Моя поездка в Бухару (Петровский) — ДО

МОЯ ПОѢЗДКА ВЪ БУХАРУ. Путевыя наблюденія и замѣтки.

Знаніе истиннаго положенія дѣла, которое насъ почему-нибудь интересуетъ, есть первое условіе къ тому, чтобы привести такое дѣло къ какому-нибудь концу и безошибочно руководить имъ. Это — одна изъ заповѣдей политики, которая, впрочемъ, въ большинствѣ случаевъ и имѣетъ судьбу заповѣдей: весьма часто приходится и нашимъ политикамъ, и нашимъ публицистамъ, говорить по поводу этой заповѣди — грѣшенъ! Мнѣ представился случай въ прошедшемъ году побывать въ одномъ изъ главныхъ центровъ Средней Азіи и познакомиться близко съ людьми и ихъ дѣлами; я вспомнилъ при этомъ, что толкуется у насъ о среднеазіатскомъ вопросѣ, и тогда только понялъ, насколько криво ставится этотъ вопросъ и въ нашей публицистикѣ, и въ практической жизни. Наши завоеванія въ Средней Азіи первоначально сдѣланы были болѣе или менѣе случайно, и впослѣдствіи нашли себѣ оправданіе въ двухъ отношеніяхъ: во-первыхъ, говорили, эти завоеванія открываютъ намъ рынки для сбыта нашихъ мануфактурныхъ произведеній, а во-вторыхъ, даютъ вамъ возможность путемъ восточныхъ отношеній вліять на западныя. Первое изъ этихъ положеній не выдерживаетъ даже и снисходительной критики, ибо ваши рынки были открыты гораздо ранѣе, да и открыватъ ихъ очень широко не приходилось надобности, когда половина русскаго населенія ходить еще въ самотканной затрапезѣ и сермягѣ; второе же положеніе — далеко недостигнуто. Вліять на западныя отношенія можно только изъ Бухары — политическаго и торговаго центра Средней Азіи, а Бухара пока еще въ рукахъ у эмира. Такимъ образомъ, не уясня передъ собой пути и создавая въ Ташкентѣ дефициты, достигшіе въ прошедшемъ году до 6 м руб. {Дефицита; 1868 г — 3.866,000

1869 — 1.877,000

1870 — 3.009,000

1871 — 4.611,000

Итого — 13.814,000

Средній годовой — 8.453,000; а если вычесть изъ дохода контрибуціи съ эмира (460 т.), то дефицитъ еще больше.}, мы не можемъ смѣло взглянуть въ глаза среднеазіатскому вопросу. Изъ двухъ ханствъ (Бухары и Бокана) наши публицисты начали созидать въ своемъ воображенія какія-то государства, сознающія свои цѣли и потребности и понимающія международныя отношенія. Изъ ничтожнѣйшихъ, невѣжественныхъ, на-половину разбойниковъ и на-половину торгашей, эмира и хана, мы сдѣлали (опять-таки въ нашемъ воображеніи) государей и хотимъ вразумлять ихъ мирной политикѣ и благодѣяніямъ цивилизаціи. А они, прижатые нами, только и думаютъ, какъ-бы насъ надуть и выжить изъ Средней Азіи. Мирная политика наша кажется имъ слабостію, дружескія завѣренія — лицемѣріемъ. Какимъ образомъ мы не беремъ того, что легко взять можемъ? Этого ни голова эмира, ни голова хана вмѣстить никакъ не могутъ. Будь они на нашемъ мѣстѣ, думаютъ они, — они порѣшили бы этотъ вопросъ немедленно и взяли бы все то, что могутъ взять, забывъ въ одну минуту всѣ наши добрыя внушенія о пользѣ мира, торговли и о выгодахъ цивилизаціи. Словомъ, они были бы искреннѣе, еслибы только были сильнѣе. Вотъ впечатлѣніе, которое я вынесъ изъ своего личнаго знакомства, встрѣтившись лицомъ къ лицу съ нашими любезными сосѣдями.

Я выѣхалъ въ Бухару еще весною прошедшаго года и дорогою записывалъ все, что мнѣ удалось видѣть и слышать, съ цѣлью подѣлиться потомъ съ соотечественниками своими путевыми наблюденіями и замѣтками. По нѣкоторымъ обстоятельствамъ, о которыхъ я скажу ниже, я предполагалъ начатъ свой дневникъ съ Самарканда, но преждевременный уходъ нашихъ арбъ съ моими вещами прямо на Чирачки, минуя Шахрисябзъ, помѣшалъ мнѣ исполнить мое намѣреніе до самаго Карши, куда, навстрѣчу эмира, мы направили свой путь, и гдѣ я могъ сѣсть въ первый разъ за перо.

Рѣшившись добраться до Бухары, я постарался обставить свою поѣздку такимъ образомъ, чтобы извлечь изъ нея наиболѣе пользы какъ для пріобрѣтенія свѣдѣній, которыя меня интересовали спеціально, а именно въ отношеніи экономическомъ и финансовомъ, такъ и вообще для ознакомленія съ краемъ и его жителями. Съ этою цѣлію я взялъ съ собою, кромѣ переводчика моего служителя-татарина, еще двухъ, преданныхъ мнѣ лицъ, найду которыми и распредѣлилъ занятія но собиранію свѣдѣній. Молодой г. Трубчаниновъ, вызвавшійся сопутствовать мнѣ, взялъ съ собою приказчика-татарина, довольно свѣдущаго въ торговлѣ человѣка. Такимъ образомъ, весь нашъ путешествующій караванъ, кромѣ бухарскаго посланника и его 12 человѣкъ свиты, состоялъ изъ меня, Н. С. Трубчанинова, моего переводчика Ибрагима Юнусова, ташкентца Бай-Магомета, взятаго мною собственно для собиранія торговыхъ свѣдѣній, Хакима-Ходмси (моего мирзы), приказчика, моего слуги и двухъ арбъ съ нашими вещами и образцами товаровъ Турчанинова. Всѣмъ имъ я далъ передъ отъѣздомъ надлежащія инструкціи и наставленія, и при этомъ не могу не прибавитъ съ чувствомъ особой благодарности, пріятель мой Джурабекъ, какъ я узналъ въ дорогѣ отъ моихъ людей, призывалъ ихъ въ себѣ, далъ имъ совѣты, какъ держать себя въ Бухарѣ и крѣпко-на-крѣпко заказалъ имъ беречь меня и слушаться. Этихъ средствъ, конечно, было бы достаточно, чтобы сдѣлать если не многое, то во всякомъ случаѣ нѣчто солидное; но дорога до Карши показала намъ, что надежды ваши едва ли вполнѣ осуществятся: насъ чествуютъ сильно, но разспрашивать не даютъ. Я хорошо сдѣлалъ, что послушался совѣта опытныхъ людей и поѣхалъ въ Бухару не incognito, а съ оффиціальнымъ письмомъ къ эмиру. — Вотъ мой дневникъ.

I.

21-го апрѣля (1872 г.) въ пятницу, мы выѣхали изъ Ташкента: бухарскій посланникъ съ своею свитой и моими людьми часовъ въ 7 утра, я — гораздо позднѣе, въ тарантасѣ, чтобы догнать его на первой станціи и затѣмъ ѣхать верхомъ. Звѣзда путешествующихъ, какъ сказалъ мнѣ посланникъ Мирахуръ, была намъ на пользу, ибо свѣтла съ правой, а не съ лѣвой стороны. На первой станціи въ этотъ день (почтовый) не было никакой возможности получить лошадей. А былъ въ отчаяніи: тарантасъ уѣхалъ назадъ, а у меня кромѣ термометра и портрета Н. Н. Головачева, переданнаго мнѣ на дорогѣ К. В. Струве, рѣшительно ничего не было. Къ счастію пришла изъ Ташкента почта; меня посадили на вьюки и довезли до кишлака Кавунчи (между Ніязъ-Саши и старымъ Ташкентомъ), гдѣ на ночь остановился нашъ караванъ по случаю усталости еще не привыкшихъ къ дорогѣ лошадей. Такимъ образомъ, въ первый день мы сдѣлали пути очень немного, но за то вечеръ и ночь этого дня имѣли для меня нѣкоторое значеніе; я замѣтилъ, что во время этого, хотя и небольшого перехода, между моими людьми и свитой Мирахура установились уже извѣстныя отношенія, на основаніи которыхъ я могъ принимать мѣры въ дальнѣйшемъ нашемъ путешествіи. Большинство этой свиты, люди простые, сразу подружились съ нами, тихонько выпрашивали у моего человѣка водочки, которую (между прочимъ сказать) здѣсь пьютъ преисправно, и съ такою же охотою служили мнѣ, какъ и Мирахуру. Напротивъ того, люди болѣе къ нему приближенные (кромѣ его родного брата, котораго онъ держитъ въ черномъ тѣлѣ) и хватившіе нѣчто отъ мусульманской учености, держались отъ насъ въ сторонѣ и, кажется, были шпіонами. Къ этой послѣдней категоріи, къ изумленію моему, присталъ и мой мирза, возбудившій во мнѣ излишнимъ усердіемъ и ласкательствомъ къ Мирахуру нѣкоторыя подозрѣнія. Всѣ эти, неважныя въ сущности, подробности я считаю нужнымъ замѣтить потому, что они обрисовываютъ личность самого Мирахура, о которомъ я скажу ниже. Изъ Кавунчи мы сдѣлали большой переходъ прямо до Чиназа, гдѣ, 22-го апрѣля, насъ видѣлъ жестоко уставшими С. Б. Янчевскій. Отдохнувъ нѣсколько часовъ, мы передъ закатомъ солнца переправились за р. Дарью. Въ Голодной степи, въ лицѣ Мирахура, предсталъ мнѣ во-очію столь знакомый намъ образъ до-петровскихъ временъ боярина, путешествующая изъ своихъ помѣстьевъ въ столицу. По зеленѣющей степи въ вечерней прохладѣ медленно двигались арбы, окруженныя верховою челядью. Въ арбѣ на мягкихъ коврахъ и подушкахъ сидѣлъ Миряхуръ и развлекалъ себя нескромными сказками своихъ челябинцевъ. За сказками слѣдовали пѣсни, за пѣснями опять сказки. Днемъ, во время жары, все останавливалось и отдыхало до вечерней прохлады. Между дѣломъ не забывались и намазы, и мой мирза, приложивъ правую руку въ уху, на манеръ запѣвалъ, усердно выкрикивалъ азанъ. Такимъ образомъ, мало-по-малу, съ небольшими варіаціями, добрались мы до Ягачлы, 23-го апрѣля въ 8 часовъ вечера. Здѣсь застигла насъ феноменальная гроза. Изъ Ягачлы я выѣхалъ позднѣе арбъ и Мирахура. Темь была страшная. Чтобы не сбиться съ пути, мы ѣхали поодиночкѣ другъ за другомъ, ощупывая дорогу. Минутъ черезъ десять загремѣлъ громъ и пошелъ мелкій и частый дождикъ, какъ будто на насъ сыпали мокрую манную крупу. Еще минутъ десять, на ушахъ нашихъ лошадей, оконечностяхъ нагаекъ, носкахъ сапоговъ и чалмахъ мусульманъ появились яркіе огни (Кастора и Поллукса) бѣлаго цвѣта. Съ дороги мы сбились, молнія сверкала ежеминутно, лошади не шли. Пришлось остановиться и ждать, что будетъ. Но не прошло пяти минутъ, какъ такіе же огни начали появляться на землѣ и въ воздухѣ, и летали передъ нами въ различныхъ направленіяхъ. Стало дѣйствительно страшно. Нѣсколько разъ мы слѣзали съ лошадей и искали дорогу, но все напрасно: компасъ мой не дѣйствовалъ, а разсылать людей было опасно. Наконецъ, часа черезъ полтора гроза начала утихать и мы, промокшіе до костей, настигли сначала наши арбы, а потомъ арбы и свиту Мирахура, которая, перепуганная грозой, долго не давала намъ отклика, принимая насъ за джиновъ, т.-е. нечистую силу.

Къ утру слѣдующаго дня, т.-е. 24-го апрѣля, мы были уже въ Джизакѣ. День случился базарный. Я отправился смотрѣть торговлю. Базаръ довольно большой и оживленный. Англійскихъ произведеній, кромѣ кисеи (William' и Graham’а), не имѣется. Русскихъ ситцевъ и мелочи много, но халатовъ изъ русскихъ матерій встрѣчается мало. За неимѣніемъ торговой статистики Средней Азіи, наблюдать распространеніе мануфактурныхъ товаровъ всего легче и вѣрнѣе на базарѣ. Здѣсь, въ опредѣленный день, виденъ весь обиходъ и всѣ потребности жизни мусульманскаго міра. Кромѣ лавокъ съ товарами, открытыхъ и удобныхъ для наблюденія, на базарѣ появляется масса народу изъ отдаленныхъ мѣстностей. Эти лица — живыя статистическія цифры; по костюму ихъ можно сразу судить, въ какой степени и какой мануфактурный товаръ проникаетъ въ эти мѣстности. Джизакскій базаръ, какъ всѣ узбекскіе базары — аукать, т.-е базаръ первыхъ потребностей, нашъ сельскій базаръ. Торговаго базара, въ родѣ нашихъ ярмарокъ или базара коканскаго, гдѣ обмѣниваются купцами произведенія однихъ странъ на другія — въ Джизакѣ, конечно, нѣтъ; но тѣмъ не менѣе значеніе его, какъ базара-аукать, очень большое. Индѣйскаго, кирпичнаго чая (сыпь-чай или алма-чай, т.-е. яблочный) въ Джизакѣ очень много. Чай этотъ, какъ извѣстно, появился у насъ недавно, нѣсколько ранѣе того времени, какъ онъ былъ законфискованъ нами въ Ташкентѣ. Джизакскіе торговцы говорили мнѣ, что выгоды отъ этого чая много и что онъ расходится быстро. У насъ есть такой же кирпичный чай — китайскій, лучшаго качества, но странное дѣло — до сего времени онъ раскупался, и то въ незначительномъ количествѣ, только въ Семирѣчьи, въ Ташкентѣ же шелъ очень туго и за послѣдній годъ его вовсе не было видно. Я обратилъ на это обстоятельство вниманіе С. Н. Трубчанинова и просилъ его написать объ яблочномъ чаѣ нашимъ торговцамъ въ Кяхтѣ. Сравнительное достоинство обоихъ этихъ чаевъ, а равно цѣны и пути индѣйскаго чая я сообщу когда-нибудь другой разъ.

Въ Самаркандъ, подъ постояннымъ почти дождемъ, мы прибыли 27-го апрѣля и прожили до 29-го. Въ Самаркандѣ, а равно я въ дальнѣйшемъ путешествіи, я имѣлъ случай убѣдиться, что слухи, ходившіе въ то время у насъ, не лишены основанія. Сосѣдъ нашъ дѣйствительно что-то затѣваетъ и, какъ выразился мнѣ В. Р. Сѣровъ, мечется въ разныя стороны. Дня три тому назадъ, передъ нашимъ пріѣздомъ, уѣхалъ отсюда (изъ Карши) авганскій посланникъ. Хивинскій — уѣхалъ иль Бухары нѣсколько ранѣе; наконецъ, въ Бухарѣ былъ какой-то Френги, и уѣхалъ оттуда также очень недавно. Абдрахманъ-Ханъ человѣкъ чрезвычайно обстоятельный и незнающійся съ сартани, положительно увѣрилъ меня, что договоръ о сдачѣ Берки авганцахъ давно уже подписанъ. Теперь ждутъ только прихода іуда иранскихъ войскъ. Здѣсь говорятъ тоже самое, но прибавляютъ, та авганскія войска пройдутъ прямо въ Шахрисябзъ, куда вслѣдъ за ними пріѣдетъ эмиръ. Я объ этихъ слухахъ самъ лично ни съ кѣмъ не говорю и никого не разспрашиваю, но странно, что Мирахуръ увѣряетъ меня, что въ городѣ и народѣ ходитъ множество ложныхъ слуховъ, и уже три раза спрашивалъ меня, будетъ ли пріятно генералу Абрамову, если эмиръ поѣдетъ въ Шахрисябзъ. Что это значить — я понять рѣшительно не могу. Нынѣшней зимой были въ Бухарѣ англичане и одинъ изъ нихъ, называющій себя муллой изъ Мешеда, живетъ тамъ въ настоящее время. Я знаю его адресъ и постараюсь увидать его, чтобы лично убѣдиться въ справедливости этихъ слуховъ. Наконецъ, почетное и любезное, по внѣшности, охраненіе меня отъ всякаго соприкосновенія съ внѣшнимъ людомъ, также наводить на нѣкоторыя сомнѣнія. Вчера, напримѣръ, я вздумалъ-было проѣхаться по городу (послѣ уже свиданія съ эмиромъ), но меня удержали подъ благовидными предлогами до пріѣзда Мирахура. Я замѣтилъ ему это, нонъ былъ очень сконфуженъ. При этомъ я считаю своимъ долгомъ высказать мое мнѣніе о личности самого Мирахура. Во время нашего пути отъ Ташкента до Карши я не разъ имѣлъ случай убѣдиться, что личность эта для русскихъ интересовъ непригодная. Если можно употребить сдѣланное хною выше сравненіе, — это нашъ древній думный дьякъ, старающійся устроить себѣ карьеру ласкательствомъ и угодничествомъ вкусамъ своего повелителя, безъ всякаго сознанія его истинныхъ пользъ и выгодъ страны и народа. Въ одномъ изъ моихъ частныхъ писемъ въ Петербургъ я совершенно ошибочно охарактеризовавъ личность Мирахура. Теперь, я спѣшу исправить мою ошибку. Въ Россіи или на Кавказѣ многимъ вѣроятно удавалось встрѣчать молодыхъ раскольниковъ, весьма начитанныхъ въ Св. писаніи и кажущихся съ перваго взгляда очень толковыми и даже просвѣщенными. При дальнѣйшемъ же съ ними знакомствѣ оказывалось (по крайней мѣрѣ со мной), что люди эти крайне тупые и ограниченные. Знаніе буквы писаній даетъ имъ нѣкоторый лоскъ и возможность, опираясь на книжный авторитетъ, примѣняться ко всякимъ обстоятельствамъ, лишь бы достигнуть своей маленькой цѣли. Болѣе широкаго взгляда на вещи у этихъ людей, мало нравственныхъ и забитыхъ буквоѣдствомъ, не бываетъ. Такимъ мнѣ кажется Иссамединь-Мирахуръ. Нѣсколько случаевъ подтвердятъ мою характеристику. Зная, что расположеніе къ нему нашего высшаго начальства ставитъ его высоко среди чиновнаго бухарскаго люда и передъ эмиромъ, онъ никогда, во всю дорогу, не упускалъ случая похвастаться этимъ передъ своими знакомыми и притомъ такъ, чтобы я слышалъ. Съ другой стороны, онъ зналъ вкусы своего повелителя, не особенно насъ долюбливающаго, и показывая себя истымъ мусульманиномъ, вездѣ, гдѣ было нужно, корчилъ изъ себя святошу, ненавидящаго кяфировъ. Въ Чиракчи это вышло очень забавно. Разсказавъ беку, при мнѣ по-тюркски, какъ его любятъ русскіе, и показавъ одинъ подарокъ, онъ тотчасъ же прибавилъ по-персидски, что вотъ какія настали времена: служимъ кяфирамъ и ихъ чествуемъ, но Богъ дастъ, не все будетъ такъ,^настанутъ и прежнія времена. На этотъ разъ онъ опростоволосился: рядомъ съ нимъ сидѣлъ мой Бай-Магометъ, которому я запретилъ говорить по-персидски, и все слышалъ. Кромѣ этихъ случаевъ было еще очень много мелкихъ я забавныхъ случаевъ. Но за Самаркандомъ начались-было и совсѣмъ нехорошія продѣлки. Того же Бай-Магомета Мирахуръ призывалъ къ себѣ нѣсколько разъ по секрету и уговаривалъ его, какъ мусульманина, ничего не скрывать и сказать, зачѣмъ именно я пріѣхалъ въ Бухару, и не предпринимаютъ ли русскіе чего-либо непріязненнаго противъ эмира. Мой мирза тоже всю дорогу казался очень сконфуженнымъ и возбуждалъ подозрѣнія. Полагаю, что и ему было сказано что-нибудь подобное.

О пути по бухарскимъ владѣніямъ и о житьѣ въ Барши я разскажу ниже, а теперь не могу не замѣтитъ, какое удобство доставилъ мнѣ мой оффиціальный характеръ. Несмотря на всѣ мелкія непріятности, сопровождавшія нашъ путъ и пребываніе въ Карши, я все-таки долженъ сказать, что положеніе дѣлъ въ Средней Азіи измѣнилось изумительно. Пять-шесть лѣтъ тому назадъ, могъ ли бы русскій, хотя бы и съ оффиціальнымъ характеромъ, одинъ, безъ всякаго конвоя, совершенно частнымъ человѣкомъ пріѣхать въ Карши, быть обласканнымъ эмиромъ и получить отъ него дозволеніе свободно разъѣзжать по его владѣніямъ. Теперь это стало возможнымъ. Я сижу здѣсь за письменнымъ столомъ на креслѣ, нарочно для русскихъ сдѣланномъ; передъ окнами толпится народъ, встрѣчающій меня не только не враждебно, но даже радушно, — и не вѣрится мнѣ, что я въ Карши, въ гостяхъ у того грознаго повелителя, изъ владѣній котораго, еще очень недавно, рѣдкій европеецъ выходилъ живымъ.

II.

Вотъ нѣкоторыя подробности нашего странствованія по бухарскимъ владѣніямъ и сцена моего свиданія съ эмиромъ въ Карши.

Еще ранѣе пріѣзда нашего въ Самаркандъ, бухарскій посланникъ Мирахуръ говорилъ мнѣ и моему переводчику, что недостатокъ воды въ бухарскихъ владѣніяхъ и въ особенности возобновленіе Тюетартарскаго арыка возбуждаетъ въ бухарскомъ населеніи сильный ропотъ на русскихъ. По свѣдѣніямъ, полученнымъ въ дорогѣ Мирахуромъ, жители гор. Бухары приходили будто бы въ Карши съ жалобою къ эмиру на задержаніе воды въ Самаркандскомъ отдѣлѣ и просили его, разъ навсегда, покончитъ это дѣло. По слухамъ же, дошедшимъ до моихъ людей отъ свиты Мирахура и жителей Самарканда, эмиръ уѣхалъ изъ Бухары будто бы потому, что боялся ропота народа. Въ какой степени справедливы эти извѣстія, я не могу сказать, ибо не могъ узнать о нихъ, до сего времени, ничего положительнаго; но помнится мнѣ, что подобнаго рода слухи ходили и въ прошлую весну и, кажется, оказались невѣрными. Тѣмъ не менѣе, въ виду важности этихъ слуховъ, я счелъ необходимымъ, по пріѣздѣ въ Самаркандъ, подробнѣе ознакомиться съ воднымъ вопросомъ, чтобы, въ случаѣ надобности, умѣть объяснить его эмиру. Изъ собранныхъ мною по этому, предмету свѣдѣній оказалось, что воды въ бухарскихъ владѣніяхъ дѣйствительно мало, но виною тому не администрація Самаркандскаго отдѣла, а само бухарское правительство. Вопросъ о правильномъ снабженіи водою бухарскихъ владѣній обсуждался, по приказанію начальства, нѣсколько мѣсяцевъ тому назадъ въ Самаркандѣ, особою коммиссіею, состоявшею изъ членовъ отъ администраціи Самаркандскаго отдѣла и двухъ представителей бухарскаго правительства (Иссамедина Мирахура и бывшаго Зіаудинскаго бека). По рѣшенію этой комиссіи бухарское правительство обязано, какъ непосредственно заинтересованное этомъ дѣлѣ, два раза въ годъ давать знать начальнику Самаркандскаго отдѣла, нужна-ли вода въ Бухарѣ или нѣтъ. Если въ водѣ окажется надобность, то всѣ арыки округа должны бытъ обязательно закрыты на двѣ недѣли; если же нѣтъ, то арыки открываются и закрываются по усмотрѣнію самихъ жителей. Нынѣшній годъ бухарское правительство не дало о водѣ, въ условленное время, никакихъ извѣстій, и потому всѣ арыки Самаркандскаго отдѣла остались открытыми и Заравшанъ обмелѣлъ. Я говорилъ объ этомъ Мирахуру, онъ, въ свою очередь, говорилъ эмиру, но до сего времени (уже болѣе недѣли) въ Самаркандъ никакого вѣстника о водѣ не послано. Что же касается до Тюетартарскаго арыка, то слухи о его возобновленіи также невѣрны и преувеличены. Тюетартарскій арыкъ, нѣкогда одинъ изъ самыхъ большихъ арыковъ Самаркандскаго бекства, былъ выкопанъ, какъ говорятъ, по приказанію Абдулла-Хана, извѣстнаго строителя рабатъ и сердовъ въ голодныхъ степяхъ, и заключалъ въ себѣ пятьсотъ жернововъ воды. Выходя изъ Заравшана въ разстояніи одного таша (8 верстъ) ниже Пенджакента, онъ идетъ, около 16-ти верстъ, почти параллельно этой рѣкѣ и затѣмъ круто поворачиваетъ на сѣверо-западъ. Въ настоящее время по немъ идетъ весьма малая вода только до этого поворота; далѣе воды нѣтъ. У поворота, въ самомъ углу, выдѣляется изъ Тюетартара другой арыкъ — Булунгуръ, и идетъ къ сѣверу до Каменнаго моста, а отъ сего послѣдняго — къ западу до сліянія съ Заравшаномъ (Акъ-Дарьей). Эта послѣдняя часть Булунгура носитъ разныя названія, и въ томъ числѣ Тюетартара. Отъ нея въ сѣверу отдѣляется арыкъ Пай. Этихъ объясненій, мнѣ кажется, будетъ достаточно, чтобы представить суть настоящаго дѣла. Для орошенія совершенно обезводнившей мѣстности Тагиръ-Шеихъ, иначе говоря, для увеличенія воды въ арыкѣ Пай, администраціей Самаракандскаго отдѣла дозволено было не возобновить, а только расчиститъ Тюетартарскій арыкъ, т.-е. тѣ его части, которыя снабжаютъ водою мѣстности Каменнаго моста и Тагиръ-Шейха. О возобновленіи и расчисткѣ сѣверо-западнаго направленія этого арыка, конечно, не могло быть и рѣчи. Вѣроятно, что слухъ о работахъ у Каменнаго моста (на той части арыка Булуигура, которая носитъ названіе Тюетартара) и послужилъ поводомъ къ ложнымъ извѣстіямъ о возобновленіи будто-бы всего Тюетаргарскаго арыка. Это обстоятельство я также разъяснилъ Мирахуру, и, кажется, онъ остался имъ удовлетвореннымъ. Ко всему вышеизложенному я считаю себя обязаннымъ прибавить, что какъ бы ни было желательно удовлетворить бухарское населеніе въ достаточномъ количествѣ водою, но съ другой стороны невозможно оставлять при малой водѣ и нашихъ подданныхъ, самаркандскихъ жителей. По дорогѣ въ Кара-Тюпе, послѣдній нашъ пограничный пунктъ съ Шахрисябзомъ, я видѣлъ около пяти кишлаковъ, оставленныхъ жителями за недостаткомъ орошенія. Каратюбинскій аксакалъ говорилъ мнѣ, что число такихъ кишлаковъ доходитъ въ настоящее время до 13-ти, и что жители ихъ переселились въ Шахрисябзъ только въ прошедшемъ году.

Перейду теперь въ описанію нашего дальнѣйшаго странствія. Въ Самаркандѣ Мирахуръ нѣсколько схитрилъ. Не знаю, по какимъ соображеніямъ онъ отдалъ приказаніе моимъ арбамъ идти прямо на Чиравчи черезъ Джамъ, не заходя въ Шахрисябзъ, а меня между тѣмъ увѣрилъ, что арбы наши будутъ въ Шарѣ въ тотъ же самый день, какъ мы туда пріѣдемъ черезъ Кара-Тюпе.

Я, разумѣется, не подалъ и вида, что узналъ объ этой хитрости, во внутренно побранилъ Мирахура порядочно: благодаря ему я оставался три почти дня безъ бѣлья, вещей и платья. Я полагаю, что поводомъ въ этой хитрости было предположеніе, что у меня въ арбахъ есть письма въ Шахрисябзъ отъ прежнихъ бековъ. Отправивши наши арбы черезъ Джамъ, мы сами поѣхали во болѣе кратчайшему пути на Кара-Тюпе. Верстъ за 10 до этого кишлака насъ встрѣтили на дорогѣ два почетныхъ лица, посланныхъ шахрисябзскими беками поздравить меня съ пріѣздомъ. Тутъ только я узналъ отъ Мирахура, что о путешествіи моемъ въ бухарскія владѣнія уже извѣстно эмиру и что мнѣ, какъ гостю, готовятся торжественныя встрѣчи и пріемы. Это меня нѣсколько опечалило, ибо лишило меня возможности жить, какъ мнѣ хочется, и дѣлать, что мнѣ угодно. Нѣкоторое время я подумывалъ-было возвратиться, но мысль, что изъ этого, очень обыкновеннаго по нашему, дѣла можетъ произойти въ нѣкоторомъ родѣ casus belli, заставила меня покориться.своей участи, откровенно говоря, не особенно пріятной. Два посланца оказались очень любезные люди, всю дорогу, вопреки мусульманскому обычаю, они болтали безъ умолку, особенно одинъ изъ нихъ, разсказывавшій мнѣ съ особеннымъ жаромъ о чудесныхъ свойствахъ русскаго напитка балисона (т.-е. бальзама). Кстати я долженъ здѣсь прибавитъ, что запрещенная шаріятомъ русская водка попивается мусульманами преизрядно. Нѣтъ лица, которое бы скромно не замѣчало, что аракъ есть очень полезное «лекарство», употреблять которое, въ случаѣ болѣзни, нисколько не противное шаріяту.

Переночевавъ въ Кара-Тюпе, мы на разсвѣтѣ, поѣхали далѣе на перевалъ Тахта-Карачи, откуда начинаются уже бухарскія владѣнія. Дорога до перевала очень трудная: на каждомъ почти шагу рытвины и камни. Посланецъ отъ iарскаго бека говорилъ мнѣ, что въ прежнее время эмиръ Носрулла съ пушками и арбами хаживалъ по этой дорогѣ воевать съ шахрисябзцами, и потомъ, послѣ неудачъ, приказалъ завалить ее камнями. Перевалъ Тахта-Карачи — небольшой, около 5-ти тысячъ футовъ. Подъемъ и спускъ отлогіе. Трудная дорога до перевала искупилась роскошнѣйшимъ видомъ долины рѣки Кашка-Дарьи, открывшимся намъ съ перевала. Вся видимая нами мѣстность, около 70-ти верстъ въ окружности, представляла почти сплошной садъ, среди котораго въ массѣ зелени скрывались.города Китабъ, Шаръ, Якобакъ съ окрестными кишлаками. Жаль мнѣ стало нашихъ скитальцевъ Джурабека и Бабабека, и постоянная грусть, написанная на ихъ лицахъ, стала мнѣ понятною. Отдохнувъ въ кишлакѣ Кайнаръ, мы выѣхали въ полдень къ Китабу. По дорогѣ начались встрѣчи съ обычными фразами и пожеланіями. Послѣ первыхъ привѣтствій начались спросы о здоровьѣ начальника нашего края и продолжались стереотипною фразою («Джакдаралъ-губуръ амамъ ме пеанъ ме» чрезъ каждую четверть часа чуть ли не всю дорогу. У воротъ Китаба насъ встрѣтилъ курбаши (полиціймейстеръ). Соскочивъ съ лошади, онъ крѣпко жалъ мнѣ руку, приговаривая умильнымъ голосомъ по-русски: «прощай, прощай.» Я едва сохранилъ свое достоинство, приличное этой торжественной минутѣ. Тронулись далѣе. Масса народу бѣжала за нами; нѣсколько бачей показывали мнѣ пальцами за какую цѣну они готовы придти во мнѣ. На базарѣ передъ цѣлостью стояли шпалерами войска. Заиграли встрѣчу, приклоняли значки, и я, ошеломленный этимъ пріемомъ, въ пыли и грязи, предсталъ предъ очи китабскаго бека, встрѣтившаго меня стоя на галлереѣ своего дворца. Бекъ оказался человѣкъ не бойкій. Выдавливая слова, онъ спросилъ меня о здоровьѣ генералъ-губернатора, поздравилъ съ пріѣздомъ, прибавивъ, что Хазретъ (т.-е. эмиръ), узнавъ о пріѣздѣ гостя отъ русскаго начальства, приказалъ принять меня самымъ почетнымъ образомъ. Послѣ достархана и получасовой бесѣды, самаго незначительнаго содержанія, за меня надѣли халатъ, посадили на никуда негодную, но хорошо убранную лошадь и повезли въ Шаръ. Тамъ встрѣча была еще торжественнѣе. Самъ Давлетъ-Бій Серкеръ командовалъ войсками. Кажется, стрѣляли изъ пушекъ. Я сосчиталъ 22 значка, что, по одному на сотню, составитъ до 3-хъ тысячъ войска. На внутреннемъ дворѣ стояли днѣ мѣдныя пушки на лафетахъ, очень похожія на наши. Абдулъ-Каримъ-Диванъ-Беги, шарскій бекъ, человѣкъ совершенно другого закала, чѣмъ сынъ его бекъ Китабскій. Старый придворный и воспитатель теперешняго эмира, онъ видалъ на своемъ вѣку многое и потому продѣлывалъ всѣ эти встрѣчи самымъ невозмутимымъ образомъ. Онъ принялъ меня просто и, кажется, радушно. Прищуривъ лѣвый глазъ и внимательно оглядѣвъ меня, онъ тотчасъ-же пустился въ разговоръ, изрѣдка похлопывая меня по плечу и посмѣиваясь. Послѣ мнѣ говорили, что старикъ отступилъ отъ своихъ обычныхъ править и разговорился со мною болѣе, чѣмъ это онъ обыкновенно дѣлаетъ. Въ новомъ халатѣ и на новой, также очень плохой, лошади возвратился я въ приготовленное для меня помѣщеніе. Вечеромъ былъ базмъ, но я такъ усталъ, что отправился спать тотчасъ послѣ прихода бачей. Въ шахрисябзскихъ встрѣчахъ я, а также и мои люди, замѣтили одно отсутствіе всякаго уваженія кителей къ ихъ новому правительству. На этомъ обстоятельствѣ стоить остановиться нѣсколько подробнѣе. На всемъ пути отъ Ташкента до Карши я внимательно слѣдилъ за нашими встрѣчами. Въ русскихъ предѣлахъ мусульмане встрѣчали Мирахура гораздо радушнѣе, чѣмъ меня. Напротивъ того, въ бухарскихъ владѣніяхъ и въ особенности въ Шахрисябеѣ на Мирахура и нашихъ провожатыхъ почетныхъ лицъ не только не обращали вниманія, но мнѣ казалось, они какъ будто намѣренно старались показать имъ свое неуваженіе. Сидитъ, напримѣръ, кучка людей, смотритъ въ упоръ — и ни одного слова привѣтствія. Изрѣдка Мирахуръ самъ выпускалъ «ассалямъ алейкюмъ», но и это неудавалось: отвѣты были рѣдки. Меня принимали гораздо радушнѣе: почти вездѣ прикладывались въ чалмамъ руки и изрѣдка слышалось даже «здравствуй.» Полагая, что это говорятъ русскіе или татары, я всякій разъ заговаривалъ съ ними по-русски, но всегда оказывалось, что кромѣ «здравствуй» они ничего болѣе не знаютъ. Индѣйцы и евреи кланялись, снимая шапки, только мнѣ исключительно; я не видалъ ни одного, который сдѣлалъ бы селямъ Мирахуру.

Шахрисябзскія владѣнія и Карши я считаю послѣднимъ предѣломъ распространенія нашего мануфактурнаго товара въ юіу.

Въ Гиссарѣ русскихъ товаровъ, какъ мнѣ сказывали, нѣтъ; за Карши — они попадаютъ случайно и рѣдко. Въ Бухарѣ я постараюсь разъяснить этотъ вопросъ во всей подробности. Англійскихъ матерій, кромѣ кисеи, въ IIIахрисябзи въ настоящее время нѣтъ, но судя по потолку бывшаго дворца Джурабева въ Кишабѣ, разукрашенному квадратиками изъ англійскаго ситца, можно заключить, что матеріи эти въ IIIахрисябвъ проникали. Замѣчательно (вели не случайно), что извеушавшіе квадратики этого потолка замѣнены уже русскимъ ситцемъ. Индѣйскаго зеленая чая очень много, а чернаго вовсе нѣтъ. Въ Шарѣ и затѣмъ до самаго Карши меня угощали пловомъ изъ нешаурскаго риса (палку Пешаурй). Это ничтожное невидимому обстоятельство навело меня на нѣкоторыя соображенія, далеко, по- моему мнѣнію, не безъинтересныя. Палау Пешаури составляетъ здѣсь признакъ хорошаго тона, и потому пешаурскій рисъ привозится сюда изъ Авганистана въ весьма значительномъ количествѣ. Въ Карши онъ продается по 20 коп. за фунтъ. Если есть разсчетъ и выгода привозить этотъ грузный и дешевый товаръ изъ такой дали и продавать его, при оплатѣ по нѣсколько разъ зякетомъ, по такой сравнительно недорогой цѣнѣ, то понято, что и всякій другой, а слѣдовательно и англійскій товаръ, какъ только на него появится спросъ, будетъ доставляться сюда и продаваться здѣсь съ выгодою. Значить, вопросъ не въ трудностяхъ пути и дороговизнѣ фрахта, а въ спросѣ. Въ Бухарѣ я наведу объ этомъ подробныя справки.

1-го мая, мы оставили Шаръ. За Шахрисябзскими владѣніями характеръ мѣстности значительно измѣняется. Долина Кашка-Дарьи становится шире и ровнѣе, садовъ менѣе, пашенъ много. Населеніе, исключительно узбекское, живетъ лѣтомъ въ юртахъ, к потому кишлаки дѣйствительно кишлаки, т.-е. зимовки, а не селенія. Передъ Чиракчи насъ встрѣтили бекскіе люди, по узбекскому обычаю, съ какъ-буре. Я нѣсколько разъ видалъ какъ-буре и всегда замѣчалъ, что въ этой любимѣйшей игрѣ киргизскаго и узбекскаго, народа зрители не могутъ не обратиться въ актеровъ. Такъ было и здѣсь: почетные халаты не вытерпѣли и сами начали «драть козла». Это точно также, какъ у насъ кулачные бои въ Москвѣ на льду у Дорогомиловскаго моста. Пріѣдетъ какой-нибудь богатый купчина посмотрѣть на бой — и не вытерпитъ: шубу долой, и пошелъ драться. Городъ Чиракчи, резиденція бека, большой узбекскій кишлакъ очень печальнаго вида, безъ садовъ, въ развалинахъ. Базаръ бываетъ два раза въ недѣлю. Европейскихъ произведеній совсѣмъ не видно, скота очень много. Чиракчискій бекъ, сынъ защитника Самарканда, неразговорчивый узбекъ, принялъ насъ въ садикѣ близъ крѣпости. Тутъ мы переночевали и отправились далѣе до кишлака Чима. Еще ранѣе итого кишлака, въ который мы пріѣхали ночью, насъ встрѣтили двое приближенныхъ каршинскаго бека Тюря-Джана, второго сына Эмира. Наконецъ, 3-го мая въ 7 часовъ утра мы выѣхали въ Кариіи. Я не буду утомлять читателя подробнымъ описаніемъ встрѣчи и пріема насъ въ Карши. Войска не было, во множество золотыхъ халатовъ съ шигауломъ во главѣ жали мнѣ руку, называли дорогимъ гостемъ и по меньшей мѣрѣ сто разъ спрашивали о здоровьѣ нашего начальства. Все было приторно до-нельзя и сквозило фальшью. Изъ всѣхъ нашихъ дорожныхъ встрѣчъ только одинъ шарскій бекъ Абдулъ-Каримъ-Диванъ-Беги, по простотѣ и искренности своего обращенія, можетъ составлять исключеніе; все остальное разыгрывалось, болѣе или менѣе успѣшно, по заранѣе данной программѣ, и потому было интересно не болѣе, какъ театральное зрѣлище чиновныхъ актеровъ благородной Бухары.

Въ Карши меня помѣстили великолѣпно въ роскошномъ мусульманскомъ домѣ со столомъ и мебелью, приготовленными въ прошломъ году для К. В. Струве. О житьѣ въ Карши и о самомъ народѣ я разскажу другой разъ, а теперь опишу мое свиданіе съ эмиромъ. Я видѣлъ его высокостепенство два раза: 4-го и 10-го мая, въ день отъѣзда его въ Шахрисябзъ. Первое свиданіе продолжалось не болѣе четверти часа, второе — около получаса. Получивъ отъ Мирахура надлежащія наставленія и совѣты, я, вмѣстѣ съ нимъ, С. Н. Трубчаниновымъ и моими людьми отправились верхомъ въ крѣпость. Передъ воротами мы слѣзли съ лошадей и, пройдя довольно длинный корридоръ, наполненный придворными, пріѣхавшими дѣлать селямъ, очутились у воротъ второго, внутренняго двора. Тутъ меня и моего переводчика приняли въ свое распоряженіе два церемоніймейстера (удайчи), съ длинными въ рукахъ палками и, взявъ тихонько подъ руки, ввели осторожно въ ворота. Вдали, на дворѣ, въ маленькомъ, съ открытыми окнами, домикѣ сидѣлъ на полу, облокотясь на подушку, эмиръ. Снявъ фуражку, я сдѣлалъ поклонъ, удайчи прокричали протяжно: «Худай Хазрети Амирни Музафаръ Мансуръ-Кыльсунъ» (т.-е. Богъ да сдѣлаетъ великаго эмира могущественнымъ и побѣдоноснымъ), и мы весьма медленно начали двигаться къ домику. Удайчи во все время пресмѣшно присѣдали и мѣшали мнѣ идти. Входя на лѣстницу, я снялъ шапку. Эмиръ былъ одинъ. Послѣ моего поклона онъ подалъ мнѣ свою мягкую и теплую руку и посадилъ, шагахъ въ трехъ, возлѣ себя. По совѣту Мирахура, я заговорилъ первымъ. Передавъ ему поклонъ отъ русскаго начальства, я объяснилъ ему цѣль моего путешествія въ Бухару и поблагодарилъ за радушный пріемъ, оказанный мнѣ въ его владѣніяхъ. Спросивъ меня о здоровьѣ главнаго русскаго начальника, эмиръ сказалъ мнѣ; «хоть кильдынгизъ» (т.-е. добро пожаловать), «поживите теперь въ Карши, а потомъ поѣзжайте въ Бухару; я радъ вашему пріѣзду». Я поблагодарилъ его за эти слова, прибавивъ, что оказанныя мнѣ любезности и радушіе служатъ лучшимъ доказательствомъ добрыхъ отношеній эмира къ русскому правительству. «Вы нашъ дорогой гость, возразилъ на это эмиръ, и иначе мы поступать не можемъ». Затѣмъ, послѣ нѣсколькихъ секундъ молчанія, видимо затрудняясь (вовсе время разговора голосъ его дрожалъ), эмиръ спросилъ меня, не имѣю ли я какого-либо порученія отъ русскаго начальства. Я отвѣчалъ, что никакого не имѣю. Это, кажется, его успокоило, ибо онъ быстро подалъ мнѣ руку, улыбнулся и показалъ глазами, что аудіенція кончена. Послѣ меня ввели къ эмиру Н. С. Трубчанинова и моихъ людей; первому онъ подалъ изъ окна руку, а съ другими раскланялся. Тѣмъ же порядкомъ, отступая назадъ, возвратились мы на внѣшній дворъ. Тутъ надѣли на меня палевой халатъ и повели въ Тюря-Джану. Чистенькій и недурненькій собой юноша принялъ меня храбрѣе своего отца. Освѣдомившись о здоровьѣ Государя Императора и нашего генералъ-губернатора, онъ спросилъ меня, хорошо ли меня приняли въ его бекствѣ и, получивши мой отвѣтъ, отпустилъ меня домой. Разговоръ нашъ длился не болѣе пяти минуть. На богато украшенной лошади, подаренной мнѣ эмиромъ, возвратился я въ свое помѣщеніе, куда на другой день эмиръ прислалъ мнѣ своихъ батей и машка-рабаза. Плясали бачи недурно, но шутки машка-рабаза — были верхомъ цинизма.