Старшины Вильбайской школ

Front matter

СТАРШИНЫ ВИЛЬБАЙСКОЙ ШКОЛЫ

Пер. с английского М.Шишмаревой

Детгиз

II Четыре Часа Из Жизни Фага

(Фагами в английских школах называются новички и вооб­ще младшие воспитанники, которые, по установившимся школь­ным обычаям, обязаны исполнять все распоряжения старших учеников и вообще находиться в их полном подчинении.)

На другое утро после знаменитых бегов Вильбай принял свой обычный, будничный вид. Тем не менее всякий, кто взгля­нул бы в это утро на высокий холм, увенчанный зданием старой школы, согласился бы, что трудно найти более живописное место.

Было ясное летнее утро, одно из тех, когда все при­нимает какой-то особенно радостный вид. Утренний ве­терок приносил из-за холмов свежий морской воздух, а вдали, от мыса до мыса, сверкали и искрились на солнце зеленоватые волны Кредльской бухты. По эту сторону холмов, вдоль речки, рощи оглашались пением только что проснувшихся птиц; на лугах мягко волно­валась молодая трава. Посреди величественных вязов стояло обвитое плющом старинное здание школы, как стояло оно два столетия тому назад и как простоит, вероятно, еще не одно столетие.

Утро было прелестное, но для Фредерика Парсона в ту минуту, когда, вынув из-под подушки часы и взглянув на них, он лениво сбросил с себя одеяло, красота природы не существовала. Парсон был фагом Блумфильда, классного старшины из отделения мистера Паррета, и в это утро находился в очень дурном на­строении.

Все было в заговоре против него. Вчера на беге младших классов он был «побит», то есть не взял при­за, — ни он, ни Тельсон. Им с Тельсоном вечно не везет. За последние два года они участвовали во всех бегах и всегда бывали «побиты». Мало того: вчера после ужи­на, пробираясь к Тельсону через двор (Тельсон принадлежал к отделению директора), Парсон наткнулся на Котса, одного из классных старшин, и Котс в виде штрафа за отлучку из школы в непоказанное время велел ему написать восемь французских глаголов. «Не­ужели желание навестить друга уж такое преступление? Наверное, у Котса нет друзей, а то он не придрал­ся бы ко мне за такой пустяк», — рассуждал Парсон. Но и этим его несчастья не исчерпывались. Ведь он еще не заглядывал в своего Цезаря, а на последнем уроке Вартон (учитель латинского языка) пригрозил ему, что пожалуется на него директору, если он еще раз явится в класс, не приготовив урока. Пожалуй, он еще успел бы списать заданный перевод у Тельсона (Тельсон-то списал его у Джонса еще к прошлому уроку), да вот беда: Блумфильд с Гемом вздумали сегодня кататься на лодке, и само собой разумеется, что ему, Парсону, придется править для них рулем. Конечно, править ру­лем не трудно, и если служить кому-нибудь, то почему же не Блумфильду? Тем более что теперь, после выхо­да Виндгама, Блумфильд, по всей вероятности, будет старшиной. Но каким образом, скажите на милость, когда же приготовить перевод из Юлия Цезаря и напи­сать французские глаголы? Не может же он взять книгу в лодку! Остается одно: покориться последствиям жалобы учителя. Нет сомнения, что директор накажет его. Его постоянно наказывают, гораздо чаще, чем Тель­сона. Тельсону-то хорошо: он фаг Ридделя; ему никогда не приходится катать в лодке своего старшину. Да, кроме того, Риддель всегда помогает ему готовить уро­ки. Уж от Блумфильда не дождешься такой любезно­сти!..

Все эти мысли сильно портят настроение Парсона в это ясное летнее утро. Но хуже всего то, что он должен сию минуту встать с постели, чтобы разбудить Блумфильда, иначе ему достанется. А Блумфильда Парсон боится гораздо больше, чем самого директора. Угрюмо сбрасывает он с себя одеяло и спускает одну ногу с кровати; но другая что-то долго медлит. Парсон не вы­спался: ему всю ночь снился вчерашний неудачный бег, и сон ничуть не освежил его. Если бы не это несносное катанье по реке, как чудесно мог бы он при­готовить свои уроки в постели! Но случайный взгляд на часы, которые мальчик держит в руке, немедленно кладет конец его дальнейшим размышлениям. Он вска­кивает, как встрепанный, одевается и со всех ног бросается по коридору в комнату своего главы и повелителя. По правде сказать, классному старшине так же мало хочется вставать, как и его фагу. Парсону приходится долго трясти Блумфильда, прежде чем тот обнаруживает признаки жизни.

— Который час? — спрашивает он наконец сонным голосом.

— Шесть, то есть две или три минуты седьмого, — отвечает Парсон.

— Зачем ты не разбудил меня ровно в шесть, как я тебе велел? — спрашивает Блумфильд, поворачиваясь на другой бок.

— Да ведь всего три минуты седьмого! — повторяет Парсон обиженным тоном.

— Ну хорошо. Сходи разбуди Гема.

Парсон бежит будить Гема, зная наперед, что не успеет он выйти за дверь, как Блумфильд опять захрапит. Так и случилось. Добившись кое-как от Гема обещания, что он сейчас встанет, фаг возвращается к своему старшине и застает его спящим крепчайшим сном. Ему приходится проделывать ту же процедуру, что и две минуты назад. Но Блумфильд так разоспался, что теперь на него уже не действуют ни толчки, ни встряхивания. Парсону очень хочется бросить его и приняться за французские глаголы, но его останавливает предчувствие возможных неприятностей. Он решается на последнюю отчаянную меру: сдернув с Блумфильда одеяло, он кричит ему в самое ухо:

— Блумфильд, вставайте, половина седьмого!

Это подействовало. Блумфильд мгновенно принимает сидячее положение, точно автомат на пружинах, и спрашивает, протирая глаза:

— Как! Половина седьмого? Отчего же ты не разбудил меня в шесть?

— Я вас будил.

— Не лги. Если бы ты будил меня в шесть, так я и встал бы в шесть.

— Говорят вам, что я вас будил! — ворчит Парсон.

— Ну хорошо, мне некогда с тобой разговаривать… Посмотри, встал ли Гем, и узнай, готова ли лодка. Да живей!

Теперь Блумфильд окончательно проснулся, что заставляет Парсона мгновенно присмиреть.

— Вот что, Блумфильд, у меня к вам просьба, — говорит он кротко. — Можно мне сказать сторожу, чтобы он поехал с вами вместо меня? Я не успел приготовить перевода, да кроме того, мне надо написать восемь французских глаголов для Котса.

— Делай, что тебе сказано! Если ты не умеешь выбирать время для приготовления уроков да сверх того еще попадаешься в нарушении правил, так уж это не моя вина, — отвечает неумолимый Блумфильд.

— Но я только шел к Тельсону, чтобы…

— А вот поговори-ка у меня еще, так увидишь, что будет!

Блумфильд делает движение в сторону своего фага, и тот мгновенно исчезает.

Разумеется, Гем опять спит, но с ним Парсону незачем церемониться. Обмакнув в воду конец полотенца, мальчик кладет его на лицо спящего, потом, отбежав к двери, кричит во весь голос:

— Гем, вставайте! Блумфильд ждет вас в лодке! — и стремглав бежит на другой конец коридора — предосторожность далеко не лишняя, потому что Гем показывается в дверях своей комнаты со щеткой в руке, видимо в поисках нарушителя своего покоя…

Сверх ожидания, катанье по реке вышло очень удачное. Воспитанники невольно поддались обаянию раннего утра. Даже Парсон, сидя на корме и прислушиваясь к веселой болтовне двух шестиклассников, забыл о Цезаре и о французских глаголах и радовался, что его взяли с собою. Однако целью настоящей прогулки было отнюдь не одно удовольствие, по крайней мере поскольку дело касалось Блумфильда и Гема. На 20 июня были назначены шлюпочные гонки, на которых три четырехвесельные лодки трех отделений школы должны были состязаться в первенстве на реке, и сегодняшнее катанье было началом целого ряда подготовительных упражнений.

20 июня было не за горами, и такой опытный гребец, как Блумфильд, не мог не знать, что если он хочет привести свою команду в надлежащий вид, он должен пользоваться каждым днем. По всем расчетам, лодка отделения Паррета должна выиграть, потому что в этом году у них особенно хороший подбор гребцов; к тому же с выходом Виндгама отделение директора совсем осиротело. Сам Блумфильд теперь лучший гребец во всей школе, и если только ему удастся хорошенько проморить Гема на гребле — «спустить с него лишний жир», — да приучить Типпера сильнее загребать, да отучить Ашлея от его скверной привычки зарывать весла в воду, то у него будет прекрасная команда. В это утро он взялся за Гема, и бедный толстяк уже начинал находить, что процесс «спускания лишнего жира» в жаркое летнее утро не доставляет большого удовольствия.

— Хотел бы я знать, придут ли на реку Ашлей с Типпером, — говорил между тем Блумфильд; он греб на носу, чтобы лучше наблюдать за своим учеником. — Они обещали придти. Дело в том, что Ашлей… Дружнее, Гем, не отставай! Не может быть, чтоб ты уже устал… Дело в том, что Ашлей слишком легок, так же как ты слишком тяжел… Приналяг-ка на весло: тут поворот! Лево руля, Парсон!.. Но если он отвыкнет за­рывать весла в воду, то… Ты опять отстаешь, Гем! Тебе жарко? Ну, да так и надо: тебе необходимо потеть, а то не сбавишь тяжести; ведь затем и практика… Так вот, если он отвыкнет от своей отвратительной привычки зарывать весла в воду, то будет порядочным загребным… А, вон директорская лодка! Это Портер с Ферберном… Греби, Гем, не зевай: надо показать им себя!.. Вот уж не думал я, чтоб они взяли гребцом Портера! Это все равно что взять Ридделя. Это доказывает толь­ко, как они нуждаются в людях… Здравствуйте, джентльмены! — приветствовал Блумфильд поравнявшуюся с ними лодку.

Директорская лодка подвигалась вперед как-то не­уклюже. Мальчики гребли неровно: они конфузились под критическим взглядом первого гребца школы. Между тем Гем объявил, что он решительно не в силах держать дольше весла, и так как он добросовестно греб уже целую милю, то Блумфильд согласился при­стать к берегу.

— Вот сюда, к ивам! Мы с тобой выкупаемся и дой­дем назад пешком, а Парсон отведет лодку, — сказал он Гему.

Парсону этот план далеко не понравился. Он рас­считывал, что если они вернутся так, как выехали, втроем, то ему удастся урвать четверть часа перед утренней молитвой для приготовления уроков. Но раз ему приходится грести одному, он, разумеется, не только уроков не приготовит, но еще, пожалуй, и на молит­ву опоздает. А разве поверят ему, что он опоздал не по своей вине? А тут еще Блумфильд кричит с берега, точно в насмешку:

— Живее, Парсон! Да, вот еще что: как отведешь лодку, зайди к сторожу и скажи ему, чтобы он растя­нул на дворе сетку для крикета. Только, смотри, не ко­пайся.

«Стоит ли жить после этого?» — думает Парсон. По­пробуй он только ослушаться Блумфильда, не зайти к сторожу, выйдет целая история. А зайти — непременно опоздаешь на молитву. Теперь половина восьмого; утренняя молитва начинается в восемь, а сторожка в пяти минутах ходьбы от шлюпочного сарая. А тут еще перевод и глаголы… Думай не думай — все равно не поможешь… И выкупаться-то не удалось, да и не удастся сейчас… После обеда разве? Нет, после обеда ему предстоит провести очень неприятные полчаса в кабинете директора. Какое уж тут купанье…

На этом размышления Парсона были прерваны. Он услышал за собой громкий смех и плеск весел: его до­гоняла лодка с тремя второклассниками. Парсон сразу узнал их: это были три известных буяна из отделения Вельча. На руле сидел наш знакомый — Пильбери. Узнав Парсона, он весело крикнул ему:

— Берегись! Сокрушим!.. Навались на весла, ребята! Раз, два, три! Засади его носом в песок! Попался, брат, не уйдешь!.. Четыре, пять, шесть!.. Ура!

С таким победным кличем неприятельская лодка налетела на свою соперницу, и в следующую минуту несчастный Парсон лежал на спине под скамьей, а лод­ка его стояла у берега, зарывшись носом в песок. Тор­жествующие же противники плыли вниз по реке, огла­шая воздух веселым хохотом.

Это маленькое приключение, как легко поймет чита­тель, далеко не успокоило взволнованные чувства Пар­сона. Уж не говоря о том смешном положении, в каком он очутился по милости буянов, он долго провозился с лодкой, прежде чем удалось ее высвободить. Конечно, теперь нечего было и думать заходить к сторожу: он боялся, что и без того уже опоздает на молитву. Высво­бодив лодку, Парсон налег на весла и пристал к шлю­почному сараю в восемь часов без семи минут. К счастью, он догадался передать поручение Блумфильда сыну сторожа, принявшему от него лодку, посулив ему два пенса, если он аккуратно передаст поручение сво­ему отцу. Затем Парсон бегом пустился к школе и по­спел как раз вовремя, чтобы протиснуться в толпу молящихся незамеченным.

Нельзя сказать, чтобы в этот раз Парсон усердно молился. Чувство неудовлетворенной мести за только что происшедшее и неприятное предчувствие того, что ожидало его в близком будущем, совершенно поглоща­ли его мысли, не позволяя вникать в смысл слов, кото­рые он слышал. Единственное, что он чувствовал на этот раз за те полчаса, в течение которых продолжа­лось чтение молитв, было то, что в это время никто его не погонял, и само по себе это было уже некоторым облегчением. Семь часов с четвертью было временем, назначенным в Вильбайской школе для чтения утрен­них молитв на все месяцы, кроме мая, июня и июля, когда ввиду раннего купания и катанья по реке чтение молитв переносилось на три четверти часа вперед, с по­жертвованием обычного получасового промежутка меж­ду первым завтраком и первым уроком. Такое распределение времени было неудобно для Парсона. Будь у него свободные полчаса перед уроком, он мог бы еще приготовить наскоро перевод, может быть успел бы так­же написать французские глаголы, разумеется с чужой помощью, и даже — кто знает? — может быть, нашел бы время сквитаться с Пильбери за его утреннюю про­делку. Теперь он ничего не успеет сделать. Сейчас за­звонят к урокам…

Парсон вошел в класс довольно спокойно, как чело­век, который знает, что участь его решена. Впрочем, у него оставалась еще одна надежда — на Тельсона, ко­торый был его соседом в классе, и Парсон знал, что Тельсон выручит его, если только это будет в его вла­сти.

— Тельсон, я не приготовил перевода, — прошептал Парсон, как только уселся подле своего друга.

Тельсон тихо свистнул:

— Вот так так! Задаст же тебе Вартон!

— Кажется, ты списал этот перевод к прошлому уроку. Где он у тебя? Я мог бы им воспользоваться.

Тельсон сконфузился и сказал:

— Видишь ли, Риддель поймал меня за списыва­нием и отобрал у меня перевод.

— Какое дело Ридделю до того, кто у кого списы­вает? С какой стати сует он свой нос в эти дрязги? — воскликнул Парсон в негодовании.

Само собой разумеется, что Парсона огорчало не столько поведение Ридделя, сколько то, что сломалась последняя соломинка, за которую он еще держался.

— Собственно говоря, Риддель не отбирал у меня перевода — он только уговорил меня отдать ему, — заме­тил Тельсон в оправдание Ридделя.

— И ты имел глупость послушаться его?

— Он сказал, что нечестно списывать уроки у дру­гого.

— Ну, Тельсон, не думал я, что ты такой размаз­ня! — проворчал Парсон.

— Да ведь я не знал, что перевод может тебе пона­добиться, — возразил пристыженный Тельсон и вдруг прибавил, просияв: — Ничего, я буду тебе подсказы­вать.

— Спасибо. Только вряд ли это мне поможет, — сказал Парсон уныло.

Трудный день выдался для Парсона. Ему не везло с самого утра. Но хуже всего была для него настоящая минута. Он сидел ни жив ни мертв, ожидая, что учи­тель сейчас его вызовет… И вдруг счастье ему улыб­нулось! Первый же ученик, которого мистер Вартон за­ставил переводить, запутался на синтаксическом разборе какой-то очень сложной фразы. Надо сказать, что мистер Вартон как раз в это время писал книгу о латинском синтаксисе, и место, на котором запнулся ученик, оказалось превосходным грамматическим при­мером, на который преподаватель не обратил внимания раньше. В восторге от своего открытия, он пустился в длинные объяснения разных грамматических тонкостей, стал приводить примеры, уже подобранные им для своей книги, сравнивать их между собой и вообще пе­ребрал чуть не весь синтаксис…

С каким восторгом слушал Парсон эту лекцию! Ка­кою благодарностью к учителю было переполнено его сердце! Он не понял из лекции ни слова, но для него дело было не в этом: наблюдая исподтишка за тем, как часовая стрелка медленно подвигается к десяти, он молил Бога только об одном: чтобы кто-нибудь не пре­рвал учителя.

— Однако пора кончать, — сказал мистер Вартон, взглянув на часы. — Сегодня мы увлеклись граммати­кой и забыли о переводе. Впрочем, ничего: то, что я объяснил сегодня, пригодится вам впоследствии. Урок кончен.

Он и не подозревал, какою радостью последние его слова наполнили сердце Парсона!

— Вот так удача! — говорил последний своему дру­гу, прогуливаясь с ним под руку по коридору. — Если бы мне удалось теперь написать глаголы, прежде чем Котс меня хватится! То-то хорошо было бы!.. Тельсон, видал ты когда-нибудь, как пишут тремя перьями за­раз? Вставляют как-то три пера в одну ручку и пишут сразу по три строчки. Знаешь ты эту штуку?

— Я как-то пробовал ее, да только эта игра не сто­ит свеч, — отвечал Тельсон. — Перья то и дело вы­валиваются, и вставлять их такая возня, что гораздо проще три раза написать одно и то же обыкновенным способом. Да ты не хлопочи: я напишу за тебя поло­вину.

— Вот спасибо, дружище! Надеюсь, Риддель не на­шел бы нечестным с твоей стороны то, что ты испол­няешь за другого часть его работы?

— Пожалуй, что нашел бы. Да я ему не скажу об этом… Эге! Вон и Котс.

Классный старшина в своей форменной четырех­угольной шапочке подошел к ним и спросил Пар­сона:

— Парсон, приготовили вы то, что я вам задал?

— Н-не совсем, — отвечал Парсон нерешительно.

— Много ли вы сделали?

— Да пока еще ничего. Я только что собирался на­чать, — пробормотал Парсон краснея.

— Теперь уж поздно. Утром я видел вас на реке. Если у вас есть время для прогулок, вы можете вы­брать время для уроков. Пойдемте со мной к школьному старшине.

Идти с классным старшиной к старшине школы озна­чало вещь довольно серьезную. Дисциплина Вильбайской школы целиком лежала на классных старшинах, которые вместе с главным старшиной отвечали перед директором за внутренний порядок школы. Редко слу­чалось, чтобы дело доходило до школьного старшины; обыкновенно власти классных старшин было достаточ­но для сохранения порядка.

Парсону в первый раз предстояло явиться перед этим грозным судилищем. Он струсил не на шутку и почти пожалел о том, что не был наказан Вартоном и не избег таким образом своей теперешней участи. В эту минуту в коридоре показался другой классный старшина — Ашлей.

Он подошел к Котсу со словами:

— Котс, помоги мне, пожалуйста, наладить удочки. Ты в этом деле мастер, а я не знаю, как за это взяться.

— Сейчас приду, только отведу к старшине вот это­го молодца, — отвечал Котс.

— К какому старшине? Ведь, кажется, еще никто не выбран на место Виндгама.

— В самом деле, я не подумал об этом. Можете идти, Парсон. Да смотрите, к завтрашнему утру приго­товьте двенадцать французских глаголов и принесите в мою комнату.

Таким образом Парсон опять спасся и вдобавок узнал интересную новость, которой и поспешил поде­литься со своим классом, а именно — что школа остает­ся пока без главного старшины.

III Междуцарствие

Кто будет школьным старшиной? Этот воп­рос никому не приходил в голову до тех пор, пока не уехал Виндгам. Школьники до того освоились со старым порядком ве­щей, продолжавшимся целых два года, что мысль о подчинении кому-нибудь другому, кроме «старика Виндгама», казалась им просто дикой. Но так или ина­че, а с отъездом Виндгама приходилось примириться с этой мыслью и решить вопрос, кому занять место старшины.

С незапамятных времен вильбайские старшины бы­ли тем, что называется «молодец на все руки». Должно быть, в местном воздухе было что-нибудь та­кое, что одинаково способствовало как развитию муску­лов, так и успехам в науках, потому что трое послед­них старшин соединяли в своем лице первого ученика и главу клуба спортивных игр — две совершенно отдель­ные роли. Но лучшим из троих был бесспорно Виндгам: он был далеко впереди своих товарищей и по древним языкам и по математике; а такого гребца, такого игро­ка в крикет не было во всей школе! Оба его предшест­венника были тоже первыми учениками; искусство же их в спортивных играх, хотя на этом поприще они и не были первыми, было настолько велико, что давало им право на почетное место школьного старшины. Таким образом, в памяти настоящего поколения пять лет вильбайские старшины были всегда первыми во всем. И вдруг оказывается, что этот порядок вещей может нарушиться…

Вторым учеником после Виндгама был Риддель, юноша сравнительно неизвестный, приехавший в Вильбай два года тому назад из другой школы. О нем знали только, что он очень застенчив, слаб физически и ред­ко принимает участие в спортивных играх, что у него очень мало друзей, что он никогда не вмешивается в общественные дела школы. Злые языки уже давно окрестили его «святошей». Вообще в школе Ридделя не любили. Таков был юноша, которому, согласно букве закона, то есть как первому ученику, принадлежало теперь старшинство. Едва ли нужно говорить, с каким отчаянием встретила вильбайская молодежь это откры­тие.

— Не может быть, чтобы директор назначил стар­шиной Ридделя! Риддель — старшина школы? Ведь это курам на смех! Уж лучше прямо закрыть шко­лу, — сказал Ашлей Котсу, когда они обсуждали этот вопрос в описываемый день вечером в комнате Ашлея.

— Что же делать директору? Назначение старшины не зависит от его личного вкуса, — возразил на это Котс.

— Как не зависит? Разве есть такой закон, по ко­торому первому ученику должно принадлежать старшинство, хотя бы он не умел держать весла и не мог пробежать сотни ярдов?

— Положим, что нет. Только… кто же будет старши­ной, если не Риддель?

— Как кто? Понятно, Блумфильд! Он самый под­ходящий человек. Все хотят, чтобы он был старши­ной.

— Но он чуть ли не последний в своем классе…

— Что ж за беда? Фельтон ничего не смыслит в гребле, однако пока он был старшиной, он же был ка­питаном школьной флотилии…

Тут в комнату вошел третий классный старшина.

— Послушай-ка, Типпер, что тут говорит Котс! Он уверяет, что Риддель будет старшиной, — обратился к вошедшему Ашлей.

Типпер расхохотался:

— Вот была бы штука! Представь себе Ридделя, отстаивающего интересы школы на июньских шлюпоч­ных гонках или на мартовских бегах!.. Верно, Котс так думает потому, что он принадлежит к отделению дирек­тора?.. Напрасно, друг мой Котс! Увидишь, что скоро мы, парретиты, победим вас, директорских…

— Уж не ты ли метишь в старшины? — спросил Котс Типпера с язвительной улыбкой.

Типпер рассердился. Он отлично играл в крикет и хорошо бегал, но учился плохо; всем было известно, что он с трудом перешел в шестой класс. Поэтому сло­ва Котса сильно его задели как намек на его плохие успехи в науках, и он ответил с раздражением:

— Что же, я думаю, что в должности старшины я был бы не хуже каждого из вас, директорских. Но если хочешь знать правду, то я говорил не о себе, а о Блумфильде.

— Вот и я то же говорю, — подхватил Ашлей. — Но Котс доказывает, что Блумфильд не может быть стар­шиной, потому что он плохой ученик.

— Вздор! — решил Типпер. — Не все ли равно для нас, будет ли старшина первым или двадцатым в своем классе? Лишь бы он был первым во всем остальном. Я не понимаю, как директор может хоть одну минуту колебаться в своем выборе…

К такому заключению пришли вильбайцы почти на всех советах, собиравшихся в этот день для обсуждения вопроса о старшинстве. К этому заключению при­шел и сам Блумфильд.

— Вы понимаете, друзья, что я нисколько не инте­ресуюсь старшинством ради старшинства, — говорил он своим ближайшим товарищам в тот же вечер после уроков. — Я знаю, как скучно быть старшиной: все к тебе лезут со всяким вздором, за все отвечай. С одними «мартышками» хлопот не оберешься: того накажи, тех помири… Но, разумеется, я приму старшинство, если все найдут, что этого требует польза школы.

— Я надеюсь, что если директор не догадается сам, до какой степени Риддель и старшинство не вяжутся между собою, то у Ридделя хватит ума отказаться. Я не думаю, чтобы старшинство особенно его привлекало, — заметил Портер.

— Конечно, нет, — подхватил Блумфильд. — Раз я слышал, как он говорил, что очень жалеет Виндгама и ни за что не хотел бы быть на его месте, особенно в те дни, когда идут приготовления к экзаменам.

— По-моему, проще всего пойти к Ридделю, ска­зать ему прямо то, что мы обо всем этом думаем, и по­просить его, чтобы он отказался от старшинства, — предложил Гем.

— Конечно, это будет очень прямо, но нельзя ска­зать, чтобы вежливо, — засмеялся Портер.

— Какая тут вежливость, когда дело идет о пользе школы! — проворчал Гем. — Риддель не обидится: он сам должен понимать, что как старшина он никуда не годится. Его ни в грош не будут ставить!

— Это правда, — согласился Блумфильд и прибавил со скромной улыбкой: — Надеюсь, никто из вас не считает меня хвастуном, но мне кажется — говорю это по совести, — что я, во всяком случае, лучше Ридделя сумел бы сохранить в школе дисциплину и поря­док.

Блумфильду очень хотелось попасть в старшины, хотя он тщательно скрывал это не только от других, но даже от себя.

— Еще бы! Недаром, когда речь заходит о старшин­стве, все в один голос называют тебя и говорят, что не хотят никого другого! — сказал Вибберлей, известный подлипало, который за последнее время сильно заиски­вал перед Блумфильдом.

— Воображаю, как хорош будет Риддель в роли вер­ховного судьи! — заметил Гем со смехом. — Хотел бы я взглянуть, с каким лицом будет он наказывать како­го-нибудь «мартышку»… Я думаю, первым делом в обморок упадет.

— Или возьмет преступника в свою комнату и вме­сте с Ферберном и всей этой компанией святош начнет его отчитывать. Бедные «мартышки»! — отозвался с ко­мическим вздохом Джилькс, классный старшина из отделения директора, неприятный юноша с кошачьими манерами.

— Да, признаюсь, я предпочел бы, чтобы Блум­фильд поколотил меня двадцать раз, чем выслушать одну проповедь этого плаксы Ридделя, — поддакнул Вибберлей.

— Я думаю, что ни ты и никто из нас не имеет пра­ва называть Ридделя плаксой, — вмешался вдруг Пор­тер. — Он хороший малый и, наверное, сумеет постоять за себя не хуже каждого из нас. А что он не силач и не любит физических упражнений, так он этого и не скрывает, и, наконец, в этом нет преступления.

— Ай да Портер! Настоящий проповедник! — захо­хотал Вибберлей не совсем естественно.

— Портер прав, — сказал Блумфильд нахмурив­шись: — Ридделя не за что бранить. Я только нахожу, так же как и остальные, что он слишком мало известен, для того чтобы быть старшиной, и что на эту должность нужен человек, который… которого бы все знали и уважали… Однако будет об этом толковать! Скоро все решится. А пока, Гем, не прокатиться ли нам опять по реке? Утром ты не много наработал. Что ты на это скажешь?

Гем вздохнул и покорно отвечал:

— Ладно.

Друзья принялись разыскивать своего рулевого — нашего знакомца Парсона. Но отыскать его оказалось делом нелегким. Его не было ни в классных, ни в дортуа­рах. Никто не видал его после окончания уроков… Не найдя Парсона в его собственном отделении, Блум­фильд и Гем, естественно, отправились в отделение Тельсона. Но и там его не было, и странная вещь — не было и самого Тельсона. Но еще более странно было то, что, как показали розыски, кроме Парсона и Тельсона, недоставало еще пятерых мальчуганов из отделения мис­тера Паррета. Убедившись, что розыски ни к чему не приведут, Блумфильд и Гем пошли на реку вдвоем, взяли за рулевого сына сторожа и перестали думать о Парсоне и компании.

Между тем таинственное исчезновение семерых мальчиков объяснялось очень просто. Наступившее в школе временное междуцарствие, бывшее причиной чудесного избавления Парсона от рук правосудия, пода­ло ему и его верному другу блестящую мысль достой­ным образом отпраздновать это редкое в вильбайской хронике событие. А отпраздновать было чем. Уже дав­но младшие члены отделения мистера Паррета жажда­ли свести кое-какие счеты с младшими членами отде­ления мистера Вельча. Долг был давнишний — еще с середины великого поста, когда вельчиты ни с того ни с сего поколотили парретитов, и заканчивался ничем не вызванным оскорблением, нанесенным бедному Парсону на реке в утро описываемого дня. Надо сказать, что парретиты гордились своею аккуратностью в счетах; поэтому их очень огорчило то, что до сих пор обстоятельства, над которыми они не были властны, другими словами — боязнь Виндгама, мешали им расквитаться с их кредиторами. И вот наконец представляется пре­красный случай свести счеты! Главного старшины нет, значит они ничем не рискуют (потому что самое боль­шее, что может сделать классный старшина, это оштра­фовать пятью-шестью страницами стихотворений, а ведь это сущий вздор); а раз они ничем не рискуют, то, разумеется, грешно терять драгоценное время. На этом основании Парсон, Бошер, Лаукинс, Прингль, Кинг и Векфильд — все фаги из отделения мистера Паррета, — с подкреплением в лице Тельсона из отделения директо­ра, не откладывая в долгий ящик, отправились с дело­вым визитом в отделение мистера Вельча. Вот причина, по которой Блумфильд и Гем в целом отделении мисте­ра Паррета не могли найти себе рулевого.

Мы сейчас узнаем, что делали юные парретиты в отделении мистера Вельча. Но прежде мы должны дать читателю краткую характеристику этого отделения.

Отделение мистера Вельча считалось самым буйным во всей школе; младшие его члены, когда они поднима­ли шум, шумели так, как не шумели оба других отделения, взятые вместе. Все самые непозволительные шалости исходили из отделения мистера Вельча. Вельчиты систематически надоедали и учителям и товари­щам. Сами они считали себя гонимыми судьбой. Дей­ствительно, за последние пять-шесть лет ни одна награда, ни один приз не попадали в отделение мисте­ра Вельча; почему — этого они не разбирали; они реши­ли, что весь мир против них, и потому воевали со всем миром. Впрочем, это им не мешало воевать и между собою. Все отделение распадалось на враждебные куч­ки; ссорам и раздорам не было конца. Старшие вечно вздорили между собою и не обращали внимания на младших, а те делали все, что хотели.

В описываемый вечер в отделении мистера Вельча, в комнате, занимаемой Кьюзеком и Пильбери, шел пир горой. Накануне вечером капитан Кьюзек, прощаясь с сыном, подарил ему пять шиллингов. Само собою разу­меется, что на другой день во время большой перемены Кьюзек-младший скрылся из школы по дороге в Шельпорт — местечко в полумиле от школы, — захватив с собой пустую картонку, и вернулся с той же картонкой, битком набитой всевозможными лакомствами: тут были и мятные пряники, и орехи, и засахаренные сливы, и баночка с шербетом, и леденцы, и копченые сельди. Весть о покупке Кьюзека мигом разнеслась по всему отделению, результатом чего было то, что Кьюзек вне­запно приобрел необыкновенную популярность среди товарищей. Кое-как ему удалось благополучно донести картонку до своей комнаты.

Там, посоветовавшись предварительно со своим дру­гом Пильбери, Кьюзек решил в тот же день после уро­ков устроить вечеринку и пригласить на нее четверых своих приятелей: Куртиса, Фильнота, Моррисона и Мор­гана.

Разумеется, эти четыре счастливца приняли пригла­шение с восторгом. Понятно также, что все остальные, не удостоившиеся этой чести, очень обиделись на Кью­зека и между собой обозвали его скаредом.

Если точность есть признак вежливости, то в этот вечер Куртис, Фильнот, Моррисон и Морган оказались самыми вежливыми молодыми людьми во всей школе: с последним ударом колокола, возвестившего окончание уроков, они уже были в комнате Кьюзека.

— Очень мило с твоей стороны, дружище, что ты позвал нас, — сказал один из гостей, с нежностью на­блюдая за распаковкой картонки. — Что у тебя тут?

— Разные разности: орехи, пряники, засахаренные сливы…

— Сливы! Ах, какая прелесть! Где ты их достал?

— В новой лавке. В старой ничего нет, кроме изюма с миндалем и тому подобной дряни.

— И сельди! Вот это хорошо! — заметил Морган, лю­бивший покушать основательно.

— Нельзя же без существенного, — отозвался хо­зяин деловым тоном. — Только вот горе — сковородки у нас нет. Не знаю, на чем мы их будем жарить.