах, богато расшитых и изукрашенных, в своих широкополых сомбреро на голове, — приехали сюда верхом, и потому каждый из них носит шпоры с громадными звенящими репейками; гамбусино, городская молодежь и менее крупные торговцы променяли свой живописный национальный костюм на платье полуевропейского покроя. Тут же в толпе мы видим и громадное число пуебло (Pueblos), или индиос мансос (Indios mansos), то есть бедных земледельцев, рудокопов и неофитов миссии, в их тильма (tilma), особого рода одежда типа мешка без рукавов, изготовленных из грубейшей ткани. Жены и дочери этих темнокожих туземцев, индиос мансос, торгуют тут же с лотков разными съестными товарами, напитками, плодами и папиросами. Участниками предстоящих игр, то есть боев, травли и тому подобного могут быть молодые люди всех классов общества и всех состояний; все они должны быть верхом и до начала игр гарцуют на своих пестро и красиво разубранных конях перед хорошенькими сеньорами и сеньоритами. Среди них есть и владельцы рудников, и гасиендеры, и ранчеро, и вакеро, и сиболеро, а также молодые торговцы, считающие себя хорошими наездниками, — а кто же в Мексике не наездник? Их около ста человек, этих молодых людей, намеревающихся принять участие в различных спортивных увеселениях, которые сейчас должны начаться.

ГЛАВА III

Первым на очереди зрелищем, согласно программе увеселений, назначенных на этот день, должно было быть coleo de toros, что в переводе означает «хвостование быка». Бой быков и настоящая для него арена встречаются в Мексике лишь в немногих больших городах; зато почти в каждом сколько-нибудь значительном селении можно видеть «хвостование быка», для которого требуется только большое ровное место, луг или равнина и сильный, свирепый бык. Хотя «колео» и не столь опасно, как настоящий бой быков, тем не менее и оно требует немало ловкости, смелости и силы и поэтому является поприщем для соревнования молодых людей в Новой Мексике.

Зрителей приглашают отойти к одной стороне, чтобы бык имел перед собой свободное, открытое пространство для разбега, так как иначе он обернется и устремится на толпу. Из предосторожности, большинство женщин взбираются в свои каррэта, то есть телеги, в которых они приехали на праздник или привезли свои продукты на продажу.

Понятно, сеньоры и сеньориты занимают устроенные амфитеатром скамьи для зрителей, где могут считать себя в безопасности.

Участниками колео являлись на этот раз двенадцать молодых людей, принадлежащих к различным классам общества; в том числе было даже несколько человек драгун.

Все они выстроились в ряд, и тогда был выведен бык двумя опытными верховыми вакеро, опутавшими рога животного своими лассо. Тем не менее, видимо, они с трудом справлялись с этим свирепым быком, беспрерывно мотавшим головой и рывшим землю ногами.

Будучи выведен шагов на двести вперед линии всадников, бык был, наконец, предоставлен самому себе; ловким движением оба вакеро разом сдернули свои лассо с его рогов и поспешно отскочили в сторону, пустив ему в зад несколько швермеров, при громком крике и смехе толпы.

Испуганное животное понеслось вперед; в тот же момент за ним погнались всадники, сначала ровной линией, которая, впрочем, скоро разбилась в пеструю кучу, а та в свою очередь тоже скоро рассыпалась сперва на отдельные группы и кучки, а там стала растягиваться длинной лентой, в зависимости от достоинств всадника и его коня. Нагнать быка было не так легко, но вот один из драгун стал быстро нагонять его; минуту спустя, он уже поравнялся с ним и, нагнувшись, схватил бежавшего быка за хвост. Но этого было мало: задача заключалась не только в том, чтобы схватить животное за хвост, но еще и дернуть его так, чтобы разом свалить с ног. Драгун же хотя и схватил животное за хвост и даже раз-другой с силой дернул его, но свалить быка ему не удалось.

Следом за драгуном стал нагонять быка молодой гасиендеро на превосходном коне; но каждый раз, когда молодой наездник нагибался, чтобы схватить за хвост быка, последний неожиданно взмахивал хвостом и мчался дальше. Несмотря на то, гнавшийся за ним юноша, наконец, ухватился-таки за хвост быка, но не успел дернуть его, как животное, кинувшись круто в сторону, вырвало у него хвост из рук и понеслось дальше. Условия этого спорта таковы, что каждый из участников, потерпевших неудачу, считается, так сказать, оставленным за флагом и дальнейшего участия в соревновании принимать не может.

Поэтому оба вышеупомянутых всадника медленно вернулись окольным путем к своим местам, стараясь не привлекать к себе внимания публики. Между тем бег продолжался; при каждой новой неудаче преследователей толпа в неистовом восторге ревела: «Bravo, toro! bravissimo!» (Браво, бык!). Один за другим участники отставали; такого удивительного по силе, неукротимости и неутомимости быка здесь еще не видали. Теперь оставался из двенадцати участников «колео» всего только один, не пытавший еще счастья, и на нем сосредоточилось в настоящий момент всеобщее внимание.

Под юным всадником в богатом костюме ранчеро с развевающимся за спиной складками ярко-пунцовой manga (род живописной епанчи, заменяющей у более богатых и франтоватых людей обычное серапэ), был, как сталь, вороной мустанг. Оба, и конь, и всадник, невольно возбуждали удивление, и в толпе пробежал тревожный шепот; все хотели знать, кто этот молодой красавец, чей это конь.

— Карлос сиболеро! — произнес громко чей-то голос, и это слово пронеслось, как эхо, в толпе. Очевидно, знали его немногие; но теперь было не время расспрашивать: молодой красавец быстро нагонял быка. «Mira!» Смотрите! — пронеслось в толпе, и все замерли в ожидании. Вот он схватил быка за вытянутый по ветру хвост, наклонился вперед, затем откинулся назад, быстрым движением дернул книзу и разом поднялся, крепко держа хвост быка, который теперь лежал на спине. И все это юноша проделал как бы шутя, словно это не стоило ему ни малейшего усилия! Громкие vivas огласили воздух, а виновник торжества медленно и скромно возвратился к своему месту, отвечая поклонами на громкие приветствия толпы. Еще минута — и он затерялся в этой толпе, хотя сотни глаз искали его.

Злые языки утверждали, что, отвечая поклонами на крики приветствовавшей его толпы, молодой сиболеро искал глаза красавицы Каталины; некоторые даже уверяли, будто она улыбнулась ему в ответ, но едва ли это было возможно: единственная дочь богача дона Амброзио разве могла дарить улыбки бедному сиболеро?! Но в толпе, несомненно, была девушка, которая открыто улыбалась ему; и эта девушка тоже была красавица; она была так похожа на него, что их нельзя было не признать за брата и сестру.

А за спиной девушки сидела старуха, странное создание, с длинными, белыми, как лен, волосами, распущенными по плечам и горящими, как уголь, глазами.

Многие смотрели на нее с любопытством, а некоторые даже со страхом. «Esta una bruxa! Una hechicera!» — шептали они, глядя на нее. (Это колдунья! Ведьма!..) Но при этом все боязливо озирались, чтобы не быть услышанными братом и сестрой, потому что женщина эта была их мать.

ГЛАВА IV

Между тем бык, сбитый с ног молодым сиболеро, не был уже пригоден к дальнейшим увеселениям толпы, и потому его увели с арены, выдав победителю, как это обыкновенно принято, в качестве приза за его отвагу. Теперь на очереди был другой бык и другая группа молодых людей. Все происходило в том же порядке, как и в первый раз. Но вот совершается нечто непредвиденное, нечто ужасное: разъяренный бык вдруг круто поворачивает назад и несется прямо на толпу зрителей. В толпе происходит страшный переполох; еще несколько секунд — и бык ворвется в толпу, топча и попирая всех на своем пути, а всадники остались далеко позади. Участники предыдущего колео все уже спешились, а выйти навстречу разъяренному быку пешим не отваживался никто.

Но вот из-за ряда каррэт выступил человек с длинным лассо в руке; едва успел он показаться, как лассо засвистело в воздухе и обмоталось вокруг рогов мчавшегося быка; тогда человек, пустивший лассо, с проворством дикой антилопы добежал до одиноко стоявшего деревца и обмотал вокруг него конец лассо. Он успел сделать это как раз вовремя: какая-нибудь секунда, и было бы уже поздно: бык очнулся от неожиданной задержки и помчался дальше, прямо на толпу; вдруг лассо натянулось, как струна, бык присел назад и повалился, как подкошенный, у самых ног перепуганных зрителей.

— Bravo! viva! — кричали сотни голосов. — Viva Карлос сиболеро! — гудело в воздухе, так как отважный спаситель толпы был не кто иной, как тот же молодой красавец.

Тем временем подоспели и участники нового колео, но так как бык был уже усмирен и замучен, то это колео не могло более состояться, а третьего быка не было припасено на этот день.

Далее следовали другие игры, между прочим накидывание лассо на ногу бегущего человека; но это считалось, так сказать, юношеской забавой. Затем следовала джигитовка: поднимали с земли на всем скаку шляпу; это тоже считалось нетрудной штукой; поднимали и монету.

Комендант Вискарра положил на тонкий мягкий грунт поляны испанский доллар и провозгласил: «Этот доллар достанется тому, кто с первого раза поднимет его с земли на всем скаку! Ставлю пять унций золота, что сержант Гомес выполнит эту штуку!»

Пять унций немалая сумма, и только какой-нибудь rico (богач) мог рискнуть ею. Выступил молодой ранчеро и сказал:

— Я не стану спорить, полковник Вискарра, что сержант Гомес не выполнит этой задачи, но я готов побиться об заклад, что здесь найдется зато другой, кто выполнит эту штуку не хуже его! Ставлю десять унций!

— Назовите его!

— Карлос сиболеро!

— Хорошо, принимаю ваш заклад! — проговорил полковник. — Всякий желающий может попытать счастья, я готов всякий раз ставить новый доллар для желающих, но с уговором, чтобы каждый пробовал поднять монету только один раз!

Охотников нашлось немало, но ни одному из нихне удалось поднять монету с земли; многие касались ее, приподымали, но поднять совсем не могли. Наконец, выступил и драгун на своем гнедом коне, тот самый сержант Гомес, который первый нагнал быка в первом колео; это был рослый парень и, без сомнения, лихой наездник. Без особых приготовлений он пустил своего коня вскачь и, поравнявшись с блестевшей на земле монетой, нагнулся, чтобы поднять ее. Он не только коснулся ее пальцами, как некоторые его предшественники, а даже поднял ее с земли, но не мог удержать, и монета, выскользнув у него из рук, упала на свое прежнее место. Пристыженный своей неудачей, драгун угрюмо отъехал в сторону. Теперь очередь была за сиболеро. Все взоры были обращены на него; не одна пара прекрасных глаз чернооких doncellas (девиц) с восхищением останавливалась на молодом Американо и его ослепительно-светлом и ярком цвете кожи, столь непохожем па всех этих смуглых и темнокожих юношей, толпившихся кругом. Кроме женских глаз, с неменьшим восхищением останавливались на нем еще глаза приниженных и угнетаемых тагнов (tagnos), не забывших еще, что отцы их были свободны, и не переставших верить, что должен прийти час их освобождения от жестокого гнета испанцев. Эти люди как будто видели в этом юноше одного из своих будущих мстителей и в душе уже любили его, любили уже за одно то, что он не был испанцем.

Без всяких приготовлений, даже не сбросив свой «manga», сиболеро пустил своего коня вскачь и на полном скаку подхватил доллар с земли, подбросил его высоко в воздух и поймал на ладонь с ловкостью опытного жонглера. Даже у его недоброжелателей вырвался невольный крик восхищения и громкие: vivas, Carlos cibolero! — снова огласили воздух.

Сержант был пристыжен, а комендант Вискарра также был не особенно доволен тем, что, благодаря этому сиболеро, проиграл десять унций, что даже для него, начальника пограничного Президио, было немалой суммой, и с этого момента Вискарра невзлюбил молодого сиболеро.

Между тем игры продолжались. Следующее на очереди зрелище заключалось в том, чтобы, разогнав лошадь во весь дух, остановить ее на самом краю глубокой Zequia (то есть канавы или небольшого рва, наполненного водой), подняв ее на дыбы в последний момент. Это было чрезвычайно красивое зрелище, когда всаднику удавалось выполнить задачу; в противном же случае получалось нечто забавное и смешное. Карлос сиболеро не принимал участия в этом упражнении, вероятно, считая его ниже своего достоинства, но это чрезвычайно огорчало и коменданта, и капитана Робладо, который заметил или думал, что подметил в глазах прекрасной Каталины странное выражение какого-то внутреннего торжества, при каждом новом успехе сиболеро. Вот почему оба эти служителя Марса страстно желали унизить и пристыдить Карлоса, и с этой целью оба подошли к нему и осведомились, почему он не участвовал в этой последней игре.

— Мне казалось, что не стоит мучить коня ради такой пустой забавы! — просто отвечал молодой сиболеро.

— Ого! — воскликнул Робладо. — А мне так думается, что вы просто побоялись нырнуть в эту канаву!

Слова эти были произнесены тоном вызывающей насмешки и, кроме того, подчеркнуты еще глумливым смехом. Воителям особенно хотелось, чтобы молодой сиболеро нырнул в грязную канаву: это сделало бы его смешным в глазах присутствующих, чего именно и желали эти господа. Но как их понял Карлос, трудно было сказать, так как из ответа его нельзя было вывести никакого заключения.

Поняв по тону и манере обоих офицеров, что их вызов был не без скрытого намерения унизить его, сиболеро не считал нужным на потеху им участвовать в этом соревновании; но, с другой стороны, отказаться, значило дать повод ко всевозможным шуткам и насмешкам.

— Мне, капитан Робладо, нечего бояться того, чего не побоялся бы, вероятно, мучачито (muchachito — мальчуган) десяти лет, — отвечал он, — но я не хочу рвать рот своему коню ради такой пустой забавы. Если же вы согласны рискнуть дублоном, то я готов попытаться сделать то, на что, пожалуй бы, не решился десятилетний мальчуган: я берусь сдержать своего коня на самом краю вон того обрыва и поднять его там на дыбы в последний момент скачки!

— На краю вон того обрыва? — не веря своим ушам повторил кое-кто из стоявших поблизости. Большинство же онемело от удивления. Но Карлос был уверен и сохранял все тот же скромный и приличный тон, который, казалось, был ему свойствен.

ГЛАВА V

Утес, или обрыв, на который указал Карлос, представлял собой часть той каменной стены, которая замыкала долину; высота его достигала ста футов, а то место, о котором шла речь, выдавалось вперед из общей линии утесов, образуя род выступа или мыса, поросшего на вершине зеленой травой и являвшегося продолжением горной равнины.

— Он шутит! Это невозможно! «Esta burlando los militarios!» (Он смеется над этими военными!) — слышалось в толпе.

Но Карлос сидел неподвижно на своем коне, спокойно играя поводьями, в ожидании ответа.

Между тем Вискарра и Робладо обменялись между собой несколькими словами, произнесенными вполголоса, после чего Робладо воскликнул:

— Хорошо! Я принимаю ваше предложение! Итак, ставлю один дублон.

— А я еще одну унцию! — добавил комендант.

— К сожалению, я не могу принять вашего заклада, полковник, — отвечал сиболеро, — так как располагаю в данный момент только одним дублоном, а занять мне здесь не у кого!

— Я готов дать тебе сейчас двадцать дублонов, Карлос! — воскликнул молодой ранчеро, уже раз выигравший за него. — Но только не для этого: ведь ты задумал безумие!

— Не беспокойся, дон Хуан, я выиграю эту унцию! Не для того я чуть не двадцать лет сижу в седле, чтобы позволить какому-нибудь гачупино (испанец, родом из старой Испании, пренебрежительное прозвище, которым креолы величают в Новой Мексике испанцев) глумиться…

— Каррамба! — воскликнули Робладо и Вискарра в один голос, но были прерваны громким возгласом мелодичного женского голоса.

— Ах, брат, дорогой Карлос, неужели это правда?! Неужели ты в самом деле хочешь это сделать? — и девушка указала глазами на обрыв.

— Да, Розита, да, милая моя hermanita (сестренка), — отвечал сиболеро. — Да, и почему бы нет!? Могу тебя уверить, тут нет ни малейшей опасности… Иди лучше к матери и послушай, что она тебе скажет! Я уверен, что она не станет удерживать меня! — С этими словами молодой сиболеро в сопровождении сестры подъехал к повозке, где сидела его мать.

— Mira, Робладо! — воскликнул вполголоса Вискарра, указывая своему подчиненному глазами на Розиту. — Santisima Virgen! (Пресвятая Дева!) Да это сама Венера! Клянусь душой христианина и солдата!.. Что за красавица!.. Откуда она взялась?

— Per Dios! Я никогда не видал ее раньше! — ответил капитан. — Как видно, это его сестра… Да, она красива!

— Вот так подарок неба! А то я начинал уже страшно скучать и от души проклинал эту пограничную жизнь. Ну, а благодаря этому новому развлечению, я, быть может, проживу незаметно еще месяц, другой!..

— А Инесса? Уже надоела?

— Ну, конечно, она уж больно щедра на свою любовь!

— В таком случае, может быть, эта прекрасная блондинка придется вам больше по вкусу! — заметил капитан Робладо. — Однако пойдем за ним. Смотрите, он отъехал в ту сторону!

— Кто смеет удерживать тебя, мой сын? — говорила между тем сыну старая женщина с белыми, как лен, волосами, приподнявшись в своей повозке. — Ступай и покажи им, этим городским трусам, этим рабам, что может сделать свободный, смелый Американо… Ступай! — С этими словами ока снова опустилась на свое место и осталась неподвижной, словно не видела перед собой обступавшей толпы, не заметила многозначительных взглядов, которыми обменивались во время ее речи офицеры, священники и алькад.

Посадив сестру в повозку подле матери, Карлос вскочил в седло и, отъехав немного в сторону, придержал коня, оглянувшись на ряды скамей и трибуны для зрителей. Там уже слышали о намерении молодого сиболеро, и десятки молодых женских сердец трепетали теперь от тревоги и ожидания. В числе их одно трепетало не меньше, чем сердце Розиты, и билось порывисто в груди, хотя ничто внешне не выдавало ее тайны, и она молча сидела среди своих подруг, стараясь, как и они, казаться спокойной и беспечной.

Но Карлос знал, что происходило в этом юном сердце и, вынув белый платок, помахал им в воздухе, словно в знак прощания, затем быстро повернул коня и поскакал по направлению к обрыву, в сопровождении всех, кто только имел под собой лошадь.

ГЛАВА VI

Подъем на горную равнину был возможен лишь только в одном месте; крутая тропа, ведущая туда, извивалась подобно змее и растягивалась на несколько миль, а потому зрителям в долине пришлось провести более часа в ожидании обещанного потрясающего зрелища. Но чтобы не терять драгоценного времени, раскинули импровизированные столы, и началась игра: кучки серебряных и золотых монет переходили из рук в руки, причем крупнейшие ставки принадлежали достопочтенным падре миссии и сига, то есть городскому священнику. Кроме того, состоялся и петушиный бой, в котором победил представитель церкви, так как серый петух сига забил красного петуха алькада.

Тем временем компания, отправившаяся на горную равнину, уже достигла условленного места, и внимание всех в долине было теперь обращено на край обрыва.

Карлос сиболеро прежде всего указал и наметил то место, где брался осадить, подняв на дыбы, своего коня; почва здесь была всюду ровная и твердая: ни ската, ни подъема перед обрывом не было. Подъехав к самому краю обрыва, Карлос внимательно исследовал грунт; Вискарра и Робладо присутствовали при этом, но остерегались подъезжать слишком близко к краю страшного обрыва. Из числа присутствующих лишь очень немногие решились бы заглянуть вниз без содрогания, но сиболеро сидел спокойно на своем коне, стоя на самом краю обрыва, и его добрый конь не проявлял при этом никаких признаков нервозности или боязни. Мало того, вытянув шею, он поглядывал вниз в долину и, признав какого-то из знакомых ему коней, громко ржал, а сиболеро ласково трепал его по шее, словно одобряя его неустрашимый нрав.

Наконец, линия была проведена. Вискарра и Робладо хотели, чтобы эта линия была проведена несколько ближе к краю обрыва, но молодой ранчеро, которого Карлос называл дон Хуан, настоял на том, чтобы все было сделано честно, и пристыдил усатых воителей. Несмотря на то, что он был только ранчеро, с его мнением считались, так как он принадлежал к числу rico, то есть богачей, и потому людей привилегированных и уважаемых.

— Слушай, Карлос, — говорил он ему. — Я вижу, что ты решил проделать эту безумную штуку; но раз я не могу отговорить тебя от этой мысли, то не стану и препятствовать. Однако я не хочу, чтобы ты ставил свою жизнь на карту из-за такого пустяка, как один дублон. Вот тебе мой кошелек! Бейся об заклад с этими господами на какую угодно сумму: все, что тут есть, в твоем распоряжении! — С этими словами он протянул ему свой туго набитый кошелек.

Но Карлос, глубоко тронутый этим благородным порывом молодого человека, не взял кошелька.

— Нет, — сказал он, — благодарю тебя от всего сердца, дон Хуан, но кошелька твоего я не возьму; я ставлю только одну унцию, не более.

— А если так, — сказал молодой ранчеро, — так я сам поставлю на тебя! Полковник Вискарра, я полагаю, что вы не прочь были бы вернуть свою ставку за сержанта, а так как Карлос принял вашу ставку в одну унцию, то не примете ли вы теперь моей ставки в десять унций!

— Согласен! — коротко отрезал Вискарра.

— А можете ли вы удвоить эту ставку? — продолжал дон Хуан.

— Могу ли я? — пренебрежительно воскликнул комендант, уязвленный тем, что в его состоятельности смели усомниться в присутствии такого числа зрителей. — Да вы можете хоть вчетверо увеличить ее, если угодно!..

— Так значит, сорок унций, полковник, за то, что Карлос выполнит свое условие!

— Довольно! Ставьте ваш заклад!

Деньги были отсчитаны и сданы одному из присутствующих. Затем были избраны судьи и, наконец, все свидетели и зрители удалились с выступа, а Карлос приготовился выполнить свой смелый номер.

ГЛАВА VII

Сбросив танга и подтянув подпруги у седла, Карлос осмотрел свои шпоры, затем уздечку и поводья, наконец, сев на коня, сначала шагом, потом рысью, а там легким галопом проехал по самому краю обрыва. Уже одно это заставляло дрожать сердца зрителей в долине, но это было ничто, в сравнении с тем, что еще предстояло.

Теперь он поскакал назад, в равнину. Отъехав довольно далеко, сиболеро вдруг повернул лошадь и, дав шпоры, пустил ее полным галопом прямо к обрыву. Присутствующие замерли и ни единым звуком не выдавали своих чувств; только стук копыт, ударявшихся о землю, нарушал царившую кругом мертвую тишину. В несколько секунд и конь, и всадник были уже в нескольких саженях от страшного обрыва, а поводья все еще висели вольно на шее скакуна; еще секунда — и он перемахнет за край! Вот уж и линия, а конь все еще в галопе. Момент — и громкий крик восторга огласил воздух: когда казалось, что вороной мустанг летит уже в пропасть, смелый наездник вдруг затянул поводья, и конь, как вкопанный, остановился над бездной: до крайнего кустика травы на краю обрыва не было даже и трех футов! Трудно было поверить, что человек мог отважиться на такой поступок, а снизу он казался каким-то изваянием, прекрасной конной статуей, воздвигнутой на этой головокружительной высоте. Но вот он приподнял правой рукой свое сомбреро, высоко взмахнув им над головой, как бы приветствуя ликующую внизу толпу, и медленно повернув своего коня, отъехал от обрыва.

ГЛАВА VIII

Когда Карлос сиболеро вернулся в долину, его приветствовали шумные крики bravo и viva! Сотни женщин махали в воздухе белыми платками; но из всех этих платков он видел только один, и этого одного маленького платочка ему было довольно. Он видел крошечную ручку, украшенную драгоценными перстнями, махавшую ему дорогим кружевным платком, и это милое приветствие вселяло радость и надежды в его душу; однако то, что происходило у него в душе, он не выдал ни словом, ни жестом. Подъехав к повозке, где сидели его мать и сестра, он сошел с лошади и в ответ на их радостные приветствия поцеловал обеих.

Молодой ранчеро дон Хуан был тут же около Карлоса, и взгляд его с нескрываемым восхищением покоился на прелестной блондинке, которая, в свою очередь, отвечала ему более, чем благосклонной улыбкой. Не подлежало сомнению, что между молодым ранчеро и сестрой сиболеро существовала взаимная привязанность, и оба они знали об этой взаимности. В сущности, по своему общественному положению, в качестве фермера, хотя и богатого, дон Хуан был немного выше сестры сиболеро; но он был смел, ловок и умен, а главное богат, и потому без труда мог бы со временем хотя бы через соответствующий брак, вступить в ряды местной аристократии. По-видимому, он не добивался этой чести и едва ли помышлял о женитьбе на местной аристократке. Он не скупился на деньги и теперь, выиграв, благодаря Карлосу, целых пятьдесят унций с Вискарры, на славу угощал своего молодого друга, его сестру и мать и угощался с ними сам. В маленькой группе было весело и оживленно, тогда как комендант ходил хмурый и сердитый, очевидно, досадуя на проигрыш. Временами он косился на веселую компанию, и взгляд его останавливался на Розите с наглым восхищением, возмущавшим и тревожившим дона Хуана. Последнему знаком был нрав коменданта и та безграничная власть, какой он был облечен в этой стране, и это невольно внушало молодому ранчеро страх и опасения.