Курские порубежники (Марков) — ДО

КУРСКІЕ ПОРУБЕЖНИКИ

ИСТОРИЧЕСКІЙ РОМАНЪ.

(ПОСВЯЩАЕТСЯ С. Д. МАРКОВОЙ.)

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ.

То старина, то и дѣянье, Какъ бы синему морю на утишенье, А быстрымъ рѣкамъ слава, до моря, Какъ бы добрымъ людямъ на послушанье, Молодымъ молодицамъ на перениманье, Еще намъ, веселымъ молодцамъ, на потѣшенье, Сидючи во бесѣдѣ смиренные, Испиваючи медъ, зелено вино, Гдѣ-ко пиво пьемъ, тутъ и честь воздаемъ Тому боярину великому И хозяину своему ласкову. Кирша Даниловъ.

ОТЪ АВТОРА.

Предлагаемый романъ относится къ эпохѣ самозванцевъ, эпохѣ въ которую болѣе чѣмъ когда-либо раскрылся нашъ характеръ народный. Здравый народный смыслъ устоялъ въ продолженіе длиннаго ряда тяжелыхъ испытаній. Въ опытѣ этого печальнаго и труднаго времени «шатанія» Русскаго государства, современный русскій человѣкъ можетъ извлечь полезное для себя, трезвое поученіе и правду.

XVII вѣкъ, по преимуществу, носитъ характеру ожесточенной до крайности борьбы Русскаго и Польскаго народа за Русскую землю. Явленіе самозванца находится въ ближайшей связи съ этою борьбой. Еще въ 1831 году г. Устряловъ выразилъ сомнѣніе не только въ томъ что самозванецъ былъ Отрепьевъ, но и въ томъ: былъ ли самозванецъ Русскимъ? Въ извѣстіяхъ Петрея и Бера встрѣчается серіозное разнорѣчіе: Петрей признаетъ самозванца Отрепьевымъ, а Беръ — Полякомъ, побочнымъ сыномъ Стефана Баторія.

Согласно Беру, авторъ расположенъ видѣть въ самозванцѣ Поляка. Прочтя Берову характеристику самозванца, трудно не придти къ убѣжденію что это отважный сынъ вольнолюбивой Польши, воспитанный бурными сеймами и шляхетнымъ духомъ. Замѣчательный тактъ его въ обращеніи съ людьми высшаго круга, пышность и царственное достоинство его кремлевской жизни, его блестящая нѣмецкая стража съ капитанами: Французомъ, Ливонцемъ и Шотландцемъ, его распорядительность и храбрость на полѣ битвы, — все это не могло истекать изъ бродяжническихъ потребностей и вкусовъ бѣднаго ли рязанскаго дворянина и черноризца, или иного русскаго человѣка того времени, и не позволяетъ усомниться въ нерусскомъ происхожденіи этого талантливаго искателя приключеній и дерзкаго похитителя престола. Не даромъ же въ свое время возмущалось народное чувство, заподозривъ и дерзкій обманъ и не русское происхожденіе пройдохи. Вслѣдствіе цѣлаго ряда противународныхъ и противуправославныхъ поступковъ, на которые, думаемъ, не рѣшился бы самозванецъ изъ Русскихъ, народное подозрѣніе не замедлило перейти въ негодованіе. Разразившаяся затѣмъ, въ ночь 17го мая, народная гроза, погубившая самозванца со множествомъ иноземцевъ, представляется для русскаго читателя Беровой лѣтописи не только событіемъ естественнымъ, но и необходимымъ разрѣшеніемъ того насильственнаго и неправильнаго отношенія въ которое сталъ самозванецъ къ русской народности чуть не съ перваго дня. Группируя свои доказательства иноземства самозванца, Беръ говоритъ: «Многіе Поляки увѣряютъ что онъ былъ побочный сынъ короля Стефана Баторія». Заподозрить свидѣтельство Мартина Бера въ достовѣрности нѣтъ никакого повода. Г. Устряловъ замѣтилъ, что "рѣдкое извѣстіе Бера нельзя подтвердить свидѣтельствами несомнѣнными, напримѣръ государственными актами. Пасторъ московскихъ лютеранъ, Беръ соединяетъ въ себѣ всѣ качества достовѣрнаго самовидца. Онъ былъ человѣкъ образованный, знался съ Басмановымъ, Маржеретомъ, съ обоими Лжедмитріями, съ Мариной, паномъ Сапѣгой. Самый упрекъ Устрялова Беровой лѣтописи въ ея до предубѣжденія строгомъ взглядѣ на нашихъ предковъ, по нашему мнѣнію, только возвышаетъ степень ея правдивости. «Очевидно, говоритъ Беръ, что сей Димитрій былъ не сынъ Іоанна, а иноземецъ; Россіяне же признали его царемъ только для того чтобы свергнуть осторожнаго Бориса, котораго иначе нельзя было бы низложить съ престола.»

I.

«А мои ти Куряне свѣдоми кмети, подъ трубами повити, подъ шеломы взълелеяны, конецъ колія вѣскръмлени, пути имъ вѣдоми, яруги имъ знаеми, луци у нихъ напряжени, тули отворена, сабли изъострени. Сами скачутъ акы сѣрый влъци въ полѣ, ищущи себѣ чти, а князю славы.» | Слово о плъку Игоревѣ.

Сентябрьскимъ утромъ 1603го года, трое вершниковъ медленно двигались Муравскимъ шляхомъ къ украинскому городу Ливнамъ, что на Пососенской сторожевой линіи. Добрые взмыленные кони, подобравши животы, шли размашистымъ шагомъ, говорившимъ за ихъ выносливость и походную привычку.

На ворономъ, какъ смоль, аргамакѣ съ длиннымъ пушистымъ хвостомъ и длинною пушистою чолкой, закрывавшею его злые глаза, — ѣхалъ молодой стрѣлецкій голова, снаряженный словно въ бой. Молодцоватый станъ его кругло выказывался изъ-подъ тяжелаго бахтерца, кольчуги изъ мелкихъ стальныхъ колецъ, надѣтой поверхъ суконнаго полукафтанья; то была надежная рубашка, желѣзная, съ высокимъ, плотно застегивавшимся, кольчужнымъ воротомъ и съ кольчужными же рукавами. На груди, ради крѣпости, въ кольца кольчуги были искусно вплетены ряды булатныхъ пластинокъ, насѣченныхъ золотомъ. Ременныя застежки на груди были защищены отъ удара красиво нанизанною серебряною чешуей. Кольчужные наколѣнники, бутурлики, пристегнутые ремнями же, прикрывали колѣна. Черезъ плечо, на широкомъ ременномъ гайтанѣ съ серебряною пряжкой, висѣла за спиной, дорогая по тому времени, пищаль-скорострѣльная, со стволомъ до половины граненымъ и съ казенною частью на которой были вырѣзаны травы и латинская надпись мастера Нѣмца. У бедра качалась кривая сабля, которую сразу можно было признать за персидскую, по красиво изогнутой ручкѣ, горѣвшей черненнымъ серебромъ, и по алымъ сафьяннымъ ножнамъ съ серебряными наконечникомъ и кольцами.

Стрѣлецкій голова ловко сидѣлъ на сѣдлѣ съ высокимъ кизильбашскимъ арчакомъ, обитымъ алымъ бархатомъ. Кольчужный чалдаръ, то-есть подсѣдельная попона, подложенная войлокомъ чтобы не терла шерсти, покрывала коня до самаго хвоста. Два кожаные мѣшка, переброшенные черезъ заднюю луку, замѣняли торока. Мѣдный козырь шлема, или, по тогдашнему, ерихонки, шапка краснаго желѣза съ наушниками и срѣзаннымъ вверху остріемъ, пристегнутый подъ круглымъ подбородкомъ ремнемъ съ мѣдными чешуями, позволялъ видѣть красивое лицо всадника. Бармица, затыльникъ, изъ семи золотомъ насѣченныхъ щитковъ, прикрывалъ его затылокъ. Напереди шлема былъ изображенъ Архистратигъ Михаилъ и вычеканена надпись: «Великій Архистратиже Господень Михаиле помози рабу твоему Глѣбу». По обычаю путниковъ того времени, у юноши на шеѣ были навязаны паузы, то-есть ладонки съ травами и кореньями, въ предохраненіе на пути, не близкомъ и не безопасномъ. Его спутникъ былъ тучный, красноносый и красполицый монахъ, съ сѣдою, кудреватою бородой и безпечнымъ видомъ. Изъ подъ широкой черной суконной рясы на заячьемъ мѣху, надѣтой на распашку, виднѣлся черный подрясникъ и широкій, яркими шелками расшитый поясъ; щегольскіе сапоги и высокая дорожная соболья шапка, покойное и недешовое сафьянное сѣдло — все было подъ стать круглымъ лоснившимся здоровымъ загаромъ щекамъ, веселымъ, маслянымъ голубымъ глазамъ, бѣлымъ круглымъ рукамъ, этой тѣлесной дородности, изукрашенной сѣдою, тщательно разчесанною окладистою бородой, сѣдыми, но густыми волосами, заплетенными, ради чистоты, въ косу. Упитанный монахъ съ доброю усмѣшкой покачивался въ сѣдлѣ, которое лѣниво несла вислоухая бѣлая кобыла. Въ тѣ безпокойныя времена монашествующимъ доводилось не только дѣлать верхомъ большія дороги, но нерѣдко защищали они стѣны своихъ обителей не однимъ крестомъ.

Нѣсколько сзади ихъ ѣхалъ конный стрѣлецъ. На немъ былъ куякъ, калмыцкая броня, состоявшая изъ грубаго кафтана, къ которому гвоздиками прикрѣплялись желѣзныя пластинки, закрывавшія отъ меча грудь, спину и плеча. Миссюрка, желѣзная шапка въ видѣ черепа, съ кольчужною бармицей, красные сапоги, сабля и пищаль составляли его вооруженіе. Старый шрамъ тянулся красноватою полосой отъ лѣваго уха къ носу; онъ вмѣстѣ съ выбитымъ и навѣки закрывшимся лѣвымъ глазомъ, придавалъ стрѣльцу съ востренькою рыжею бородкой зловѣщее выраженіе. Стрѣлецъ словно все хмурился лѣвымъ глазомъ, можетъ-быть потому его прозвали «Сычомъ». Мрачный съ виду, широкій и коротконогій, стрѣлецъ напоминалъ увальня, о которомъ говорятъ: «не ладно скроенъ, да крѣпко сшитъ». На своемъ неуклюжемъ, какъ самъ онъ, толстомордомъ и волосистомъ конѣ, по достоинству названнымъ Телтеремъ, Сычъ лѣниво дремалъ подъ однообразно-унылое и безсвязное болтанье гремушки надъ глазомъ чалой монастырской кобылицы, впряженной въ колымагу, повидимому не пустую и взятую отцомъ-келаремъ въ такой большой путь ради человѣческой немощи: гдѣ присѣсть, а то и подкрѣпить, егда взалкаетъ, скуднымъ запасомъ животы свои.

Почтенная лѣтами и заслугами, пузатая и обезхвостѣвшая кобылица съ явною досадой отмахивала остаткомъ хвоста докучныхъ оводовъ, поглядывая, черезъ дугу, на бѣжавшаго сбоку высокаго тонконогаго жеребенка. Своенравному ходу почтенной кобылицы нисколько не мѣшалъ храпѣвшій возница. Огромный служка братъ Зосима, въ засаленномъ черномъ колпакѣ, надвинутомъ на самые глаза, съ торчавшею сзади сальною косицей, иногда, на толчкѣ, безсознательно взглядывалъ утонувшими въ подушкахъ щекъ тупыми, безцвѣтными глазами. Въ этой мощной, широкоплечей тушѣ страннымъ образомъ сочеталась тѣлесная сила съ духовнымъ ничтожествомъ. Именно выраженіе ничтожества, глупаго и лѣниваго, было на его кругломъ, широкоскуломъ, жиромъ заплывшемъ лицѣ, обросшемъ клочьями свалявшейся бородки. Свѣсивъ ноги въ грязныхъ сапогахъ съ грядки повозки, уткнувъ въ грудь подбородокъ, служка держалъ въ рукахъ пенечныя вожжи только изъ боязни отца-келаря. Пыльный подрясникъ грубаго сукна, препоясанный широкимъ ремнемъ, оканчивался грязнымъ подоломъ.

Настроеніе стрѣлецкаго головы и стараго чернеца было не веселое и не замедлило отразиться въ разговорѣ.

— Тяжкое испытаніе наслано на Святую Русь и на вѣру православную, сказалъ монахъ: — голодъ, волненія народныя, невѣріе; а тутъ еще, прибавилъ онъ, понизивъ голосъ, — чай слышалъ, сотникъ, молву о Царевичѣ Дмитріѣ?

— Какъ не слыхать, коли вездѣ по сторожевымъ гранямъ заставы подѣланы и пропуску нѣтъ, ниже по опаснымъ царевымъ грамотамъ. Не пугаетъ меня, отче, борьба съ иноплеменниками, но возмущаюсь видя крамолу своихъ измѣнниковъ. Больно внимать слухамъ о Царевичѣ Дмитріѣ. Знаю, хорошо знаю откуда они, гдѣ подняты и какимъ вѣтромъ ихъ разноситъ. То папёжскія козни — злѣе огня, глада и мора, то крамольники Сѣверскіе что себя боярами Русскими величаютъ, а они токмо злодѣи и погубители своего народа.

Горячность съ какою голова выражалъ свое убѣжденіе вполнѣ раздѣлялась монахомъ.

Подъ свѣжимъ впечатлѣніемъ недавнихъ милостей царскихъ, выразившихся не въ однихъ ласковыхъ словахъ, но и въ значительныхъ дарахъ Коренской пустыни, тучный коренской келарь тѣмъ болѣе былъ расположенъ къ Борису что получилъ на этотъ предметъ самыя строгія и положительныя внушенія патріарха Іова, для передачи ихъ коренскому игумену.

— Говорятъ, Дмитрій, или вѣрнѣе самозванецъ, поторопился прибавить монахъ, — вооружается въ Литвѣ чтобъ идти на царя… онъ, говорятъ, на Рыльскъ пойдетъ, на нашу сторону?

— Не преминетъ. Вѣдомо чай ему каково любовно его на Украйнѣ встрѣтятъ; ему сюда идти вѣрный разчеть: казакамъ — за кого стоять все едино, лишь-бы грабить да рѣзать…

— Но что же съ нами-то будетъ, съ обителью Коренскою? что намъ чернецамъ дѣлать?

— Долгъ мой и твой, отче, какъ долгъ воиновъ меча и креста — не бросать своего царя и свою родину; что до меня — рѣчи мои коротки и тверды: погибну съ царемъ, но не измѣню. На томъ цѣловалъ крестъ Борису царю стрѣлецкій голова Глѣбъ Верещагинъ.

Какъ значительная часть разсудительныхъ людей того времени, Глѣбъ сознательно стоялъ за Бориса. Въ силѣ царя Бориса, въ необходимости его для Руси онъ видѣлъ его законность. Глубже и очищеннѣе своихъ бородатыхъ и, особливо, «старыхъ» современниковъ смотрѣлъ Глѣбъ на значеніе для Россіи Бориса и на безконечную опасность Россіи безъ Бориса. Въ общемъ обвиненіи Годунова въ углицкомъ убійствѣ сына Грознаго, царевича Дмитрія, и въ похищеніи хитрымъ Татариномъ, потомкомъ мурзы Чети, престола Мономахова — Глѣбъ видѣлъ главнымъ образомъ дѣло зависти и козней многочисленныхъ враговъ царя. Честную душу его возмущало поверхностное вниманіе народа къ слухамъ о царевичѣ Дмитріѣ, поднятымъ кознями папистовъ, для него очевидными. Но, къ досадѣ его, слишкомъ ловко и смѣло подхватила эти слухи старобоярская партія, къ которой принадлежали личные недоброжелатели царя, именитые и родовые бояре, считавшіе безчестіемъ для себя преклоняться предъ тѣмъ кто такъ еще недавно, и въ думѣ и въ рати, сидѣлъ ниже ихъ мѣстами, и котораго истинный смыслъ великаго правителя, великаго двигателя невѣжественной Руси на новый для нея путь къ просвѣщенію они или не умѣли понять, или не хотѣли. Тяжелѣе всего въ положеніи Глѣба было сознанье что не поймутъ многіе изъ его земляковъ, его родные, почему онъ, Глѣбъ Верещагинъ, твердо сталъ за Бориса царя именно въ ту минуту, когда зашаталась Русская земля; почему онъ готовъ былъ даже жизнію заплатить за довѣріе которое высказалъ царь къ нему, безбородому юношѣ, пославъ его стоялымъ головой, помимо старослуживыхъ начальниковъ, въ Курскъ, на постъ отдаленный и, въ военномъ отношеніи, столь почтенный, куда, со временъ Грознаго, назначались люди испытанной доблести и вѣрности. Понималъ Глѣбъ что главною жертвой соединенныхъ польскихъ и русскихъ козней станетъ темный народъ; что боярское тщеславіе и чванная зависть отдадутъ этотъ баззащитный, безотвѣтный темный народъ папежской злобѣ и польскимъ панамъ, обрадовавшимся такому счастливому для нихъ сочетанію событій, могущихъ привести Москву въ зависимость отъ Кракова… И ужасался Глѣбъ при этой мысли, трепеталъ за православіе и самостоятельность Руси.... Ему ли не постоять за дѣло которое онъ считаетъ русскимъ и правымъ дѣломъ?

Такъ думалъ юноша, въ то время какъ спутникъ его вслухъ жаловался на худыя времена и боялся за святую Коренскую обитель, стѣны которой еще не поставлены и которая, поэтому, можетъ привлечь къ себѣ дерзкихъ негодяевъ, наполняющихъ сѣверскіе и курскіе лѣса. Было чего задуматься. Наступили тяжелыя времена для Россіи. Другой годъ длился неслыханный всеобщій голодъ, породившій страшную смертность, безпорядки и движеніе голодныхъ холопей, прогнанныхъ боярами и отчинниками, не имѣвшими хлѣба, въ Сѣверскій край и Посемье. Здѣсь, напротивъ, хорошіе урожаи позволили приберечь большіе запасы хлѣба; особливо въ Курской сторонѣ. Чѣмъ ближе подвигались путники къ Курскому городу, тѣмъ ощутительнѣе убѣждались въ томъ ихъ желудки, къ особенному удовольствію тучнаго отца Келаря. За то безправіе и грабежъ царили среди всевозможныхъ опасностей въ тѣхъ отдаленныхъ отъ Москвы мѣстахъ куда назначилъ царь Глѣба «стоялымъ головой». Опасности путешествія слишкомъ замѣтно увеличивались по мѣрѣ отдаленія отъ стольнаго города и приближенія къ грани Пососенской: путники могли въ этомъ убѣдиться собственнымъ опытомъ. Что значила бы царева опасная грамота, когда грамоту эту пришлось-бы вдругъ предъявить Васькѣ Косолапу, атаману огромнаго скопища разбойниковъ? А свѣдѣнія о многочисленной, буйной силѣ Косолапа получали наши осторожные путники съ каждымъ днемъ свѣжѣе и свѣжѣе. И, всѣ эти свѣдѣнія были не утѣшительны. Глѣбъ еще на Москвѣ зналъ о Косолаповой шайкѣ, кишившей въ Тускарскихъ лѣсахъ и собиравшейся съ дерзкою цѣлью идти на Москву, грозя ей пожаромъ, а царю съ боярами смертью; зналъ и то что правительство царское далеко не пренебрегало опасностью грозившею отъ курской сволочи. Все это сообразилъ пытливый и вдумчивый умъ Глѣба. «Какую помощь можетъ оказать келарю храбрый царскій слуга самъ-другъ съ своимъ стрѣльцомъ противъ сотенъ и тысячъ Косолаповыхъ удадьцевъ?» печально думалъ онъ.

«Муравка», бойкая дорога, пролегала по широкимъ полямъ, перебрасывалась черезъ крутые овраги, врѣзывалась въ хмурые лѣса, разсыпая по сторонамъ крѣпкіе дворы. Въ одномъ мѣстѣ они нагнали тяжелый обозъ царскихъ ямщиковъ, слѣдовавшій, при приказныхъ стрѣльцахъ и земскомъ ярыжкѣ, изъ Москвы въ Ливны городъ, съ боевымъ зельемъ, мушкетами, чугунными пушками и ядрами для пососенской сторожи, для остроговъ: Оскольскаго, Курскаго и Бѣлгородскаго. Ѣхавшій сзади обоза, верхомъ, пузатый ярыжка, съ багровою угреватою рожей и пьяными глазами, остановился предъ рогоженою будкой брата Зосимы и многозначительно поднялъ свою тяжелую плеть.

— Царской клади дорогу, по царёву указу! засипѣлъ охриплый голосъ ярыжки, на груди котораго нашита была мѣдная бляха, знакъ его должности.

Къ величайшему его гнѣву, мирно почившій сномъ праведника братъ Зосима продолжалъ кивать своею нечесанною головой въ суконномъ колпакѣ, дружелюбно слѣдуя всею своею огромною фигурой за толчками повозки; подбородокъ его клевалъ плечо, а сальная косица словно кивала ярыжкѣ.

— Царская кладь! повторилъ ярыжка еще сиплѣе и неистовѣе, и плеть его упала на широкую слину служки; тотъ проворно соскочилъ съ облучка, съ сонною рожей и глазами разкрытыми страхомъ.

— Лѣшій! Бѣльмы тѣ высадило! не видишь! не видишь! свирѣпо накинулся ярыжка на брата Зосиму: — Гляди! гляди! гляди! — и онъ нещадно застегалъ длинною плетью по крутымъ бокамъ кобылицы; старая лошадь выказала болѣе характера чѣмъ оказалось у брата Зосимы. Въ то время какъ лѣнивый служка ударился въ постыдное, но спасительное бѣгство, бросивъ колымагу и кобылицу на произволъ свирѣпаго ярыжки, — почтенная кобылица на градъ ударовъ отвѣчала упорнымъ ляганьемъ и упорнымъ же мотаньемъ головы; убѣдительные удары плети не смогли свернуть разумную скотину съ битой дороги на пахоть. И только подбѣжавшіе съ палками стрѣльцы стащили вошедшую въ задоръ кобылицу, за поводъ, съ дороги, чѣмъ вполнѣ удовлетворился ярыжка, наблюдавшій пьяными глазами за тѣмъ чтобы ни пѣшій, ни конный не осмѣлился приближаться къ боченкамъ съ пороховою казной. Такимъ образомъ наши вершники, а за ними братъ Зосима, совершенно проснувшійся, благодаря ярыжкиной плети, и снова качавшійся на облучкѣ, попреженему согнутый въ три погибели, обогнали, рысью, длинный обозъ, глухо гремѣвшій своими тяжело-нагруженными телѣгами. Небольшія, крѣпкія московскія лошади, больше въ одиночку, медленно шли одна за другою подъ высокими дугами, таща телѣги съ большими ящиками, ушитыми въ рогожу, и дубовыми боченками. Длинная вереница все уменьшающихся дугъ исчезала въ оврагѣ.

А мѣстность замѣтно измѣнялась. Тянувшіеся цѣлыми днями въ виду путниковъ и возлѣ нихъ, сплошною мрачною полоской, лѣса Амченской стороны, указывавшіе, вправо отъ себя, извилистое теченіе Оки — исчезли. Лѣсной характеръ постепенно смѣнялся болѣе степнымъ. По сторонамъ Муравки виднѣлись жилыя мѣста, людныя села съ блѣстѣвшими церковными крестами. Вдали, на фонѣ сгустившихся синихъ тучъ, красиво бѣлѣлись, на высокой мѣловой горѣ, церкви и каменныя стѣны Ливонскаго городка. Въ тучахъ погромыхивало и порой бороздила красная молнія. Путники приближались къ рѣкѣ Быстрой Соснѣ, исторической грани Русскаго государства съ землями степныхъ народовъ.

— Благослови, благоутробный отче, раздался возлѣ келаря голосъ человѣка, котораго по виду онъ призналъ за одного изъ бродячихъ чернецовъ, во множествѣ встрѣчавшихся по окраинамъ государства, привлекавшимъ ихъ еврею свободой.

Видъ проходимца нисколько не располагалъ въ его пользу. Видавшій виды, латаный балахонъ, снизу обившійся и висѣвшій грязною, засушенною по печкамъ бахромой; вмѣсто пояса обрывокъ; порыжевшіе кожаные нарукавники, для прочности положенныя на рукава еще тогда когда балахонъ былъ новый; одутлое и испитое лицо, несмотря на далеко не старыя еще лѣта; ко всему, отсутствіе во рту нѣсколькихъ зубовъ, заставляя его шамкать, придавало ему нѣчто жалкое; маленькіе плутовскіе сѣрые глазки, въ опухшихъ красныхъ вѣкахъ, бѣгали часто, съ лукавымъ выраженіемъ, сообщая ему видъ лисицы. Его грязныя босыя ноги, потрескавшіяся и мозолистыя, казалось давно не знали обуви. На всклоченныхъ рыжеватыхъ волосахъ, повидимому свалявшихся въ войлокъ, торчалъ дырявый колпакъ. Остановясь смѣло до дерзости, такъ что келарь поневолѣ долженъ былъ придержать лошадь, бродячій чернецъ одною рукой приподнялъ свой жалкій колпакъ, а другую протянулъ почтенному келарю.

— Господь благословитъ тебя, чадо! Бѣлая, сытая рука келаря осѣнила бродягу крестомъ и, по привычкѣ, сама собой, подвинулась къ губамъ проходимца.

Бродяга пошелъ рядомъ съ кобылой келаря.

— Куда путь держишь, брате-странниче? спросилъ словоохотливый келарь.

— А вотъ, въ Ливны-городъ, отче-честной. Бродяга указалъ рукой на бѣлѣвшійся на горѣ городъ: — Откелева путь держишь, отче?

— А изъ стольнаго града: по нуждамъ обительскимъ былъ.

— Видать Коренской ты келарь, отче?

Бродяга глянулъ на чернеца, словно желая убѣдиться въ своемъ предположеніи.

— Сказываешь, отче, изъ Бѣлокаменной ѣдешь? продолжалъ пытливый бродяга. — Въ правду ли, слышно, на Руси народъ злою смертью голодомъ помираетъ, даже людоѣдствуетъ?

— Воистину такъ, брате. Прогнѣвили Господа нашего, отвѣчалъ келарь. — Отъ Бѣлокаменной ни одинъ харчевникъ, даже за злато не накормилъ меня чистымъ ржанымъ хлѣбомъ. Воробьи, падаль, галки, кошки, овесъ въ видѣ киселя, вотъ что предлагалось моему старому брюху и старымъ зубамъ.

— Охъ-хо-хо! Дожилъ родъ человѣческій до временъ антихристовыхъ, благоутробный отче-келарь! съ сокрушеніемъ подхватилъ бродяга. — Статочное ли дѣло: православный кормитъ православнаго мясомъ запрещенныхъ Писаніемъ животныхъ! Да избавимся отъ гибели конечной предстательствомъ Божіихъ угодниковъ.

— И Матери Божіей что на Корени, добавилъ келарь, набожно приподнявъ лѣвою рукой соболью шапку, а правою осѣняя крестомъ бѣлый лобъ, рѣзко отдѣлявшійся отъ сильно зарумяненнаго загаромъ лица. — Въ страшное время живемъ мы, нищенскій странничекъ, калика перехожій, въ томъ правъ ты, но антихристу не одолѣть рода человѣческаго, и въ тѣхъ рѣчахъ своихъ ты прегрѣшилъ.

Келарь принялъ глубокомысленный видъ.

Предавшись благочестивымъ размышленіямъ изъ желанія угодить отцу-келарю, бродяга не упускалъ изъ виду и сего многогрѣшнаго міра. Промежду воздыханій и благоговѣйныхъ устремленій очей къ небу, онъ успѣлъ разсмотрѣть и сотника, и непустую колымагу.

— Никакъ съ тобой начальный человѣкъ, отче? спросилъ онъ, взглядывая на ходу, черезъ плечо, на Глѣба.

— Курскій голова; вмѣстѣ съ Москвы ѣдемъ, странниче.

Но тутъ ударъ грома и вдругъ хлынувшій дождь помѣшалъ разговору. Сычъ сказалъ правду: весь день жарило на грозу, небо съ утра заволакивалось свинцовыми тучами, а съ полудня, въ отдаленіи, тамъ-и-сямъ погромыхивалъ сердитый громъ, и молніи сверкали; вдругъ забушевала гроза съ ливнемъ, крупнымъ градомъ, слѣпившею глаза молніей и трескомъ надъ самыми головами путниковъ. Продолжать путь не было возможности, и тучный келарь съ недоумѣніемъ почувствовалъ всю безпомощность своего положенія на остановившейся кобылѣ; напрасно старался онъ скрыть свое благообразное лицо отъ косыхъ полосъ ливня и градинъ, нещадно его сѣкшихъ.

— За мной держи, преподобный отче-келарь! воскликнулъ бродяга, смѣло схватясь за узду его кобылы, заноровившейся отъ бившаго ей въ морду града.

И онъ потащилъ ее, храбро шлепая по лужамъ своими босыми ногами, къ одиноко стоявшему у дороги постоялому двору.

II.

Пріютившая почтеннаго келаря просторная горница показалась ему такою удобною, а проливной дождь такимъ враждебнымъ, что расположась своими тучными тѣлесами на широкой липовой лавкѣ, онъ рѣшительно объявилъ Глѣбу что ночуетъ на постояломъ. Напрасно молодой голова замѣчалъ что еще не поздно, что Ливны не далеко, что ему нужно по бывать у тамошняго воеводы, и подалъ голосъ чтобы переждавши дождя продолжать путь, осторожный и изрядно усталый келарь твердилъ одно: дождя де имъ не переждать, гроза пойдетъ на всю ночь, и поздно-то, и было бы неблагоразумно мѣнять на ненастье пріютившій ихъ кровъ. Дѣлать нечего, Глѣбъ велѣлъ Сычу разсѣдлать коней, взять у хозяина корму и соблюдать, во всякомъ случаѣ, строжайшую бдительность. Вернувшись въ горницу, Глѣбъ увидѣлъ что келарь, снявъ заячью рясу, подостлалъ ее подъ себя и преспокойно усѣлся за большимъ столомъ, въ красномъ углу; старикъ хлопоталъ около кожаной кисы, вмѣстимостію соотвѣтствовавшей его желудку. Почтенный келарь приступилъ было къ извлеченію кое-чего изъ дорожныхъ запасовъ, какъ приходъ хозяйка помѣшалъ ему. То была молодая женщина, недурная собой, съ большими грустными глазами и совершенно равнодушнымъ выраженіемъ лица. Съ бѣлою шеей и съ шелковымъ очипкомъ на русыхъ волосахъ, подобранныхъ кверху, не набѣленная и не нарумяненная, вопреки условій тогдашнихъ русскихъ щеголихъ, а съ природнымъ, болѣзненно-блѣднымъ цвѣтомъ лица, хозяйка невольно бросилась въ глаза Глѣбу. Она стояла ни на кого не глядя, по обычаю молодыхъ женщинъ того времени.

— Можетъ повечеряете, честные господа, сказала она и закашлялась, закрывъ лицо рукавомъ тонкой полотняной рубашки.

— Я повечерять не прочь, порастрясся верхомъ-то, красавица, замѣтилъ Глѣбъ; — а стрѣльцу моему, окромѣ харчей, не мѣшаетъ и винца, коли есть.

— Какъ не быть, дадимъ и накормимъ, голоденъ не будетъ, твоя милость.

Она участливо остановила свои большіе, грустные глаза на мгновеніе на молодомъ головѣ.

— А что у тебя, хозяюшка бѣлая, за харчи? спросилъ келарь, аппетитъ котораго не замедлилъ отозваться на пріятный дли его слуха вопросъ хозяйки.

— Подадимъ шти съ саломъ, батюшка, кашу гречневую съ молокомъ, а то можно курю поймать.

— Запрещена намъ сія куря Писаніемъ, хозяйка, отозвался монахъ замѣтно грустнымъ голосомъ. — А штей съ кашей можно, по уставу монастырскому. Только поторопись, молодица, если христіанское желаніе имѣешь накормить страннихъ и, признаться, голодныхъ людей, слугъ Божіихъ и царскихъ. Что жь до сей мягкой постели твоей, обратилъ онъ взоры свои къ щеголеватой постелѣ, прикрытой цвѣтнымъ стеганымъ одѣяломъ и подъ цвѣтнымъ пологомъ, постель, которая состояла изъ нѣсколькихъ перинъ и многихъ мягкихъ подушекъ, одна другой меньше кверху; — что жь до сей покойной постели, то сознаюсь, бренная плоть недостойнаго служителя алтаря давно не вкушала подобнаго покоя и не прочь возлежать на ней.

Хозяйка съ радушіемъ предложила келарю свою мягкую постель, говоря что мужа нѣтъ дома, уѣхалъ со двора по своей торговой части. Хозяйка вышла. Привыкшій къ чернотѣ и неряшеству постоялыхъ дворовъ, молодой голова съ удовольствіемъ чувствовалъ себя въ чистой горницѣ съ изразцовою печью, съ рѣзными липовыми поставцами, съ золочеными иконами и коваными, крашеными сундуками. Горница была явно не для простаго народа. Когда хозяйка собрала ужинать, и келарь съ Глѣбомъ присѣли къ столу, оказалось что каша съ молокомъ и шти съ саломъ не особенно пришлись келарю по вкусу. Удостовѣрявъ что хозяйкѣ больше не зачѣмъ придти въ горницу, почтенный келарь зажегъ восковую свѣчу, досталъ изъ своей кисы крупитчатый пирогъ съ осетринною начинкой и лукомъ, и добрую флягу фряжскаго вина, Перекрестясь и прочитавъ молитву, келарь принялся за пирогъ, попивая винцо изрядными глотками.

— По чести, завидую тебѣ, юный воинъ царевъ, обратился онъ къ своему спутнику. — Погляжу на тебя и дивуюсь: чего, чего только не ѣлъ ты за эту дорогу? Точно, могутъ царскіе воины день-деньской обходиться толокномъ да ключевою. Добро мѣхъ твой новый, другъ. Мой ветхій мѣхъ не варитѣ помой что на постоялыхъ подаютъ за шти: а мои старые зубы не угрызутъ этой ржавой коршунятины что ты уплеталъ вмѣсто ветчины. Каюсь, не монашеское у меня чрево, и если на томъ свѣтѣ взыщется съ недостойнаго отца Авраамія, то взыщется за плото- и чревоугодіе. Правда, юноша, человѣку трудненько отвыкать отъ привычекъ молодости. Какъ уже говорилъ я тебѣ, я въ твои года былъ тѣмъ же чѣмъ ты — царевымѣ воиномъ. Былъ я боярскимъ сыномъ и на рать ходилъ, и звался въ мірѣ Алексѣемъ. Еще тогда забаловалось мое брюхо, да проститъ его Судія Небесный! А потомъ ещё хуже: келаремъ поставили, а что келарь? Въ монастырѣ — монахъ, въ волостяхъ — волостель, мірянинъ. Келарь больше обращается съ черносошными людьми чѣмъ съ церковными книгами; больше искушается мірскими соблазнами, чѣмъ молитву читаетъ, и хочешь не хочешь, все ему разрѣшеніе вина и елея. О, Іисусе сладчайшій! О, Создатель мой! Келарь вздохнулъ глубоко и нелицемѣрно. — Да не погибну въ нераскаяніи!…

Запивѣ рѣчь и пирогъ фряжскимъ. достойный келарь потеръ полотенцемъ жирныя губы и весело улыбаясь обратился къ Глѣбу:

— Возьми-ка сего пречудеснаго пирога, да глотни-ка нескупо сего винограднаго сока — право не хуже твоей ключевой.

И осушивъ еще серебряную чарку вина, монахъ налилъ юношѣ и уступилъ ему свое мѣсто у пирога.

— Господи! воздыхалъ достойный келарь: — Ишь, пузо себѣ постомъ добылъ: небось съ просфоры да съ воды, по аѳонскому уставу, подвело бы его тебѣ, отче Аврааме.

Благодаря запасливости келаря, Глѣбъ всю дорогу не чувствовалъ тѣхъ ужасныхъ лишеній, которыя, по случаю голода испытывали всѣ путешествовавшіе въ то время. Съ помошью дорожной кисы монаха и его какъ бы не осушаемой фляги, онъ мотъ не прибѣгать къ овсяной болтушкѣ съ лукомъ и жаренымъ воробьямъ. Сопутничество келаря доставило молодому головѣ не одинъ покойный и сытный ночлегъ въ стѣнахъ попутныхъ имъ монастарей.

Крупитчатый пирогъ и фряжское были послѣднимъ даромъ келарю отъ настоятеля Амченскаго монастыря, стариннаго его благопріятеля. Поблагодаривъ келаря за угощеніе, оказавшееся вовсе не лишнимъ послѣ ужина предложеннаго хозяйкой, Глѣбъ пожеладъ ему благополучнаго ночлега и отправился на сѣновалъ, чтобы быть поближе къ конямъ. Заглянувъ мимоходомъ въ черную избу, Глѣбъ увидѣлъ что Сычъ и долговязый братъ Зосима мирно бесѣдуютъ за столомъ съ бродяжнымъ чернецомъ.

По ихъ живой бесѣдѣ и раскраснѣвшимся лицамъ, онъ догадался что они, какъ и слѣдовало измокшимъ подъ дождемъ путникамъ, изрядно погрѣлись зеленымъ виномъ. Приказавъ людямъ слѣдовать за собой, осторожный Глѣбъ осмотрѣлъ заперты ли ворота, крѣпокъ ли запоръ, и увидя что все въ исправности, а также что кони напоены и корма имъ вволю, улегся на душистое сѣно отвореннаго сѣновала.

Всматриваясь въ мрачное небо, прислушиваясь къ раскатамъ грома, то дальнымъ, то надъ головой, а также къ густому, во всю носовую завертку, храпу вблизи его славшаго на сѣнѣ Сыча, Глѣбъ, какъ бы руководимый какимъ-то предчувствіемъ, сознавалъ необходимость быть наготовѣ и бодрствовать эту ночь и за себя и за своихъ спутниковъ. Окликнувъ стрѣльца, онъ съ досадой убѣдился что хлѣбнувшій Сычъ могъ услышать не голосъ, а развѣ добрый толчокъ. Тѣмъ не менѣе, какъ часто бываетъ, рѣшимость юноши не спать за всѣхъ уступила усталости и той сладкой дремѣ, которая овладѣваетъ человѣкомъ подъ непогоду. Глѣбъ заснулъ, но и во снѣ онъ вздрагивалъ, безпокоили и пугали его образы и явленія переживаемой имъ дѣйствительности; слишкомъ живо чувствовалась она впечатлительнымъ юношею. То вдругъ покажется ему что аргамака его Добрыню, подарокъ Бориса съ царскихъ конюшенъ, крадутъ разбойники изъ-подъ сарая, разобравши плѣтень; то вдругъ ржаніе слышется ему, и схватывается Глѣбъ: "не попалъ-ли передомъ въ ясли безпокойный жеребецъ? Это было пока любимѣйшее существо юноши; не только потому любилъ онъ этого могучаго красавца, чорнаго и блестящаго какъ атласъ, не знавшаго устали, что онъ былъ даромъ человѣка предъ умственною силой котораго преклонялся пылкій юноша, даромъ его государя, но и потому что коня благороднѣе и красивѣе еще не встрѣчалъ Глѣбъ, онъ и назвалъ его по имени своего любимаго богатыря, Добрынею. «Изъ стали выкованъ, пляшетъ съ зари до зари, кладъ въ дорогѣ», хвалился бывало келарю Глѣбъ, любуясь своимъ гордо выступавшимъ жеребцомъ.

Въ самую полночь, человѣческій крикъ, отчаянно и рѣзко прорвавшійся сквозь нѣсколько стихнувшую грозу, разбудилъ чуткаго Глѣба. Первымъ и безсознательнымъ движеніемъ его было броситься къ оружію и аргамаку. «Разбой! Разбой!» явственно прокричалъ въ избѣ отчаянный голосъ, явно искаженный борьбою и страхомъ. Да! въ избѣ! въ избѣ, гдѣ волоковое оконце свѣтилось. Въ этомъ крикѣ, показавшемся Глѣбу принадлежащимъ жирному келарю, онъ услыхалъ столько отчаянія, что не медля, прежде чѣмъ умъ и воля его приняли какое-либо рѣшеніе, рука его выхватила изъ ноженъ саблю, а нога немилосердно пхнула въ бокъ храпѣвшаго Сыча.

— За мной! крикнулъ онъ, проворно поднявшемуся стрѣльцу: — Бери свою сѣкиру, слышь!

— Разбой! повторилось въ избѣ глуше.

— Святой Микола, не выдай! пробормоталъ мрачный стрѣлецъ, повидимому понявъ въ чемъ дѣло и хватаясь за тонкое длинное древко съ насаженною на немъ кривою, полумѣсяцемъ, сѣкирой. Глѣбъ побѣжалъ въ избу; Сычъ за нимъ; широкая сѣкира блеснула, словно радостно, при свѣтѣ оконца. Сѣнная дверь оказалась запертою изнутри. Побѣжали къ воротамъ, — ворота на замкѣ. Напрасно дружные плеча обоихъ витязей пробовали сорвать дубовую дверь. Подъ шумъ этихъ усилій учащались крики въ избѣ и слышалась тамъ отчаянная возня.

— Что дѣлать?! заговорилъ растерявшійся юноша, напрасно старавшійся, черезъ волоковое окно, увидѣть происходившее въ избѣ.

— Лѣзь сквозь крышу! становись ко мнѣ на плеча, голова! нашелся стрѣлецъ. Онъ уперся руками о притолку, нагнулся, и такимъ образомъ далъ возможность стать Глѣбу на К своихъ широкихъ плечахъ. Проворно раскопавъ солому крыши, прикрученную соломенными притугами, Глѣбъ, черезъ дыру, спустился въ сѣни, и, отворивъ засовъ, впустилъ въ нихъ Сыча; за Сычомъ чернѣлась огромная фигура брата Зосимы, поднявшагося, наконецъ, на шумъ съ тяжолою дубиной, которая тряслась въ его мощныхъ рукахъ такъ же точно, лихорадочно колотились, его зубы отъ страха.

Броситься съ своими въ избу было для Глѣба дѣломъ минуты. Въ дверяхъ избы онъ остановился въ изумленіи. При свѣтѣ лампады, горѣвшей предъ иконами, оборванецъ, растрепа, бродячій чернецъ, съ засученными рукавами, наступалъ да келаря съ дубинкой; подъ мышкой у него былъ жестяной ларецъ съ царскими дарами. Прижавшись въ углу, прикрываясь столомъ, келарь отбивался отъ дерзкаго бродяги желѣзной кочергой, по счастью попавшеюся ему подъ руку. Странническій посохъ въ рукѣ бродяги оказался оружіемъ столько же опаснымъ, по увѣсистой его головешкѣ, сколько, повидимому, для него, привычнымъ. Глѣбъ понялъ что эта ожесточенная борьба идетъ за драгоцѣнный сундучокъ келаря, въ чемъ везлись важныя грамоты царя начальнымъ людямъ сторожевой линіи и царская казна для приготовленія Курска и Бѣлгорода къ оборонѣ.

Не долго думая, Глѣбъ, съ размаху, нанесъ саблей сильный ударъ по правой рукѣ грабителя; посохъ его ударился о полъ вмѣстѣ съ похищеннымъ ларцомъ; вслѣдъ за тѣмъ бродяга, съ глухимъ стономъ убитаго человѣка, повалился на полъ, сраженный въ голову обухомъ стрѣлецкой сѣкирки

— Знаменіе Пресвятой Богородицы! безсвязно бормотали бѣлыя, какъ полотно, губы келаря, пальцы котораго до того крѣпко держали спасительную кочергу что не разжимались, на всѣ разспросы Глѣба келарь шепталъ молитвы, указывая глазами на драгоцѣнный сундучокъ и на распростертаго по полу грабителя.

Первымъ движеніемъ келаря, когда онъ пришелъ въ себя, было схватить съ полу сундучокъ и поставить его для столъ.

— Исполать тебѣ, добру молодцу! взговорилъ, наконецъ, почтенный келарь; — Поразидъ сего нечистиваго Филистимлянина! Брате Зосиме, обратился онъ къ служкѣ, — да не останемся въ сей тьмѣ кромѣшной, запрягай и сѣдлай кобылицъ. Отрясу прахъ мѣста сего съ обуви моей.

А когда дрожавшій со страху служка вышелъ исполнять его приказаніе, келарь продолжалъ самымъ убѣдительнымъ тономъ:

— Ради Создавшаго міръ и насъ, доблій сотникъ, послѣдуй моему примѣру! Еслибы ты деренесъ ужасъ моего пробужденія. Я, одолѣваемый лѣтами и усталостію сомкѣулъ вѣжды и открылъ ихъ для того чтобъ увидѣть сего татя, схватившаго даръ милости царской и благотворительности человѣческой! Благодарю десницу возжегшую съ вечера лампадку; благодарю сію десницу, искусившуюся въ бою ратномъ; иначе, не пріобыкшая къ мечу, не поработала бы она съ кочергой противъ сего, во прахѣ лежащаго, Филистимлянина; едва не пріялъ ты конецъ мученическій, отче Аврааме!

— Чуть свѣтъ, и мы въ пути, келарь, сказалъ Глѣбъ: — свѣтаетъ; кони скоро будутъ готовы. Радуюсь что милостью Господнею и нашимъ грѣшнымъ дѣломъ сохраненъ животъ твой, на пользу и собираніе обители Коренской. Я обѣщалъ царю и патріарху довести тебя до обители цѣла, и, пока живъ, исполню обѣщаніе.