Перст судьбы

Перст судьбы

Роман

Компьютерный набор/OCR, редактирование, спелл-чекинг Б. А. Бердичевский

Источник: Золотой век, Харьков, «ФОЛИО», 1995

http://citycat.ru/litlib/cbibl_.html

Компьютерная литбиблиотека Б. Бердичевского

Глава I Сводные братья

Милях в десяти от Виндзора молча шли двое юношей с ружьями наперевес.

Впереди бежали красивые легавые собаки, позади шел егерь в ливрее, расшитой золотом. Вся эта красочная, спокойная картина исключала мысль о возможном браконьерстве, да и благородный вид молодых охотников говорил о том же.

Лес этот или, попросту говоря, фазаний сад, принадлежал отцу молодых людей, генералу Гардингу. Бывший офицер индийской армии в течение своей двадцатилетней службы на Востоке собрал около двухсот тысяч фунтов стерлингов, необходимых ему для приобретения имения в графстве Букс. Здесь, в мягком климате, на лоне щедрой природы генерал думал излечиться от болезни печени, полученной им в Индостане.

Изящный замок из красного кирпича, построенный в стиле времен Елизаветы, пятьсот акров прекрасного тенистого парка, земли, прилегающие к замку, да с полдюжины выгодно сданных в аренду ферм — все это доказывало, что бывший офицер не напрасно собрал в Индии такое огромное количество денег и с толком сумел ими распорядиться.

Всматриваясь в молодых людей, идущих по лесу, можно было отметить, что они одинаковы ростом, но у них разный возраст и не очень похожие лица. У старшего, Нигеля, кожа была почти оливкового цвета, на лоб спадали черные прямые волосы, отливавшие на солнце пурпуром.

Генри, младший, белокожий, с золотисто-каштановыми шелковистыми кудрями.

Пожалуй, не зная, что это братья, их нельзя было принять за столь близких родственников.

Впрочем, у них действительно был только общий отец, матери же разные. Мать Нигеля уже покоилась в мавзолее в окрестностях древнего города Гайдерабада; а мать Генри была похоронена на деревенском кладбище в Англии.

Мало у кого были такие разные жены, как у генерала Гардинга. Первая, индуска, так же отличалась от второй, саксонки, как Индия отличается от Англии.

Эта разница перешла от матерей и к сыновьям. Достаточно было только посмотреть на Нигеля и Генри.

Еще неделю назад братья в своих ученических куртках бегали по коридорам Ориельского колледжа в Оксфорде. Но вот они приехали на каникулы к отцу, и здесь, в его имении, не нашли себе лучшего занятия, чем рысканье по окрестным лесам.

Из-за довольно крепких морозов сегодня большой охоты не предполагалось, но юношам было известно, что бекасы и тетерева недавно прилетели в их лес и расположились возле незамерзающего ручья.

Молодые люди и шли теперь к ручью, прихватив с собой испанских легавых.

Собак было две — черная и белая. Черная — очень покладистая, преданная. Делая стойку, она как бы каменела на месте. Белая же носилась как угорелая, дважды она уже спугивала дичь.

Белая собака принадлежала Нигелю; черная — его сводному брату Генри.

Третий раз белая собака подняла тетерева до того, как хозяин дал приказ.

Несмотря на мороз, гайдерабадская кровь закипела в жилах Нигеля.

— Эта бездельница заслуживает того, чтобы ее хорошенько проучили! — воскликнул он, прислонив к дереву ружье и вытащив нож. — В сущности, ты уже давно должен был это сделать, Догги Дик, если бы как следует относился к своим обязанностям.

— Боже мой, мистер Нигель, — ответил егерь, к которому относился этот упрек, — я бил ее хлыстом, пока не вывихнул руку! Но ничего не помогает. У нее нет инстинкта стойки.

— Так я сам займусь ее обучением! — Молодой англо-индиец угрожающе двинулся с ножом в руке к собаке.

— Остановись, Нигель! — вступился Генри. — Не собираешься же ты в самом деле изуродовать ее!

— А тебе какое дело? Она не твоя.

— Мое дело не допустить жестокости. Бедное животное не виновато. Это, вероятно, Дик так плохо ее дрессирует.

— Благодарю вас, мистер Генри! Разумеется, всегда я виноват! Как ни старайся, все напрасно. Очень вам признателен, мистер Генри!

Догги Дик, хоть и молодой, но некрасивый и несимпатичный, подкрепил свои слова таким взглядом, который говорил, что душа его была еще безобразнее лица.

— Замолчите оба! — крикнул Нигель. — Я хочу наказать собаку, как она того заслуживает, а не так, как тебе хочется, мистер Генри! Мне нужна трость.

И он вырезал себе толстую палку и тут же стал ею бить животное, жалобные вопли которого разнеслись по всему лесу.

Генри тщетно умолял брата остановиться; Нигель колотил собаку все сильнее.

— Очень хорошо! — злорадно кричал егерь. — Это ей будет только на пользу.

— А на тебя, Дик, я пожалуюсь отцу.

Нигель между тем колотил и колотил.

— Стыдись, Нигель, ты уже достаточно побил ее, прекрати!

— Сейчас, но перед тем я оставлю ей что-нибудь на память.

— Что ты хочешь сделать? — тревожно спросил Генри, видя, как брат, отбросив палку, выхватил нож. — Ты не станешь…

— Резать ей ухо?.. Именно это я и хочу сделать!

— Ты скорее проколешь мою руку! — крикнул молодой человек, бросаясь на колени и закрывая обеими руками голову животного.

— Прочь, Генри, собака моя, что хочу, то и делаю с ней!.. Прочь руки!..

— Нет!

— Тем хуже для тебя!

Левой рукой Нигель схватил ухо животного, а другой изо всей силы ударил.

Кровь брызнула в лица братьев и окрасила красной волной белую шерсть собаки; но это была кровь не собаки, а Генри, мизинец которого был совершенно разрезан от сустава до ногтя.

— Это научит тебя не вмешиваться в мои дела! — яростно воскликнул Нигель, не выказывая ни малейшего раскаяния. — В другой раз будешь умнее!

Именно эти слова вывели из себя младшего брата, физическую боль он перенес спокойно.

— Ах, подлец! — крикнул он. — Брось нож и защищайся! Хоть ты и старше меня на три года, я тебя не боюсь и проучу не меньше, чем ты эту собачку!

Нигель, обезумев от гнева на младшего брата, которого он привык водить за руку, бросил нож и кинулся в драку. Братья так свирепо принялись тузить друг друга кулаками, что трудно было даже предположить, что в их жилах течет одна кровь.

Нигель был выше, но Генри шире в плечах и сильнее; в этой борьбе мускулы саксонца заметно преобладали над мускулами англо-индийца. Через десять минут последний был так обработан, что егерь вмешался и разнял братьев, чего бы он не сделал, если бы одолел Нигель.

Об охоте и думать было нечего. Обернув раненый палец платком, Генри позвал свою собаку и пошел к замку.

Нигель, огорченный своим поражением, тоже направился домой вместе с Догги Диком и окровавленной собакой.

Столь быстрое возвращение охотников удивило генерала. Может, замерз ручей? Снялись тетерева? Окровавленный платок на руке Генри, покрытое синяками лицо Нигеля говорили об ином и требовали серьезных объяснений.

Каждый из братьев представил дело по-своему. Разумеется, егерь поддерживал старшего, но генерал быстро сумел отличить ложь от истины, и Нигелю досталось упреков вдвое больше, чем Генри.

День кончился плохо для всех, за исключением разве что черной легавой.

Догги Дику было приказано немедленно снять ливрею и оставить замок навсегда. Его строго предупредили, что если он покажется на земле генерала Гардинга, его встретят здесь как браконьера и церемониться не будут.

Глава II Догги Дик

Уволенный егерь сразу нашел себе место у помещика, леса которого граничили с владениями Гардинга. Помещика звали Вебли; это был богатый горожанин, сколотивший себе состояние на удачной биржевой игре и купивший имение, чтобы выглядеть в глазах общества землевладельцем.

Отношения между генералом и новым помещиком не были дружескими; генерал испытывал презрение к выскочке, приезжающему в церковь на коляске, хоть дом его находился всего в трехстах шагах от сельского храма.

Впрочем, это было не единственной причиной вражды между отставным офицером и бывшим биржевым маклером. Между ними возникла распря относительно права на охоту на большом куске земли, врезавшемся треугольником в их владения.

Само по себе дело это было мелочное, но, тем не менее оно усиливало неприязнь между соседями. Скорее всего, именно поэтому Догги Дик и получил место у мистера Вебли. «Выскочка» не мог действовать иначе.

В этом же году, когда наступил охотничий сезон, молодые Гардинги заметили, что в лесах их отца небывало уменьшилось количество дичи. Генерал, не большой любитель охоты с ружьем, не заметил этого, не заметил бы, может и Нигель. Но Генри, страстный охотник, сразу увидел, что фазанов стало чуть ли не вдвое меньше, чем в предыдущие годы; факт тем более странный, что везде этот сезон был необычайно богат дичью и особенно фазанами. Леса Вебли кишели ими, то же рассказывали и о других соседях.

Сперва Гардинги стали следить, хорошо ли исполняет свои обязанности их новый егерь. Но ни одного случая браконьерства в их лесах замечено не было. Стало лишь известно, что несколько ребятишек крали яйца во время носки, но это не могло повлиять на столь резкое уменьшение дичи в лесах.

Егерь оказался знающим, опытным человеком, в помощь ему дали нескольких человек.

После недолгих колебаний, сопоставив все факты, Генри Гардинг пришел к выводу, что фазаны его отца были специально заманены в леса Вебли, скорее всего лучшим кормом. Он знал, какие чувства питали Догги Дик и его господин к генералу, и не сомневался, что бывший маклер пойдет и не на такие проделки. Надо было принять меры и вернуть дичь.

По лесу рассыпали пшено и другой корм, излюбленный фазанами. Но, увы, все было тщетно. Даже куропатки исчезли, тогда как владения Вебли по-прежнему кишели всевозможной дичью.

Генеральский егерь признался, что он находил много разоренных фазаньих гнезд. Он не мог понять этого, так как в их лесу если и появлялись соседские егеря, то они ведь не станут же красть яйца.

«Вот в этом я как раз и не уверен, — подумал про себя Генри. — Наоборот, видимо, только этим и можно объяснить исчезновение дичи».

Он рассказал о своих подозрениях отцу, и тот запретил егерям Вебли бродить по опушке Гардингов. Такое распоряжение, конечно, вызвало еще большее охлаждение отношений между соседями.

В следующий раз молодые люди приехали к отцу на каникулы на Пасху. Надо сказать, что именно в это время года можно больше всего нанести вреда в тех местах, где водится дичь.

Никакое браконьерство не даст столько ущерба, как разорение гнезд. Один ребенок может больше навредить в течение дня, чем шайка браконьеров за целый месяц со всеми своими сетями, капканами и ружьями.

Леса генерала охранялись в этом году лучше, чем когда-либо. Гнезд было множество, все позволяло рассчитывать на хорошую охоту осенью.

Но Генри не мог забыть неудач двух прошедших лет и решил не отступаться, а любым способом доискаться причины. И вот что он придумал.

В один прекрасный день всем егерям и сторожам генерала был дан отпуск, чтобы они могли присутствовать на скачках в десяти милях от замка. Отпуск этот был объявлен за неделю — для того, чтобы узнали об этом и егеря соседних имений.

Наступил день скачек, сторожа отправились, охрана леса была предоставлена самим владельцам. Великолепный случай для браконьеров!

Еще до отъезда егерей Генри отправился в лес с палкой в руке и вышел к опушке, граничащей с владениями биржевого маклера. Он шел тихо и осторожно.

На границе владений находился спорный участок, тут же невдалеке рос старый большой вяз, весь обвитый плющом. Генри забрался между его ветвей и закурил сигару.

Он вряд ли мог выбрать лучшее положение для задуманной им цели. С одной стороны виден был весь спорный участок, и никто не мог пройти незамеченным от Вебли, — с другой стороны открывался вид на леса генерала и к тому же — на излюбленные фазанами места.

Долго наблюдал Генри, но не замечал пока ничего подозрительного. Он уже выкурил две сигары и принялся за третью.

Терпение его истощалось, одолевала усталость от неудобного сидения на ветвях. Он уже начал подумывать, что подозрения его насчет Догги Дика безосновательны. Генри даже стал винить себя за такую подозрительность. Ведь Догги, возможно, вовсе и не был таким уж скверным, каким он себе его представлял.

«Когда заговорят о черте, то сразу увидят его хвост», — говорит английская пословица. То же самое случилось и с Догги Диком. В тот момент, когда у Генри потухла третья сигара, появился старший егерь мистера Вебли.

Сперва он осторожно высунул голову из кустарника. Осмотрев окрестности, вышел из лесу и, крадучись, как кошка, направился в соседские владения.

Генри следил за ним, как рысь или полицейский агент, забыв об усталости и скуке.

Как он и ожидал, Догги Дик направился к просеке, на которой было больше всего фазаньих гнезд. Бросая по сторонам настороженные взгляды, он крался, как хищник.

Несмотря на это, он все-таки спугнул птиц. Один петух мгновенно убежал, но другой не успел и упал на траву со сломанными крыльями. Самку Догги тоже убил палкой.

Однако он не воспользовался своей добычей, а, наклонившись над гнездом, собрал яйца и спрятал их в свою охотничью сумку. Затем что-то рассыпал вокруг гнезда. Потом направился к следующему гнезду.

«Пора, — подумал Генри, — пора действовать. Довольно и этого».

Бросив сигару, он спустился с вяза и кинулся за вором.

Догги заметил его и попробовал было проскользнуть в лес Вебли. Но раньше, чем он успел добежать до ограды, молодой человек схватил его за шиворот. Сильным ударом он сбил егеря на землю, и тот, упав, разбил в сумке все яйца.

Для своего возраста Генри Гардинг был прекрасно развитым молодым человеком, унаследовавшим отцовскую силу и энергию. Егерь, маленький и слабосильный, к тому же осознающий бессовестность своего поступка, даже не оказывал сопротивления.

Согнув покорно спину, он получил такую порцию ударов тростью, на какую только способен настоящий охотник по отношению к браконьеру.

— А теперь, ворюга, — воскликнул Генри, порядком подустав бить егеря, — ты можешь вернуться к своему мошеннику хозяину и устраивать с ним заговоры, сколько твоей душе угодно, но только не против Гардингов! Запомни это хорошенько.

Догги промолчал, боясь палки. Он перелез через ограду, перешел поле, шатаясь, как пьяный, и исчез в лесу Вебли. Вернувшись к разоренному гнезду, Генри тщательно осмотрел землю вокруг и нашел много пшена, смоченного какой-то сахаристой жидкостью. Оно было рассыпано Догги. Генри набрал этого пшена и понес домой. Анализ показал, что оно было отравлено.

Хотя тяжбы по этому поводу не было, история стала известна в округе во всех подробностях. Догги Дик был слишком хитер, чтобы жаловаться на побои, а Гардинги удовлетворились тем, что проучили его.

Бывший биржевой маклер вскоре понял, что должен отказаться от услуг своего егеря, который приобрел в этих краях репутацию самого отвратительного браконьера.

По-видимому, Догги Дик глубоко сожалел, что принял с таким покорством унизительные побои Генри, ибо в последующих схватках со сторожами он отныне был столь отчаянным и опасным противником, что однажды даже смертельно ранил одного из егерей генерала Гардинга.

Он спасся от виселицы лишь тем, что бежал из Англии. Потом его якобы видели в Булони, в Марселе, в обществе английских жокеев, переправлявших краденых лошадей в Италию. В конце концов следы его окончательно затерялись.

Глава III Праздник стрелков

Прошло три года. Оба брата окончили колледж и жили в отцовском замке. Юноши наши стали совсем взрослыми людьми.

Нигель отличался благоразумием, хорошим поведением и бережливостью.

Характер Генри был иной. Если его и нельзя было назвать шалопаем, то уж во всяком случае привычки его были не из похвальных. Книги он не любил, зато обожал удовольствия и презирал бережливость, считая ее одним из ужасных людских пороков.

Нигель был по натуре хитрый, угрюмоватый эгоист, тогда как Генри, одаренный от природы великодушием и доброжелательностью, предавался увлечениям своего возраста с пылом, который время должно было, конечно, смягчить.

Генерал, довольный поведением старшего сына, с трудом терпел наклонности младшего, тем более, что, как Иаков, он больше любил все-таки младшего.

Борясь против пристрастности, в которой генерал упрекал себя, он не мог не сознаться, что был бы гораздо счастливее, если бы Генри вздумал подражать своему брату или если бы они даже совершенно поменялись своими ролями. Но, по-видимому, этому желанию не суждено было осуществиться. Еще во время учебы детей в колледже награды, получаемые Нигелем, не могли вознаградить генерала за те огорчения, которые ему причинял своими шалостями младший сын.

Надо сказать еще, что Нигель ревниво превозносил сам свои заслуги в глазах отца и неутомимо докладывал о всяком безрассудстве брага. Генри же редко писал отцу; впрочем, письма его только подтверждали то, что сообщал старший брат, ибо в них заключались в основном только просьбы о деньгах.

Бывший солдат, великодушный до расточительности, не отказывал ни в чем; его заботила не высланная сумма, а то, как деньги будут истрачены.

Окончив учение, молодые люди наслаждались периодом относительного безделья. Вчерашняя школьная личинка еще только должна была превратиться в бабочку и попробовать всерьез свои силы.

Если между братьями и существовала старая вражда, то с виду это заметить было трудно. Скорее казалось, что они питали друг к другу искренние братские чувства.

Генри был прямой и откровенный; Нигель сдержанный и молчаливый. Он повиновался малейшим желаниям отца, подчеркивая свое уважительное к нему отношение.

Генри же, нисколько не заботясь о выражении знаков внешнего почтения, даже и не думал, что оказывает непочтительность отцу. Он возвращался невовремя домой и все так же бросал деньги на ветер. Подобное поведение оскорбляло генерала и подвергало тяжкому испытанию его любовь к младшему сыну.

Но вот случилось то, из-за чего просто должна была выплеснуться наружу взаимная антипатия между братьями. Поводом к этому послужила любовь к одной и той же девушке — под влиянием этого чувства, как известно, самая горячая братская привязанность часто переходит в открытую ненависть.

Мисс Бэла Мейноринг была молодая девушка, красота и обаяние которой могли вскружить голову и более зрелым людям, чем Нигель и Генри. Она была на несколько лет старше сыновей генерала Гардинга. Это была первая красавица из всех красавиц графства Букс.

Отец Бэлы, полковник индийских войск, умер в Пенджабе. Менее счастливый, чем генерал Гардинг, он оставил своей семье небольшое наследство. Вдова Мейноринга смогла купить себе только скромный домик неподалеку от парка Бичвууд. Это было весьма опасное соседство для молодых людей, едва вышедших из пеленок отрочества, достаточно богатых, чтобы не заботиться о будущем, и только и мечтающих об ухаживаниях за девушками.

Имение генерала оценивалось, по меньшей мере, в сто тысяч фунтов. Человек, который не может жить на половину этой суммы, не способен, конечно, ее и увеличить. Не было никакой причины предполагать, чтобы это состояние в один прекрасный день было разделено не поровну. Генерал Гардинг был не такой человек, чтобы одного сына обогатить за счет другого.

Нужны были обстоятельства исключительные, чтобы честно нажитое состояние он не распределил столь же честно между своими детьми.

Так рассуждали в том обществе, где вращались Гардинги. И с такими надеждами на блестящее будущее могли ли молодые люди думать о чем-либо ином, кроме любви? И на ком ином могли остановить они свой выбор, как не на Бэле Мейноринг?

Так и случилось. И поскольку молодая кокетка отвечала на их пылкие взгляды с одинаковой трогательной нежностью, оба брата влюбились в нее по уши.

Они почувствовали силу ее очарования в один и тот же день, в один и тот же час и, может быть, в один и тот же момент. Случилось это на соревновании стрелков из лука, устроенном самим генералом, на который были приглашены и мисс Мейноринг с матерью. Сам бог любви наверняка присутствовал на этом празднике и пронзил своей стрелой сердца обоих сыновей генерала Гардинга.

Влюбленность по-разному проявлялась у братьев. Генри был весь внимание и услужливость по отношению к мисс Мейноринг; он подбирал ее стрелы, подавал ей лук, прикрывал ее от солнца, когда она натягивала лук, и готов был каждую минуту броситься к ее ногам.

Нигель, наоборот, держался в отдалении, изображая полнейшее равнодушие. Он старался возбудить ревность молодой девушки, ухаживая за другими дамами; одним словом, он пустил в ход все средства, которые ему мог подсказать его коварный и расчетливый ум. Таким образом ему удалось скрыть от всех присутствующих свою только что зародившуюся страсть.

Генри и не собирался ничего скрывать, уже к концу праздника все гости его отца были убеждены, что одна стрела в любом случае попала в цель — в сердце Генри Гардинга.

Глава IV Кокетка

Я часто задавал себе вопрос: что было бы с миром, если бы не было женщин? Приятна была ли тогда жизнь мужчин? Как я ни ломал себе голову над решением этой задачи, ни к чему путному так и не пришел. Возможно, на свете и нет более интересной и в то же время более важной философской проблемы, однако до сих пор ни один философ ее не решил.

Существуют две противоположные точки зрения на этот вопрос.

Согласно одной женщина — единственная цель нашего существования; улыбка ее — единственное благо, которого мы должны добиваться. Для нее одной наши труды и бессонные ночи, наша борьба и наши творения, наше красноречие и все наши усилия. Без нее мы бы ничего не сделали, лишенные, так сказать, вдохновительницы.

Что касается меня, то я мог бы ответить на это словами одного флегматичного испанца: «Quien sabe?» (кто знает), то есть ничего бы не ответил.

Другая точка зрения предполагает, что женщина есть зло и проклятие нашей жизни. Приверженцы этой теории, разумеется, судят только по личному опыту.

Единственная возможность примирить столь противоположные мнения — это выбрать середину между ними. Видеть в женщине одновременно и благо и несчастье, или, еще лучше, предположить, что есть два рода женщин: одни созданы для счастья человечества, другие — для несчастья.

Мне тяжело отнести Бэлу Мейноринг к последней категории, так как она была очаровательна и могла бы занять место в первой. Может быть, я тоже попал бы под власть ее чар, но случай раскрыл мне ее коварство. Это меня и спасло.

Я «прозрел» совершенно случайно на балу. Бэла обожала танцы, как все молодые очаровательные особы и почти ни один бал в округе не обходился без мисс Мейноринг.

Я увидел ее впервые на балу в ратуше и был ей представлен одним из устроителей праздника. У этого несчастного человека было неясное произношение, вызванное так называемой «заячьей губой». Наверно, потому-то английское «captain» прозвучало у него как «counte», что значит граф. Результатом было то, что мисс Мейноринг стала величать меня титулом, мне никак не принадлежащим, а я все не мог найти подходящего момента, чтобы вывести ее из этого заблуждения.

Но я просто возгордился, заметив, что в ее записной книжке танцев мое имя мелькало чаще, чем мне позволяла надеяться моя скромность. Она обещала мне несколько туров вальса и кадриль. Я был счастлив, польщен, очарован и восхищен, да и кто не был бы восхищен на моем месте, видя, что к нему благоволит такая красавица?

Я уже вообразил себе, что моя судьба решена, и я нашел себе приятную спутницу не только для танцев, но и на всю мою жизнь.

Распустив хвост, как павлин, я с удовольствием замечал вокруг себя лица многих молодых людей, не скрывавших своей досады.

Никогда еще я так не веселился.

И продолжалось мое веселье довольно долго. Но уже дойдя до вершины блаженства, я свалился вниз самым прозаичным образом. Подведя свою даму к ее матери, я встретил неожиданно очень холодный прием. Важная леди почти не разжимала губ, отвечая на мои вопросы. Сконфуженный, я затерялся в толпе, успев, однако, получить у мисс Мейноринг обещание танцевать со мной еще одну кадриль.

Трудно развеселиться вдали от своей дамы, и я вскоре вернулся и сел на стул позади диванчика, на котором расположились мать и дочь.

Обе так горячо о чем-то беседовали, что не заметили меня, и я не решился прервать их разговор, тем более что упоминание моего имени заставило меня прислушаться внимательней.

— Какой граф?! — воскликнула мать. — Ты сама не знаешь, что говоришь, дитя мое!

— Но мне его так представил мистер Саусвик. Да у него и осанка графская.

Это замечание мне очень понравилось.

— Саусвик — глупец и осел. Это просто ничтожный капитан, на маленьком жалованьи, без состояния, без связей. Леди С. мне рассказала о нем.

— Неужели?

Мне послышался огорченный вздох. У меня сразу поднялось настроение. Но, к несчастью, последовавшие затем слова вмиг разрушили все мои иллюзии.

— И ты обещала ему следующую кадриль, когда молодой лорд Потовер приглашал тебя два раза и чуть не на коленях умолял меня посодействовать!

— Но что же делать?

— Как что? Очень просто. Скажи своему капитану, что ты обещала кадриль лорду Потоверу.

— Хорошо, мама. Я послушаюсь твоего совета, но мне так это все неприятно.

Если бы в эту минуту я услышал еще один огорченный вздох моей дамы, то удалился бы, не сказав ни слова. Но дама и не собиралась вздыхать, к тому же мое присутствие было открыто, и я решился с честью выйти из моего положения.

— Я был в отчаянии, мисс Мейноринг, — сказал я, непосредственно обращаясь к молодой девушке и как бы не замечая ее смущения, — что вы из-за меня нарушили ваше прежнее обещание, и чтобы не заставлять лорда Потовера третий раз становиться перед вами на колени, я предпочитаю вернуть вам обещание, данное обыкновенному ничтожному капитану.

Откланявшись с большим достоинством, — так по крайней мере я думал, — я оставил обеих Мейноринг и постарался забыться в танцах с другими молодыми девушками, не отказавшимися танцевать с капитаном.

К концу вечера я встретил ту, которая и вовсе заставила меня забыть мое неприятное приключение.

Глава V Охота

Было бы желательно для молодого Генри Гардинга, а может быть, и для его брата Нигеля, чтобы с ними обошлись так же, как со мной, в период их первого порыва и чтобы они так же философски перенесли свое поражение.

Но братья были состоятельны, и поэтому им позволялось наслаждаться улыбками очаровательной Бэлы.

Манеры ухаживания у братьев были совершенно различны. Генри старался взять приступом сердце красавицы Мейноринг, а Нигель предпочитал медленную осаду. Первый любил с пылом льва, второй со спокойным коварством тигра. Когда Генри был уверен в успехе, он не скрывал своей радости. Когда счастье поворачивалось к нему спиной, он так же искренне и открыто горевал.

Нигель же сохранял невозмутимость и при удачах и при неудачах. Его чувство к мисс Мейноринг было так хорошо замаскировано, что мало кто о нем догадывался.

Но Бэла не обманывалась. Она с помощью матери в совершенстве играла свою роль. Она быстро заметила, что ей предстоит выбор между молодыми людьми, но еще не решалась его сделать. Бэла так ровно обращалась с обоими братьями, так одинаково сдержанно дарила им свои улыбки, что самые близкие ее друзья поверили, будто она не интересуется ни тем, ни другим.

Мисс Бэла дарила улыбки не только братьям Гардинг, другим молодым людям тоже оказывалась эта милость; но было видно, что сердца своего мисс Мейноринг не отдала еще никому.

Наступил, однако, момент, когда все решили, что избранник найден. Случай, происшедший на охоте, как полагали, давал Генри Гардингу права на руку Бэлы Мейноринг, ведь что и говорить — самая красивая должна принадлежать самому храброму.

А случай был таким, что о нем следует рассказать подробнее.

Однажды назначена была охота с борзыми возле большого пруда.

Вспугнутый олень, выскочив из чащи леса, инстинктивно бросился к пруду.

Он промчался в тот самый момент, когда экипажи подъезжали к пункту сбора. Среди карет находился и фаэтон, запряженный одним пони. В фаэтоне сидела мистрис Мейноринг с дочерью. В это холодное зимнее утро щечки мисс Бэлы так же были ярки, как и красные куртки охотников, теснившихся возле нее.

Кучер фаэтона остановил лошадь на берегу пруда. В эту самую минуту олень проскочил под носом пони и прыгнул в воду. Испуганная лошадь встала на дыбы и бросилась в пруд, таща за собой фаэтон.

Она остановилась только тогда, когда вода уже заливала экипаж. В этот самый момент олень тоже остановился и вдруг, сделав неожиданный поворот, с яростью бросился на фаэтон.

Лошадь мгновенно была опрокинута; кучер, поднятый на рога рассвирепевшим животным, описал в воздухе дугу и полетел головой в воду.

Положение обеих дам было самым критическим. Нигель одним из первых очутился на берегу пруда, но в нерешительности остановился. Бэла Мейноринг могла бы быть просто убита на его глазах, если бы не подоспел на помощь его брат. Вонзив шпоры в живот лошади, Генри бросился в воду, выскочил из седла и схватил оленя за рога.

Борьба эта могла бы кончиться более чем плачевно для молодого человека, если бы один из егерей не бросился в воду и не вонзил свой охотничий нож в горло животного.

Легко раненная пони была поставлена на ноги, полузадохнувшийся кучер усажен на свое место, и фаэтон мало помалу вытащили на плотину к великому облегчению испуганных дам.

Именно после этого происшествия все уже были просто убеждены, что мисс Бэла Мейноринг отдаст свою руку и сердце только Генри Гардингу.

Глава VI Небеса хмурятся

Бичвуудский замок был жилищем комфортабельным во всех отношениях, но в нем не было спокойствия и мира душевного, на который рассчитывал его владелец, намеревавшийся окончить здесь свои дни.

В материальном отношении все шло как нельзя лучше. Цена имения даже удвоилась.

Причины огорчения генерала были другого свойства и заботили его больше, чем замок и земельные владения. Источником этой горести были взаимоотношения между сыновьями. В его присутствии они делали вид, что испытывают друг к другу дружеские чувства, но отец все понимал и боялся, что когда-нибудь эта игра превратится в открытую непримиримую вражду.

Младший, впрочем, особо и не притворялся; зато слишком глубоко таилась злоба в сердце старшего.

За время пребывания в училище Генри, благодаря своему природному великодушию, готов был все забыть, если бы только его брат согласился сделать хоть шаг ему навстречу, помня, что они ведь не чужие. Но как раз на это Нигель и не мог пойти. А сейчас между ними и вовсе стояло непреодолимой стеной чувство, которое они питали к мисс Мейноринг.

Генерал далеко не сразу заметил тучу, угрожавшую его домашнему спокойствию. Он думал, что сыновья, как и большинство молодых людей, хотели сначала немножко посмотреть свет, а уж потом вступить на тернистый путь брака. Ему не пришло в голову, что в глазах пылкого молодого человека столь очаровательная мисс Мейноринг как раз и олицетворяла все человечество, и без нее вся вселенная ему казалась просто грустной и пустой.

И все же генерал был относительно доволен Нигелем, огорчаясь, конечно, его антипатией к младшему брату, которую он не всегда мог скрыть, но все-таки скрывал по мере сил.

А вот поступки Генри, его расточительность и в особенности непослушание приводили генерала прямо-таки в отчаяние. Впрочем, все было бы, вероятно, не так драматично, если бы стараниями Нигеля каждый проступок Генри не представал перед отцом в самых мрачных красках.

Сначала генерал ограничивался отеческими увещеваниями, затем вынужден был перейти к жестким интонациям. Но ничто не помогало. Старый офицер в конце концов был выведен из себя и пригрозил Генри, что лишит его наследства.

Генри же, считая себя взрослым человеком, принял эти угрозы независимо, что привело отца в еще большее раздражение.

Итак, отношения в семье Гардингов стали более чем натянутыми, и в этот-то момент генерал узнал о том обстоятельстве, которое угрожало всей будущности его сына куда больше, чем расточительность и неповиновение. Да, генерал узнал о любви Генри к мисс Мейноринг.

О страсти Нигеля к той же особе генерал, как, впрочем, и многие, даже не подозревал.

О чувствах Генри генерал узнал после охоты с борзыми. Внутренне польщенный смелым поступком сына, генерал, однако, быстро заметил опасность более грозную, чем ту, которой подвергался Генри, спасая мать и дочь.

Наведенные справки только укрепили подозрения отца. Он хорошо знал госпожу Мейноринг еще со времен службы в Индии, и мнение его о вдове полковника было очень нелестным. Конечно, дочери он не знал, но именно после наведенных справок он пришел к выводу, что яблоко от яблони недалеко падает.

Ясно, что генерал вовсе не желал себе такой невестки. Мысль эта его страшно тревожила, преследовала, и он стал придумывать способ предотвратить опасность.

Что же можно было предпринять? Не дать сыну разрешения на брак с Мейноринг? Запретить посещать вдову и ее дочь?

Генерал спрашивал себя, послушает ли его Генри, и сомневался в этом. И сомнение еще больше увеличивало его раздражение.