Туркестанские письма

Николай Федорович Петровский Туркестанские письма

Публикация В. Г. Бухерта

1. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 11 февраля 1871 г.

Милостивый государь Петр Николаевич.

При последнем свидании моем с Вашим превосходительством перед моим отъездом в Ташкент Вам угодно было выразить мне желание, чтобы, по временам, я сообщал Вам сведения о нашей торговле в Средней Азии и о ходе моих занятий по изучению производительности Туркестанского края.

Желание Вашего превосходительства не было мною до сего времени исполнено потому, что с самого приезда моего в Ташкент я занимался только собиранием нужного мне материала и ознакомлением, в общим чертах, с предстоящею моему изучению почвою. Рассказом об этом занятии я не хотел утруждать Вашего внимания, тем более, что собирание материала давалось мне вначале очень трудно по незнанию и языка и по разным другим причинам. Кроме всего этого новость впечатлений невиданной еще мною и весьма своеобразной азиатской жизни долго застилала мне глаза. В одном трудно было отрешиться от заранее предвзятых идей, в другом — ориентироваться на новой почве. Да и теперь, после продолжительных поездок по краю, я не могу — откровенно говоря — вполне положиться на свои мнения. Пусть это коротенькое предисловие послужит мне извинением, если Ваше превосходительство, знакомый с азиатской жизнью лучше меня, найдет в моем письме какие-либо промахи и неверности.

Начну с пути, который мне показался вовсе не таким страшным, как его обыкновенно описывают. Безлюдные, безводные и песчаные пустыни умалились до весьма обыкновенных почтовых перегонов с не совсем вкусной водой и местами очень неудобной дорогой. Но две тысячи верст по ненаселенной почти степи — это еще слава Богу. Впрочем, надо прибавить, что я ехал в хорошее время года и (как говорят) особенно удачно. Теперь путь, по слухам, совсем невыносим, особенно в наших пределах, где довольно часто от Чимкента до Ташкента (150 в.) едут шесть суток. Все-таки, как бы то ни было, оренбургский путь или (как его здесь называют) орско-казалинский, имеет за собою многие, существенные преимущества пред всеми другими путями. О них уже много было писано и они, по моему мнению, очень верны. Если бы туркестанской администрации удалось соединить путь почтовый с путем товарным, т. е. устроить при станциях маленькие караваны для склада товаров и отдыха верблюдов (для чего станции нужно расположить на равных расстояниях) — то торговля наша много бы от этого выиграла. Вообще говоря, вопрос об устройстве путей сообщения, один из самых важнейших вопросов, не был до сего времени, как мне кажется, достаточно обсужден и оставался в ряду мероприятий туркестанской администрации несколько на заднем плане. На бывшем у нас здесь коммерческом съезде вопрос этот возбуждался торговыми лицами, но опять дело вышло как-то не совсем удачно: мнения разделились, записка, поданная купцом Кузнецовым о проложении нового пути на Акмоллы, остается без движения. Весьма вероятно, что путь оренбургский придется устроить самой администрации, но это потребует очень большой суммы и очень большого уменья.

Несмотря, однако же, на это существенное неудобство торговля наша в Средней Азии, за исключением чайной, значительно развивается. В начале сюда навезено было весьма значительное количество товаров, которое, хотя и неблагоприятно отозвалось на выгоды здешних купцов, но, как я думаю, задушила здесь зародыши английской торговли. Английских произведений, за исключением кисеи (которую употребляют на чалмы — салля) — здесь почти не встречается. Редко, редко, как исключение, забежит на базар несколько кусков ситцу или миткаля, которые, кроме того, и продаются здесь нисколько не дешевле русских. Кисеи английской встречается на базаре очень много и по весьма дешевой цене; здесь ее зовут дока. Вытеснить эту, весьма важную статью торговли нам едва ли удастся: русская кисея гораздо хуже и дороже, а между тем ношение чалм есть не только религиозная потребность, но и своего рода франтовство. Подарок чалмы считается богоугодным делом.

Как утешительна, с точки зрения русских интересов мануфактурная торговля, так печальна чайная. Индийский чай идет к нам (контрабандно) в громаднейшем количестве; предотвратить контрабанду почти невозможно. Я приведу Вашему превосходительству один пример, который самым осязательным образом (цифрами) подтвердит мое мнение. В Самаркандский отдел привезено было из Бухары в 9-ть месяцев прошлого года И 670 ф(унтов) индийского чая, оплаченного зякетом и пошлиной. Если 11 670 разделить на 200 т(ысяч); т. е. на число жителей Самаркандского отдела (без Катта-Курганского; там свой зякет-сарай), то получим, что каждый житель в 9 месяцев выпил легально только 0,05 ф. чая, т. е. менее одного чайника; значит все остальное количество (по меньшей мере 1/2 ф. в м(есяц) он допил нелегально, покупая чай контрабандный. Следовательно, мы потеряли 100 т(ысяч) р. зякетного сбора.

О промышленности Туркестанского края, главным образом о шелке, я сообщу Вашему превосходительству в следующий раз; теперь же прибавлю, что по этому предмету у меня собраны уже весьма порядочные сведения.

В заключение я представлю Вашему превосходительству еще одно сведение, которое, как мне кажется, должно обратить на себя особенное внимание.

Трехнедельное пребывание мое в Самарканде, где я жил у источника всех торговых сведений — в зякет-сарае, окончательно укрепило меня в том убеждении, что центром как русской среднеазиатской торговли, так и вообще торговли в Средней Азии, должна считаться Бухара, а не Ташкент. В этом отношении особенно замечательно то обстоятельство, что почти все русские товары, привозимые на самаркандский базар из Бухары (до игральных карт включительно), продаются не только дешевле тех же товаров, привезенных русскими купцами в Ташкент, но — что особенно поразительно, цены некоторых из этих товаров бывают даже ниже цен оренбургских, т. е. на первый взгляд кажется, что товары это продаются бухарцами как бы в убыток. Между тем, на самом деле, явление это вполне объясняется именно тем, что бухарский рынок есть центр среднеазиатской торговли, который, не имея серьезных конкурентов в торговле сырьем, может всегда, так сказать, безнаказанно восполнить означенную разницу цен на русские мануфактурные товары повышением цен на свои продукты. Таким образом, купленный в Оренбурге ситец 15 к. аршин, продается в Бухаре и Самарканде за 12 к., но это не убыток, ибо разница (3 к.) и расхода на фрахт накладываются бухарцами на цену своего хлопка.

Явление это, по моему мнению, чрезвычайно важно. Оно поведет к тому, что вся розничная, и, пожалуй, оптовая торговля русскими товарами перейдет к сартам. Я не могу сказать теперь — будет ли это хорошо, но я почти убежден, что это так будет.

Письмо это передаст Вашему превосходительству мой хороший знакомый Ник(олай) Дмитр(иевич) Флавицкий, отправляющийся в Петербург с целью образовать кампанию для устройства в Ташкенте хлопчато-бумажной мануфактуры.

Приношу Вашему превосходительству мою глубокую благодарность за память обо мне: я получил Ваши поклоны от Трубчанинова и К. В. Струве1, с которым мы очень сошлись и живем рука об руку.

С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть Вашего превосходительства покорным слугой

Н. Петровский

2. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 24 февраля 1871 г.

Милостивый государь Петр Николаевич

В прошлом письме, посланным к Вашему превосходительству с г. Флавицким, я имел честь сообщить Вам, в общих чертах, некоторые сведения о путях сообщения и положения нашей торговли в Туркестанском крае. В настоящем письме, которое передаст Вашему превосходительству мой хороший знакомый подп(олковник) Генер(ального) штаба Ник(олай) Вас(ильевич) Соболев, я представляю Вам несколько данных о шелковой промышленности Туркестанского края и Зеравшанского округа. При этом я считаю нужным оговориться, что я сообщаю Вашему превосходительству пока самые общие сведения, имеющие интерес разве только потому, что они собраны непосредственным наблюдением, у самого источника; подробные записки по всем этим предметам я буду иметь честь представить Вам впоследствии, когда я придам собранному и выверенному мною материалу более стройную форму2.

В настоящее время весь вопрос о шелковой промышленности вертится на вопросе о вывозе грены3. Вот что писал я недавно по этому поводу в Д(епартамен)т торговли и мануфактур.

Шелководство Туркестанского края, несмотря на обилие в нем тутовых деревьев, счтитает свою историю, вопреки установившемуся мнению о его незапамятной древности, только еще десятками лет. По взятии в 1782 г. бухарским ханом Шамуратом4 города Мерва, все жители его, исконные шелководы, переселены были в окрестности Бухары и Хатырчи5 и, ради их искусства, избавлены были просвещенным ханом от многих повинностей. Оседлость близ Самарканда мервцы приобрели при предшественнике настоящего эмира, его отце Насруллехане6, который поселил их в кишлаке (деревня, собственно зимовка — кыш — зима) Богу-Шамалле около Самарканда. С тех пор искусство шелководства начало развиваться очень быстро и в настоящее время выводка червей, продажа коконов и размотка шелка составляет главнейшее занятие многих тюменей Самаркандского отдела. Недостаток данных не позволяет мне решить откуда и когда появилось это искусство в Коканде и Ходжентском районе Туркестанского края, т. е. шло ли оно с запада от Бухары или распространялось с востока от Китая, но во всяком случае недавнее водворение его в Туркестанском крае и Зеравшанском округе не подлежит, по моему мнению, никакому сомнению

Этим обстоятельством, т. е. новизною дела, объясняются, между прочим, и многие стороны настоящего положения этой промышленности. Кроме малого уменья туземцев в выводке червей шелкопрядов, отсутствия надлежащей сортировки коконов и грубых приемов размотки шелка, шелковая промышленность в Туркестанском крае, в целом ее объеме, не может считаться, по моему мнению, достаточно окрепшею и вполне установившегося. Туземный шелковод, не имея определенных плантаций, на которые он затрачивал бы капитал, и занимаясь шелководством, так сказать исподволь, при другом хозяйстве, вовсе не настолько заинтересован им, чтобы считать себя от него зависимым. (Собственно говоря, шелковое хозяйство есть почти исключительная принадлежность женщин. В доходы от этого хозяйства мужчины редко вмешиваются. В этом обстоятельстве лежит, между прочим, и причина трудности собирания сведений о шелковой промышленности, так как расспросы от женщин невозможны). Поэтому если шелковое хозяйство не идет успешно, то оно также легко бросается, как было начато, ибо от прекращения его почти ничего не теряется. Таким образом, прекратилась разводка шелковичных червей от верховьев Зеравшана до самого Пенджикента, где, как мне сказывали, еще в прошлом году занимались им с успехом. (Впрочем, прекращение это могло произойти и от болезни шелковичного червя, о которой мне говорили в Пенджикенте, но такие лица, на слова которых я не могу положиться. Шелководы же тамошние (пять лиц) были в это время в отсутствии). Хотя подобный характер подвижности имеют, сколько я заметил, почти все отрасли здешней промышленности, находящейся в самом патриархальном положении, но так как ни одна из них не имеет такого важного значения, какое представляет собою промышленность шелковая, то, конечно, что усилия правительства, затратившего на Туркестанский край весьма значительные суммы, должны быть направлены прежде и скорее всего на развитие этой последней промышленности, имеющей при том все данные для самой блестящей будущности. Дать же шелковой промышленности надлежащую устойчивость и правильное развитие можно, по моему мнению, только путем ограждения ее от всякого вмешательства торговцев греной, нарушающих, значительным и всегда неравномерным спросом грены естественное соответствие между количеством добываемых в краю коконов и размерами шелкомотальных заведений, и препятствующих, вследствие сего, правильному и прогрессивному ходу этой промышленности.

При совершенной неспособности или, лучше сказать, по неразвитию азиатцев к широкому пониманию торговых целей, при их мелком торгашестве и беганьи за ближайшими и большими барышами, всякий приезд сюда какого-либо нового лица с коммерческою целью, а тем более иностранца, менее им известного и, следовательно, более заманчивого, всегда вызывает такую горячку в торговле спрошенным товаром, что все другие отрасли производительности известной местности приносятся в жертву этой, так сказать, привилегированной отрасли. Например требование в 1868 г. дубильного корня (тарана) для фабрики Хлудова лишило несколько деревень самого необходимого, ибо жители их, услышав спрос на новый продукт и высокую за него цену, буквально бросили пахать свои поля и занялись добыванием этого корня до излишества. То же повторилось и с греной: разрешение вывозить яички шелков(ичных) червей и приезд сюда для этой цели нескольких иностранцев привело к вздорожанию коконов и закрытию многих шелкомотальных заведений. Ввиду всего вышеизложенного допущение торговли греной отзовется на шелковой промышленности Туркестанского края значительным сокращением шелкомотания, причем масса лиц останется на долгое время без всякого занятия. Конечно такие лица, несколько обедневшие, не будут в Средней Азии пролетариями и обратятся к другим промыслам, может быть менее прибыльным, но важно то, что целая отрасль промышленности, могущая в недалеком будущем снабжать наши шелковые мануфактуры огромным количество сырья, будет потрясена в своих основаниях ради временного обогащения нескольких десятков лиц, преимущественно иностранцев.

Заканчивая мое письмо к Вашему превосходительству, я вспоминаю, что обязан написать Вам еще многое: о ярмарке, коммерческом съезде, некоторых предположениях администрации об устройстве здесь фермы, конского завода и многого другого. Позвольте это оставить до следующего раза.

С истинным почтением и совершенною преданностию имею честь быть Вашего превосходительства покорным слугой

Н. Петровский

P. S.Н. В. Соболев, взявшийеся передать это письмо, может сообщить Вашему превосходительству многое о здешнем быте, он был долгое время уездным начальником и с особенною любовью занимался своим уездом.

3. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 19 Мая 1871 г.

Милостивый государь Петр Николаевич.

Всякий раз мне приходится сообщать Вашему превосходительству не особенно приятные сведения по предмету моих занятий в Туркестанском крае. И в настоящем письме будет тоже. Как хороша наша здесь политика (если бы еще немного умалился воинственный жар), так печально положение торговых дел. Полнейшее неустройство путей сообщения, беспрестанное колебание курса, неимение звонкой монеты, малое участие купцов в обсуждении касающихся торговли дел — все это, конечно, не осталось без влияния на положение здешней торговли. Но кроме этих, до некоторой степени внешних причин, есть еще более глубокие причины, влияние которых гораздо сильнее и решительнее. Медленное, но постоянное исчезновение отсюда русских торговцев (не русских товаров) объясняется теми способами и приемами, которые употребляют торговцы туземные. Вся масса этих торговцев составляет, в некотором роде, обширнейший торговый заговор против русского купечества, заговор, с грандиозностью которого не сравняются никакие английские strike’и*. По всей Средней Азии торговля производится туземцами сообща, более или менее значительными ассоциациями торговцев. Эти господа наперед не скажут русским, какою долею капитала они участвуют в складчине, в каких размерах им нужен товар, сколько обменного товара они могут выставить. Все темно и неопределенно донельзя. Между тем русский торговец весь на виду, его капитал, его товары, его обороты известны как нельзя лучше. Если он заупрямится в сделке, его тотчас же прижмут; товар его (обмененный) не поспеет к ярмарке, капитал его не обернется и в два года раз. Сартам же это решительно все равно: не гоняясь за большими барышами и не имея значительных капиталов, одному лицу принадлежащих, они могут выжидать сколько угодно времени, тем более, что от торговли можно сейчас же перейти к земледелию, шелководству, даже какому-нибудь мастерству и нажить себе на пропитание маленький барышок.

Такие явления у нас встречаются сплошь да рядом. Один мой знакомый, проторговавшись, сделался кузнецом, потом маляром, теперь он выводит коконы, потому что все эти занятия просты до невероятности и почти никакого знания не требуют. Понятно, что при таких торгово-социальных обычаях, русскому торговцу вести свое дело не под силу. Приехав в край из-за тысячи верст с определенным товаром, с срочными кредитными обязательствами, с приказаниями хозяина продать товар как можно дороже, русский купец с первого же раза сталкивается с сартовским strike, жмется год-другой, смотря по капиталу, и спешит оставить край, чтобы уже более в него не возвращаться. На моих глазах закрылись уже здесь фирмы Хлудова, Емельянова, Штукен-Спис, имеют закрыться Первушина, Немчинова. Конечно на закрытие этих фирм влияли и другие причины. Но все-таки общее положение мое верно: закрылись они потому, что торговали в убыток, а торговали в убыток не потому, что товар не шел, а потому, что сарты сбивали ему цену, имея на это самое действительное средство — торговую стачку. Вышеописанное явление, конечно, не имеет вредного влияния на торговлю русскими произведениями, ибо район их потребления все более и более увеличивается; но оно вредно в том отношении, что у нас не будет здесь русских капиталистов, а они нам здесь более чем нужны. До какой степени важность вытеснения из Средней Азии русских торговцев сознана сартами можно видеть из того, что кокандский хан, как мне известно, роздал весьма значительные суммы своим торговцам для того, чтобы они вошли в непосредственное сношение с Москвою и Нижним Новгородом и постарались вытеснить отсюда торговцев русских.

К сожалению, между нашим купечеством нет того похвального единодушия, которое существует у сартов, и поэтому надо думать, что намерения их увенчаются полным успехом. Это старая история. В Кяхте, как изволите припомнить Ваше превосходительство, наше купечество также было в руках у китайцев и за это кончило печально. Письмо это вручит Вашему превосходительству В. В. Длотовский, человек много видевший и наблюдавший в этом крае. Если Вашему превосходительству будет угодно получить от него некоторые сведения о крае и предложить ему некоторые вопросы — то он (как обещал мне) с величайшей готовностию исполнит Ваше желание.

Примите, Ваше превосходительство, уверение в совершенном моем почтении и глубокой преданности.

Ваш покорный слуга

Н. Петровский

P. S. С К. В. Струве, который теперь в Бухаре, мы большие друзья и друг другу помогаем усердно.

P. S.Сейчас получено известие о том, что г. Колпаковский7 выступает на Кульджу. Значит мы войны все-таки дождались8. Об этих делах, а равно о последних событиях в Коканде Вашему превосходительству передаст В. В. Длотовский.

4. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 16 августа 1872 г.

Милостивый государь Петр Николаевич.

Ваше превосходительство вероятно уже изволили получить копии с трех писем моих из Карши и Бухары к туркестанскому генерал-губернатору. Я знаю, что некоторые места этих писем не будут Вами одобрены как выражение слишком воинственного духа против Бухары. Если бы мне не было хорошо известно, что Ваше превосходительство горячо принимаете к сердцу дела Средней Азии и интересуетесь ими столько же в качестве директора Департамента, сколько и частного человека, избравшего себе для изучения любимый предмет, я не стал бы объяснять Вам причину перемены моих взглядов на Бухару. Теперь же я почел бы себя виноватым перед Вами, если бы не дал Вам такого объяснения.

Завоевание части Средней Азии, сделанное более или менее случайно, нашло затем себе оправдание в двух отношениях: политическом и торговом. В первом, приближая нас к английским владениям, оно давало нам возможность путем восточных отношений влиять на западные; во-втором, — оно открывало нам рынки для сбыта наших мануфактурных произведений (лично я с этим мнением не согласен; привожу его как факт). Если оба эти положения верны, то вывод из них сделать не трудно, а именно: для выполнения той и другой задачи надо иметь у себя в руках политический и торговый центр Средней Азии — Бухару. Я бы мог представить Вашему превосходительству множество доказательств тому, что в политическом отношении Бухаре бесспорно принадлежит первое место в Средней Азии и что политические стремления бухарского правительства, с точки зрения мусульманина и эмира, никогда не сойдутся с нашими. Но я не делаю этого потому, что обсуждаемый вопрос Ваше превосходительство знаете гораздо лучше меня. Для выполнения цели моего настоящего письма мне достаточно разобрать этот вопрос с точки зрения торговой, как наиболее мне известной.

По отношению к России среднеазиатская торговля распадается на два рынка; ташкентско-кокандский и бухарско-хивинский. О Семиречьи я не говорю, потому что оно, по моему мнению, не может входит в Среднюю Азию, и даже могло бы быть отделено от Туркестанского генерал-губернаторства. Оба эти рынка имеют для нас во всех отношениях далеко не равное значение. Я скажу о них в нескольких словах. Ташкентско-кокандский рынок, тяготеющий к Сибири, Троицку и Петропавловску, будет всегда наш в силу своего географического положения, замкнутого на юге хребтом Тянь-Шаня и совершенно доступного с севера, особенно при движении товаров по прямому, кратчайшему и удобнейшем направлению через Акмоллы. Размеры этого рынка, обусловленные социальным благосостоянием небольшого Кокандского ханства, Сыр-Дарьинской областью (Зеравшанский округ тянет к Бухаре, а верхняя часть Сыр-Дарьинской области, по Дарье, к Оренбургу) и малыми потребностями киргизских степей, никогда не могут быть большими. Значит с этой стороны все будет обстоять благополучно совершенно независимо от того, будет ли Коканд русскою провинцией или владением Худояр-хана9. Поэтому же и наш Ташкент, сам ничего не производящий, останется навсегда тем, чем он в настоящее время: скупщиком и перепродавцом кокандских товаров. Большего значения он иметь не может и не будет. Даже более, я полагаю, что в недалеком будущем он уступит свое место Казале10 и останется только административным центром.

Совершенно другое дело бухарско-хивинский рынок или, точнее, Бухара. Срединный по своему географическому положению, между Афганистаном, Персиею, Россиею и нашими, вновь приобретенными азиатскими владениями, рынок этот образует собою огромный меновой двор и склад для всех произведений этих стран, и притом одинаково для всех их доступный. Такое положение дает ему, если не теперь, то в будущем, мировое значение, которое для нас, русских, может иметь (судя по настоящему положению дел) весьма печальный исход, если мы заблаговременно не отнесемся к нему разумно. Правда нашими товарами бухарский

Ташкент. Медресе и часть базара рынок завален с верху до низу. Но «мудрый смотрит в корень», и я, причисляя себя в этом отношении к мудрым, сим положением дел не восхищаюсь: во-первых потому, что заваление рынка Бухары русскими товарами не нормально. Наши, ситцы продаются там так дешево, что не окупают расходов фрахта. Продажа же их выгодно идет от того, что весь убыток налагается на туземный товар, преимущественно хлопок, отправляемый в Россию. Хлопок этот не Нижегородской ярмарке, с каждым годом теряет свою цену, уступая место хлопку суратскому. Если иностранный хлопок будет одолевать (а это непременно случится), то размеры нашей мануфактурной торговли в Бухаре значительно сократятся и бухарские торговцы (русских нет) обратятся к Афганистану, куда уже пробита дорога и откуда привоз английского товара увеличивается с каждым годом (английские ситцы идут даже из Мешхеда); во-вторых потому, что бухарский рынок, несмотря на его 190 верстное расстояние от Ташкента, остается вне всякого русского влияния. Правда русские товары привозятся туда из России во множестве, но привозятся туземцами, а не русскими. Несмотря на массу мануфактурного товара, высылаемого Москвою в Бухару (до 10 фабрик), там нет ни одного приказчика, ни одного агента от московских купцов и мануфактуристов. Один Шмелев пробавляется меною самоварчиков и мелочи на каракульки, да некто Грошев заготавливает бумажный холст для туркестанских войск. Какие потребности этого рынка, что дорого, что дешево, что идет с пользой и в убыток — все это «темна вода во облацех» для московских торговцев, благо приезжают в Нижний бухарцы и покупают так называемый азиатский товар, за который, сплошь да рядом, платят 20 к. за рубль. А ведь торговля идет на миллионы. И, наконец, в третьих, потому, что соседи наши не зевают и постепенно, медленно и прочно, высылают в Бухару свои произведения с каждым годом в увеличивающемся размере. Таким образом, незаметно для нас, мы потеряли в Бухаре чайный рынок и того гляди потеряем бумажный.

Вот, Ваше превосходительство, мои доводы в пользу несколько воинственного настроения против Бухары. Если Вам угодно, я готов их развить гораздо подробнее. Впрочем, я должен сказать, что воинственное настроение это вынужденное — сознанием того принципа, что если нужно уже открывать рынки штыками, то нельзя обойти Бухары, ради опасения не быть обойденным.

С чувством глубокого почтения и искренней преданности имею честь быть Вашего превосходительства покорным слугой

Н. Петровский

5. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 20 августа 1872 г.

Милостивый государь Петр Николаевич.

Настоящее письмо вручит Вашему превосходительству К. В. Струве. Простите, что на сей раз я отступлю от своего обычного правила и буду говорить не о торговых сведениях, а о личностях; моей и Карла Васильевича. Провожая его отсюда, хотя, по всему вероятию, не надолго, я считаю для себя по многим причинам необходимым написать Вашему превосходительству несколько слов о наших отношениях. С самого приезда моего в Ташкент я сблизился с Карлом Васильевичем искренно и нелицемерно, и нашел в нем не только опытного для меня советчика, но и истинного доброжелателя и друга. Во все время нашего совместного жительства в Ташкенте мы виделись почти каждый день и во всех, общих для нас, делах шли рука об руку, напутствуя друг друга советами, указаниями и помощью. Я глубоко и искренне благодарен Вашему превосходительству за уменье Ваше отрекомендовать меня Карлу Васильевичу и не могу не отдать ему чести за уменье понять Вашу рекомендацию. В другом случае, при массе здешних интриг, мы могли бы увлечься общим их потоком и косвенно повредить этим нашему общему делу. Теперь же мы искренно и дружески посмеиваемся над каверзами лиц, науськивавших нас друг на друга. Наконец я много одолжен К(ар)лу Васильевичу за постоянное ознакомление меня с общим ходом политических дел Средней Азии. Его сведения, мнения и взгляды по этой части уяснили мне многое в изучаемом мною предмете. Словом, знакомство с Карлом Васильевичем составило для меня солидное приобретение. Благодаря ему я мог надлежащим образом ориентироваться в месте моего служения и в моей деятельности, хотя, в сущности, очень безобидной, но для многих мало понятной. Людей, относящихся к делу не по личным отношениям, а по принципу, здесь очень мало и понять принципиальные отношения могут не многие. Поэтому и наша связь с Карлом Васильевичем казалась для многих непонятною. Меряя на свой аршин, они в подобном положении непременно подставляли бы друг другу ножки. Впрочем, все это Карл Васильевич расскажет Вам сам. Теперь позвольте мне попросится к Вам на совет.

Из моих писем генералу Кауфману11 Ваше превосходительство изволили усмотреть, что и я записался в воинственную партию — по принципу. Это, конечно, не значит, чтобы я одобрял всякое поползновение ради инсигний*, взять Бухару. Напротив того, такие бессознательные и кровавые упражнения находят во мне самого искреннего порицателя.

Может статься, что теперь, с отъездом генерал-губернатора, опять поднимутся разные воинственные слухи и будут раздуваться. Расследовать их справедливость будет в состоянии только один Карл Васильевич, как беспристрастный и стоящий у дел человек. Другие лица, и в том числе я, не будут для этого компетентны. Поэтому Карлу Васильевичу следовало бы, по моему мнению, не долго оставаться в Петербурге, а возвратиться поскорее в Ташкент. Впрочем, если бы случилось что-нибудь особенное, я тотчас же сообщу о нем Вашему превосходительству или Ник(олаю) Андр(еевичу) Ермакову12.

С чувством глубокой преданности и истинного почтения имею честь быть Вашего превосходительства покорным слугой

Н. Петровский

6. Стремоухову П. Н.

Ташкент. 22 мая 1873 г.

Милостивый государь Петр Николаевич.

В то время, как мы с нетерпением ждем окончания одного политического события на нашем западе, в Хиве, другое, едва ли не более важное, подвигается к нам с востока, со стороны Кашгара. По весьма достоверным известиям, много с неделю тому назад полученным, большая китайская армия пришла под Урумчи и после небольшого сражения, вне города, с войсками Якуб-бека13, предводимыми его сыном и обратившимися в бегство, заняло Урумчи без боя. Затем китайские войска разделились: меньшая часть их отправилась по направлению к Кульдже и взяла Джинхо, а большая — овладела Турфаном и Карашаром. В главном все это совершенно верно; неверности могут быть только в подробностях. По получении этих известий до меня начали доходить слухи (базарные) об обложении Аксу и сильном смятении в Кашгаре. Говорят, что Якуб-бек прислал Худояр-хану огромные подарки с просьбою дать ему помощь войсками. Здешние кашгарцы насмешливо говорят мне, что дело походит на то, что Якуб-бек скоро приедет к вам чай пить, позаботьтесь о его содержании. Действительно, если Аксу будет взято, Якуб-бек вряд ли станет дожидаться исхода борьбы, и по всему вероятию убежит — разумеется к нам, ибо, кроме как к нам, бежать ему некуда.

На этом остановилось пока дело. Если Вашему превосходительству будет угодно знать все подробности этих, недавних событий, то я могу их сообщить Вам в следующий раз: беглецы из под Урумчи, которых мне не удалось повидать, проехали в Коканд и скоро возвратятся. Конечно мне, по моим здешним связям, они расскажут более, чем всякому другому русскому.

О хивинских событиях14 Вашему превосходительству, вероятно, известно более, чем мне. Но так как у Вас источники официальные, а в Средней Азии полезно знать и базарные слухи, то я скажу несколько слов о последних. Все туземцы, знающие халатинскую дорогу на Уч-Учаг, весьма положительно утверждают, как и о мин-булакской дороге, с которой наш отряд свернул, не доходя Тамды, что на этой (халатинской) дороге отряд к Аму-Дарье не выйдет, ибо при огромных песках, на этой дороге на расстоянии пяти переходов нет ни одного колодца. Живущий здесь секретарь Катта-тюри бухарского15 Мирза-Юнус, говорит мне, что во время бегства их из Кермине в Хиву, они шли по этой дороге в числе 500 человек, зимой, и едва не умерли от жажды. Вчера приехавший из Бухары татарин принес известие, что русский отряд опять вблизи Бухары, если это так, то с дороги значит опять свернули. Это обстоятельство важно не по отношению к Хиве, а к Бухаре. В прошлый раз при движении из Аристан-бель-Кудука на Карагаты, в Бухаре было очень тревожно. Я знаю наверное, что жители хотели схватить эмира и вынести его навстречу русскому отряду, если он будет двигаться к Бухаре. Кажется, что и сам эмир знал это, ибо три дня не выходил из крепости (кремля) и тщательного запирался. Если отряд действительно свернул с дороги и близко от Бухары, то г. Кауфман будет иметь удовольствие получить в подарок Музаффар-Эддина16.

На письмо Вашего превосходительства от 29 апреля о Н-е П-че я буду отвечать со следующей почтою. Пока у нас все благополучно.

С чувством глубокой преданности и искреннего уважения имею честь быть Вашего превосходительства покорным слугою

Н. Петровский

P. S.Если китайские подробности будут нужны скоро, то прикажите мне по телеграфу доставить их Вам.

7. Остен-Сакену Ф. Р.

Маргелан. 14 марта 1883 г.

Глубокоуважаемый Федор Романович.

Не ленность, а тем более не нежелание и не всякие другие отягощающие обстоятельства не позволяли мне до сего времени писать Вам; были тут другие причины, о которых я скажу Вам как-нибудь после. А теперь надо бы было написать Вам многое, да не знаю как это сделать.

Прежде всего — искренняя, глубокая и нелицемерная благодарность за Ваши попечения об устройстве меня в Кашгаре. Что бы ни говорили и не говорят мне и обо мне, но, право, я доволен Кашгаром, хотя и был в нем не более месяца — и был когда? — в самые зимние месяцы, обогнув, в конце октября, Чатыр-Куль и перевалив, при сильном буране, Туругарт, а затем, в начале декабря, Терек-Даван. Это нечто такое, что не забывается во всю жизнь и чего, конечно, никогда не даст кисельная жизнь Петербурга. Затем, чувствовать себя совершенно одиноким, оторванным и отрезанным ото всего, что зовется нашей цивилизацией — очень приятно, по крайней мере на некоторое время и для меня.

Я так устал в Петербурге, так расслаб душевно, что все дорожные происшествия и беспокойства, испытанные нами в степи и по пути в Кашгар — куда выше и целебнее петербургского спокойствия. Словом, я доволен вполне.

Затем я расскажу Вам о наших делах, ташкентских и кашгарских. От первых я ждал лучшего, чем оказывается на деле. Я думал, что будет если не вполне сознанная программа, то по крайней мере даровитое проникновение вещей; я ждал, что к делу отнесутся серьезнее, чем было до того, что резко повеет новым духом. Но ожидания пока не оправдываются, чтобы не сказать более. Ревизия17 застала положение дел в таком хаосе и безобразии, каких ни Вы, ни я, не видав их собственными глазами, представить не в состоянии. Последние деяния Кауфмана граничат с безумием; дальше, не попав в дом сумасшедших, идти было некуда. В день 25-ти летия покойного государя он издал здесь манифест, в котором освободил всех заключенных по приговорам судей, сократил сроки приговоренным к каторжным работам и тюрьмам и велел прекратить производство всех уголовных дел, возникших и неоконченных до этого дня. Разве это не безумный?

Мы теперь в Фергане. Здесь истрачено на поземельную организацию по забракованному Петербургом проекту более миллиона рублей; доходы после этой организации сократились на 400 т(ысяч) рублей, и — верх безобразия — население бунтует, требуя оставить их при прежнем, до организации, порядке, соглашаясь платить более. Мы имеем уже до ста просьб, в которых жители отказываются от земли, так как система нового обложения им в тягость. Клуб Нового Маргелана, в котором мне дали квартиру и где я пишу настоящее письмо, стоит 200 т(ысяч) р(ублей), мебель для дома губернатора 70 т(ысяч) р(ублей) и пр. и пр. в этом роде. Ревизовать все это, конечно, невозможно — надо целые годы, но составить обвинительный акт можно. Но и он, думаю, бесполезен.