Русские листки из-за границы

Русские листки из-за границы

Лионские гражданские похороны

В протестантских храмах

Вестминстерское аббатство

К вопросу о воссоединении Церквей

Противоречия в Англиканской церкви

Ирвингисты в Лондоне

Деисты и унитарии в Лондоне

I Лионские гражданские похороны

Недавние прения, происходившие во французском законодательном собрании по поводу циркулярного предписания ронского префекта относительно похоронных процессий, обнаружили обстоятельство, которое можно по справедливости отнести к числу печальных признаков нашего времени.

Распоряжение префекта, возбудившее такой взрыв негодования в законодательном собрании, состоит в следующем. Вместе с извещением о чьей-либо смерти полиция должна быть извещаема и о том, будет ли сопровождать похоронную процессию духовное лицо одного из признанных государством вероисповеданий; если не будет, то похороны должны происходить не иначе, как в 6 часов утра летом или в 7 часов утра зимою, и процессия должна проходить не по большим улицам, а дальними путями. Это распоряжение, которое отстаивал министр вероисповеданий г[осподин] Беле387, представилось большинству собрания явным нарушением свободы вероисповедания. Во всяком случае, распоряжение это мало обдуманно: в настоящем его виде под него подошли бы, например, похороны православного, если Православная Церковь не принадлежит к числу признанных государством.

Но министр, объясняя это распоряжение, указал на замечательные явления, происходящие вот уже 2 года в Лионе. В Лионе образовалось так называемое «Общество свободно мыслящих», поставившее себе целью вытеснять участие Церкви и духовных лиц отовсюду, а в особенности при рождении, при браке и при смерти, то есть в те самые важные минуты жизни, когда участие Церкви необходимо для верующего. Утвердившуюся в обществе привычку к церковному обряду Общество предположило вытеснить другою, противоположною привычкой и принялось действовать в этом смысле со всем жаром, свойственным фанатизму неверия. Общество обладает капиталом, который предназначен на покрытие издержек для достижения цели и для пропаганды, которая составляет главный предмет деятельности каждого члена. Каждый член обязывается всячески стараться об умножении лиц, свободных от «богословского суеверия» и держащихся одного гражданского обряда; каждый член обязан под опасением штрафа присутствовать на всякой гражданской церемонии, какая дойдет до его сведения. Но в замену крещения не придумано еще необходимого гражданского обряда; гражданский обряд брака совершается независимо от церковного и не устраняет его; только по случаю смерти совершается по необходимости церемония выноса и погребения, в которой непременно явственно присутствие или отсутствие церковного элемента: вот почему деятельность Общества обратилась исключительно к умножению так называемых гражданских похорон. Похороны нельзя сочинить напоказ, для них необходимо мертвое тело. И вот лионские вольнодумцы принялись по иезуитской методе подбирать не только живых, но и мертвых в свою новую веру. Требуется выказать перед публикой как можно больше приверженцев этой веры, для этого Общество стало покупать себе мертвых, пользуясь равнодушием или бедностью родственников. Были тоже случаи, что вдовы продавали обществу покойных мужей, дети — покойных родителей, родители — младенцев, умерших вскоре после рождения. Случалось, что этим способом предаваемы были гражданскому погребению люди самые благочестивые и усердные к Церкви при жизни. Всякий раз на такие похороны собираются, по уставу, все члены Общества; образуется процессия, доходящая до 4000 и более человек, двигается к кладбищу торжественно по самым людным улицам, среди белого дня, и если случится ей встретить церковную процессию, то последняя подвергается оскорблениям и насмешкам. В течение двух месяцев в Лионе происходило в последнее время 107 таких гражданских похорон к великому соблазну католического населения.

Ввиду такого явления есть над чем призадуматься современному человеку. Если б это было отдельное явление, можно было бы принять его за особый вид безумия, коллективно проявляющегося. Но таких явлений накопляется уже очень много. И в общественной жизни, и в беседе, и в литературе, и в науке, и даже иногда в деятельности людей, во власти сущих, пробивается дикое, безумное стремление к пропаганде безверия всеми путями; и одно из особенных орудий этой пропаганды есть насилие, насилие слепой мысли, презрительного тона, насмешки, ловкой диалектики, даже в крайнем случае — насилие материальное. Бедное человечество пережило уже столько фанатизмов всякого рода и всевозможных гонений за веру! Сначала реформация обещала торжественно водворить терпимость веры и сама, запутавшись в сочиненных началах, принялась придумывать и оправдывать новые, тонкие виды умственного, нравственного и материального преследования за веру, оправдывая себя разве тем, что слепое верование должно уступить верованию рассудочному! Потом революция XVIII столетия обещала всем терпимость и свободу и с первой минуты и доныне продолжает себя и всех с собою обманывать. Потом объявили нам, что XIX столетие есть век просвещения и свободы во всем: многие простаки так и поверили, не умея различить равнодушия к вере от терпимости в веровании. И вот доходит уже иной раз до того, что простому человеку негде места найти со своею простою верой. А на горизонте виднеется туча, от которой страшно становится, потому что мы не видывали ее прежде. Это фанатизм безверия и отрицания. Это отрицание Бога, не простое, но соединенное с безумною ненавистью к Богу и ко всему, что в Бога верует. Дай Бог никому не дожить до той поры, когда фанатизм этого рода войдет в силу и получит власть вязать и решить совесть человеческую.

II В протестантских храмах

Протестанты ставят нам в упрек формальность и обрядность нашего богослужения; но когда посмотришь на их обряд, то невольно отдаешь и в этом отношении предпочтение нашему обряду; чувствуешь, как наш обряд прост и величествен в своем глубоком таинственном значении. Священнослужитель поставлен в нашем обряде так просто, что от него требуется только благоговейное внимание к произносимым словам и совершаемым действиям; в устах его и через него священные слова и обряды сами за себя говорят, и как глубоко и таинственно говорят душе каждого и соединяют все собрание в одну мысль и в одно чувство! Оттого самый простой и неискусный человек может, не подстраивая себя, не употребляя искусственных усилий, совершать молитвенное действие и вступить в молитвенное общение со всей Церковью. Протестантский молитвенный обряд при всей наружной простоте своей требует от священнослужителя молитвенного действия в известном тоне. Оттого в этом обряде только глубоко духовные или очень талантливые люди могут быть просты; остальные же, то есть огромное большинство, принуждены подстраивать себя и прибегать к аффектации, которая именно в протестантских храмах чаще всего встречается и производит на непривычного человека тягостное впечатление. Когда я вижу здесь проповедника, когда он, стоя посреди храма, лицом к размещенному чинно на скамьях собранию, произносит молитвы, воздевая глаза к небу, сложив руки в известный всеми употребляемый вид, и придает своей речи неестественную интонацию, мне становится неловко за него; думается, как должно быть ему неловко! Еще ощутительнее становится неловкость, когда, окончив обряд, он всходит на кафедру и начинает свою длинную проповедь, оборачиваясь от времени до времени назад, чтобы выпить из стакана воды и собраться с духом. И что за проповедь! Редко случается слышать в ней действительно живое слово, когда проповедник — действительный духовный человек или талант. Говорят большею частью работники церковного дела чрезвычайно натянутым голосом, с крайнею аффектацией, с сильными жестами, поворачиваясь из стороны в сторону, повторяя на разные лады общие, всеми употребляемые фразы. Даже когда читают по книге, что нередко случается, они прибегают к известным телодвижениям, интонациям и расстановкам. Нередко случается, что проповедник, произнося некоторые слова и фразы, кричит и ударяет кулаком по кафедре, чтобы придать выразительность своей речи… Нет, здесь чувствуешь, как верно применилась наша Церковь к природе человеческой, не поместив проповеди в состав богослужебного обряда. Весь наш обряд сам по себе составляет лучшую проповедь, тем более действительную, что всякий принимает ее не как человеческое, а как Божие слово. И церковный идеал нашей проповеди как живого слова есть учение веры и любви от Божественных писаний, а не возбуждение чувства как необходимое действие каждого священнослужителя на собравшихся в церковь для молитвы. В.

III Вестминстерское аббатство

В Лондоне на всяком шагу встречаешь явления и учреждения, исполненные величайшего интереса; но ничто не приковывает моего внимания, ничто не возбуждает мысли и воображения так, как Вестминстерское аббатство388. Едва ли найдется в числе европейских храмов другой подобный, в котором соединялось бы столько исторических воспоминаний и который служил бы таким полным выражением национальной истории. Впрочем, между храмами эта церковь занимает совершенно особое место. Это скорее палладиум истории, нежели храм, посвященный богослужению, и в Вестминстерском аббатстве для стороннего посетителя мало места тому цельному религиозному впечатлению, которое овладевает душою в знаменитых соборных храмах Европы. Красота старого готического стиля и во внешнем виде древнего здания, и во внутренней отделке несравненная; но и в этом отношении архитектура храма действует на душу иначе, чем в старых готических соборах Германии, Франции и той же Англии: там чувство уносится вверх, под высокие стрельчатые своды, разом сосредоточиваясь под влиянием общего цельного впечатления. Здесь нет возможности при самом входе в храм обнять его разом и принять сразу цельное впечатление. Надобно переходить из одной части храма в другую, но каждая сама по себе так прекрасна, все вместе так соответствуют между собою характером архитектуры, что впечатление остается у зрителя цельное, глубокое, полное. Притом весь храм есть огромное кладбище и громадный памятник истории многих столетий. Часовни его наполнены гробницами старых королей Англии, стены его покрыты, точно гнездами, памятниками и бюстами, напоминающими множество великих имен, с которыми с детства сжилось воображение.

Когда я в первый раз обошел этот храм, мною овладело неиспытанное до тех пор чувство, которое можно, пожалуй, назвать чувством восторга исторического и эстетического. Я думал, что это действие первого впечатления, но, вернувшись в Лондон через несколько лет после того, убедился в том, что первое впечатление не обмануло меня: с каждым разом оно становилось глубже и полнее и влекло снова и снова к тому же месту. Целые часы можно проводить в Вестминстерском аббатстве, любуясь его подробностями, осматривая памятники, отдыхая подолгу в том или другом углу с историческою думой. Так здесь тихо и уютно любоваться и думать.

В праздничный день приятно быть в Вестминстерском аббатстве на утреннем богослужении, которое совершается с особенною торжественностью. Поет — и поет прекрасно — большой хор учеников второй Вестминстерской школы; служит часто сам декан Вестминстерский, знаменитый Стенли389, и говорит красноречивую проповедь. Служебник Англиканской церкви составлен очень хорошо, с сохранением многих древних молитв, которые произносятся или служащим от лица собрания, или всем собранием; общим хором поются гимны на известные напевы с аккомпанементом органа, который дает тон пению. Утреннее богослужение начинается общим исповеданием грехов, которое произносится всем собранием на коленях по печатной формуле, затем следует общее отпущение грехов, произносимое священнослужителем. Потом все читают молитву Господню, служащий произносит возгласы и молитвы, вроде наших ектений, на которые народ отвечает не хором, а общею скороговоркой; читаются или поются псалмы и другие молитвы, прерываемые очередными чтениями из Ветхого и Нового Завета; поются гимны и «Тебе Бога хвалим». Все это совершается в тишине и невозмутимом порядке, с соблюдением всевозможного благоговения, что производит самое благоприятное впечатление на стороннего посетителя. Но православный не может не заметить, что это богослужение, при всей своей стройности, крайне однообразно, холодно, сухо. Необходимым, существенным дополнением к нему служит проповедь; но кому случалось часто посещать англиканские храмы в городах и в деревнях, тот, конечно, согласится, что проповедь, по большей части, мало служит к оживлению богослужения. Талантливые проповедники составляют здесь, как и повсюду, исключение, но без проповеди нельзя обойтись, и проповеди в массе крайне вялы, скучны, однообразны, наполнены повторениями и натянутыми фразами. Притом они непомерно длинны, и не диво, что многие дремлют в ожидании конца, но все остаются в церкви до конца, подчиняясь безропотно установленному порядку.

В большом соборе, каков Вестминстерский, приятнее всего иноверцу присутствовать на богослужении еще и потому, что здесь свободнее доступ к местам, и возможно всякому приходящему сесть, где вздумается; следовательно, нет того распределения людей по местам, которое так неприятно поражает иноверца в англиканских церквах. Православному же человеку решительно невозможно свыкнуться с этим обычаем, составляющим поистине позор для Церкви, в которой он водворился. Странно представить себе, что здесь места в церкви покупаются. Когда мне в первый раз захотелось в праздничный день пойти в церковь в одном провинциальном городе, я с удивлением прочел в местной газете объявление, что для получения места в церкви посторонние могут обращаться к такому-то лицу. Я должен был заплатить за свое место шиллинг. Как же ходить в церковь бедным людям? Конечно, бедным людям тяжело повсюду, особенно в Англии, где все приведено в денежную меру; но как понять, что та же денежная мера прилагается и к церкви. В церковь не пустят без денег, а если и пустят, то дадут понять, что делают снисхождение к бедности. Повсюду, где установлена плата за места в церкви, объявляется обыкновенно, что для бедных оставлено столько-то мест, конечно, на последних скамьях. Но, разумеется, никому не желательно, и в церкви менее чем где-либо, попасть официально в разряд бедных. Такой порядок — обыкновенный в здешних церквах, безденежный доступ к церквам составляет исключение. Но и в таком случае доступ к местам никак нельзя еще признать свободным. Места в церкви большею частью присвоены тому или другому лицу или семейству. У входа в церковь стоит обыкновенно церковник (beadle) со строгим и важным видом. Его дело — и может быть, интерес его — рассаживать по местам и наблюдать за тем, чтобы всякий сидел там, где следует. Вы вошли в церковь и садитесь на первое свободное место. Если церковь пуста, может быть, и оставят вас в покое, но это редко случается. К вам подходит строгий церковник и спрашивает, есть ли у вас место. Конечно, сидя на месте, произвольно занятом, не знаешь, что ему ответить. Тогда он подымет вас и поведет за собою, куда ему вздумается, а иногда два раза заставит вас переменить место, несмотря на то, что в церкви много мест незанятых.

Когда спрашиваешь: на какой же предмет и в чью же пользу собираются деньги? — вам отвечают, что сбор производится в пользу Церкви, на покрытие долга по случаю ее построения или отделки и снабжения, наконец, на содержание причта. Весьма многие церкви не штатные, с присвоенным причту доходом и содержанием, но приписные, и пастор содержится на счет жалования, платимого ему настоящим хозяином, главой церкви, или на счет сбора за места. Впрочем, на что бы ни употреблялся этот сбор, он во всяком случае дело постыдное.

Ни в чем так явственно, как в церкви, не ощущается различие между общественным духом и складом англосаксонского и, например, русского племени. В Английской церкви сильнее, чем где-либо, является у русского человека такая мысль: много здесь хорошего, но все-таки я так рад, что родился и живу в России. У нас в церкви можно забыть обо всех сословных и общественных различиях, отрешиться от мирского положения, слиться совершенно с народным собранием пред лицом Бога. Наша церковь большею частью и создана на всенародные деньги, так что рубль от гроша различить невозможно: во всяком случае, церковь наша есть всенародное дело и всенародное достояние. Оттого она всем нам вдвое дороже, что, входя в нее, последний нищий чувствует совершенно так же, как и первый вельможа, что это его церковь. Церковь — единственное место (какое счастье, что у нас есть такое место!), где последнего бедняка в рубище никто не спросит: зачем ты пришел сюда и кто ты такой? Где богатый не может сказать бедному: твое место не возле меня, а сзади.

Здесь — войдите в церковь, посмотрите на церковное собрание. Оно благоговейно, оно может быть торжественно, но это собрание леди и джентльменов, из которых каждое лицо имеет свое место, ему особо присвоенное; а богатые люди и знатные в своем околотке имеют места и отделенные, и украшенные, точно ложи. Можно ли, со стороны глядя, удержаться от мысли, что церковное собрание здесь лишь видоизменение общественного собрания и что в нем есть место только так называемым в обществе «порядочным людям»? Все вместе молятся по своим книжкам, но как у каждого в руках своя книжка, так видно, что каждый желает быть и перед Богом сам по себе, не теряя своей индивидуальности. Говорят, что последние 20—30 лет совершилась еще в этом отношении заметная перемена: места в церквах большею частью открытые, т[о] е[сть] не отгороженные наглухо, и доступ к ним стал свободнее, чем прежде; а в прежнее время, особенно в провинции, и места в церквах устраивались закрытыми или отделенными стойками, так чтобы владелец каждого места мог молиться спокойно, уединенно, не смущаясь никаким соседством. Как ясно отражается в этом расположении церковном история здешнего феодального общества и сама история здешней церковной реформы! Nobility и gentry составляют все и все ведут за собою, потому всем обладают и все к себе притягивают. Все должно быть куплено или взято с бою, даже право иметь место в церкви. Само священнослужение есть право известного рода, полагаемое в цену. Места пасторские с правом на известный доход или окладное содержание составляют в Англии принадлежность вотчинного права, патронатства, и выбор на место составляет достояние или частных землевладельцев, или короны в силу не столько государственного, сколько феодального владельческого права. Оттого и пастор посреди народа, независимо от народа назначенный и независящий от народа в своем содержании является среди народа тоже в виде князя, свыше поставленного. Церковная должность, прежде всего, представляется привилегией (preferment) и достоянием; и стыдно сказать: это достояние служит предметом торга. Места главных священников (incumbents) могут быть сдаваемы за известную цену, сложенную из капитализации дохода, так же как сдаются места стряпчих, нотариусов, маклеров и т[ому] п[одобные]. В любой английской газете в особом отделе о так называемых preferments вы встретите ряд предложений купить место священника с описанием доходных статей: расхваливается место с его удобствами для жизни, описывается дом, местоположение, означается доход и предлагается цена с предуведомлением, что нынешний incumbent стар, таких-то лет и, вероятно, недолго будет пользоваться своим положением. Для переговоров указано обращаться туда-то. В Лондоне издается даже особенный ежемесячный журнал («The Church preferment register») с подробным описанием всех статей, угодий и доходов каждого места, для сведения и расчета желающих получить его за известную сумму. В последнем июльском номере помещено до 170 таких описаний.

Говорят, что в политическом смысле благодетельно, когда всякое право, личное или общественное, достается не иначе как с бою. Может быть всякое иное, только никак не право на молитву общественную в церкви. Не мудрено, что совесть общественная не может удовлетвориться таким церковным устройством и что Англия, страна установленной государственной церкви, классическая страна ученого богословия и прений о вере, стала со времени реформы страною диссентеров всякого рода. Религиозная и молитвенная потребность в массе народной, не находя себе места и удовлетворения в установленной Церкви, стала искать себе исхода в вольных самоустановленных церковных собраниях и в разнообразных сектах. Деление церковного обряда здесь непомерное между жителями самого незначительного местечка. Сама установленная Церковь делится на три партии, и сторонники каждой из них (так называемые Высокой, Низкой и Широкой церкви^90) имеют обыкновенно свою церковь и не ходят в чужую. В небольшой деревне, где я живу теперь и где не более 500 человек постоянного населения, существует три Церкви англиканские и, кроме того, три Церкви методистов трех разных толков, которые, различаясь в очень тонких и капризных подробностях, отрешаются от общения между собою. Особая церковь — для первоначальных или Веслеевых методистов391, потом для конгрегацио-нистов392, потом для так называемых библейских христиан: последние также методисты, но отделились несколько лет тому назад только из-за того, что полагают, в несогласии с прочими, невозможным иметь женатых в звании церковных евангелистов. Вот сколько церквей и капитальных, красивых и обширных церквей в одной деревне. Все эти секты и собрания отличаются особенностями вероучений, иногда очень тонкими и капризными, или совсем дикими; но помимо догматических разностей во всех выражается одно и то же стремление к вольной, всенародной Церкви, и многие из них проникнуты ожесточенною ненавистью к установленной Церкви и к ее служителям. Кроме отдельных сект, посреди самой установленной Церкви образовалась издавна многочисленная партия во имя вольного церковного общения — free church movement. Частные люди и отдельные общества употребляют свои средства для доставления простому народу возможности участвовать в богослужении: для этого приходится строить отдельные церкви или нанимать отдельные помещения, театры, сараи, залы и т[ому] п[одобное]. Все это движение произвело уже ощутительную реакцию в обычаях самой установленной церкви, побудив ее шире раскрыть свои двери. Но не странно ли, что здесь приходится брать с бою то, что у нас от начала вольно, как воздух, которым мы дышим?

Как часто случается у нас в России слышать странные речи о нашей Церкви от людей, бывавших за границей, читавших иностранные книги, любящих судить красно с чужого голосу, или просто от людей наивных, которые увлекаются идеальным представлением мимо действительности. Эти люди не находят меры похвалам Англиканской или Германской церкви и англиканскому духовенству, не находят меры осуждения нашей Церкви и нашему духовенству. Если верить им — там все живая деятельность, а у нас мертвечина, грубость и сон. Там дела, а у нас голая обрядность и бездействие. Не мудрено, что многие говорят так. Между людьми ведется, что по платью встречают человека. Говорят, по уму провожают; но чтобы узнать ум и почувствовать дух, надо много присмотреться и поработать мыслью, а по платью судить нетрудно. Составишь себе готовое впечатление — и так потом при нем и останешься. Притом есть много людей, для которых первое дело, первый и окончательный решитель впечатления — внешнее благоустройство, манера, ловкость, чистота, респектабельность. В этом отношении, конечно, есть на что полюбоваться в здешней церкви, есть о чем иногда печалиться в нашей. Кому не случалось встречать светское, а иной раз, к сожалению, и духовное лицо из бывших за границей, с жаром выхваляющее здешнюю простоту церковную и осуждающее нашу родимую «замерзлость»393. Грустно мне бывает слушать такие речи, как грустно видеть иного сына, когда он, прожив в фешенебельном кругу, посреди всех тонкостей столичной жизни, возвращается в деревню, где провел когда-то детство свое, и смотрит с презрением на неприхотливую обстановку и на простые, пожалуй, грубые обычаи родной семьи своей.

Мы удивительно склонны по натуре своей увлекаться, прежде всего, красивой формой, организацией, внешнею конструкцией всякого дела. Отсюда наша страсть к подражаниям, к перенесению на свою почву тех учреждений и форм, которые поражают нас за границей внешнею стройностью. Но мы забываем при этом, или вспоминаем слишком поздно, что всякая форма, исторически образовавшаяся, выросла в истории из исторических условий, и есть логический вывод из прошедшего, вызванный необходимостью. Истории своей никому нельзя ни переменить, ни обойти; и сама история со всеми ее явлениями, деятелями, сложившимися формами общественного быта есть произведение духа народного подобно тому, как история отдельного человека есть, в сущности, произведение живущего в нем духа. То же самое сказать должно о формах церковного устройства. У всякой формы есть своя духовная подкладка, на которой она выросла; часто прельщаемся мы формою, не видя этой подкладки, но если бы мы ее видели, то иной раз не задумались бы отвергнуть готовую форму при всей ее стройности и с радостью остались бы при своей старой и грубой форме или бесформенности, пока своя у нас духовная жизнь не выведет свою для нас форму. Дух — вот что существенно во всяком учреждении, вот что следует охранять дороже всего от кривизны и смешения.

Наша Церковь искони имела и доныне сохраняет значение всенародной Церкви и дух любви и безразличного общения. Верою народ наш. держится доныне посреди всех невзгод и бедствий, и если что может поддержать его, укрепить и обновить в дальнейшей истории, так это вера, и одна только вера церковная. Нам говорят, что народ наш — невежда в вере своей, исполнен суеверий, страдает от дурных и порочных привычек; что наше духовенство грубо, невежественно, бездейственно, приниженно и мало имеет влияния на народ. Все это во многом справедливо, но все это — явления не существенные, а случайные и временные. Они зависят от многих условий, и прежде всего, от условий экономических и политических, с изменением которых и явления эти рано или поздно изменятся. Что же существенно? Что же принадлежит духу? Любовь народа к Церкви, свободное сознание полного общения в Церкви, понятие о Церкви как общем достоянии и общем собрании, полнейшее устранение сословного различия в церкви и общение народа со служителями церкви, которые из народа вышли и от него не отделяются ни в житейском быту, ни в добродетелях, ни в самых недостатках, с народом стоят и падают. Это такое поле, на котором можно возрастить много добрых плодов, если работать вглубь, заботясь не столько об улучшении быта, сколько об улучшении духа, не столько о том, чтобы число церквей не превышало потребности, сколько о том, чтобы потребность в церкви не оставалась без удовлетворения. Нам ли озираться с завистью, издалека и по слуху, хотя бы на протестантскую Церковь и ее пастырей? Избави нас Боже дождаться той поры, когда наши пастыри утвердятся в положении чиновников, поставленных над народом, и станут князьями посреди людей своих, в обстановке светского человека, в усложнении потребностей и желаний посреди народной скудости и простоты.

Вдумываясь в жизнь, приходишь к тому заключению, что для каждого человека в ходе его духовного развития всего дороже, всего необходимее сохранить в себе неприкосновенным простое, природное чувство человеческого отношения к людям, правду и свободу духовного представления и движения. Это неприкосновенный капитал духовной природы, которым душа охраняется и обеспечивается от действия всяких условных форм394 и искусственных теорий, растлевающих незаметно простое нравственное чувство. Как ни драгоценны во многих отношениях эти формы и теории, они могут, привившись к душе, совсем извратить и погубить в ней простые и здравые представления и ощущения, спутать понятие о правде и неправде, подточить самый корень, на коем вырастает здоровый человек в духовном отношении к миру и к людям. Вот что существенно и вот что мы так часто убиваем в себе из-за форм, совсем несущественных, которыми обольщаемся. Сколько из-за этого пропадает у нас и людей, и учреждений, фальшиво извращенных фальшивым развитием, а между тем в церковном учреждении всего для нас дороже этот корень… Боже избави, чтобы и он когда-нибудь не был у нас подточен криво поставленною церковною реформой.

В.

IV К вопросу о воссоединении Церквей

Чем явственнее означаются в уме отличительные племенные черты каждого вероисповедания, тем более убеждаешься в том, какое недостижимое и мечтательное дело — объединение вероисповеданий в одном искусственном, надуманном соглашении о догмате, на начале взаимной уступки в частях несущественных. Существенное в каждом вероисповедании едва ли возможно выразить, выяснить на бумаге или в определительной формуле. Самое существенное, самое упорное и драгоценное в церковном веровании неуловимо, недоступно определению, подобно разнообразию света и теней, подобно чувству, сложившемуся из бесконечного ряда последовательных ощущений, представлений и впечатлений. Самое существенное связано и сплетено множеством таких тонких корней с психическою природою каждого племени и с общими сложившимися в нем началами нравственного миросозерцания, что невозможно отделить одно от другого. Разноплеменные и разноцерковные люди могут во многих отношениях при встрече, во взаимном общении почувствовать себя братьями и пожать друг другу руки; но для того чтобы они почувствовали себя братьями в одном храме, соединились в религиозном общении духа, для этого надобно им долго и много прожить вместе, друг друга понять во всей жизненной обстановке и сплестись между собою в самых внутренних корнях глубины душевной. Так иногда немец, долго проживший в России, бессознательно привыкает веровать по-русски и в Русской Церкви чувствует себя дома. Тогда он входит к нам, становится одним из наших, и общение его с нами полное, духовное. Но чтобы то или другое общество протестантов, вдалеке от нас стоящее, по слуху судящее о нас, могло по книжному или отвлеченному соглашению о догматах и обрядах соединиться с нами в одну Церковь органическим союзом и стать едино с нами по духу, этого и представить себе нельзя. До сих пор не удавалась еще ни одна церковная уния, основанная на соглашении: рано или поздно обнаруживалось фальшивое начало такого союза, и плодом его бывало повсюду умножение не любви, а взаимного отчуждения или даже ненависти.

Сохрани Боже порицать друг друга за веру: пусть каждый верует no-своему как ему сроднее. Ноу каждого есть вера, в которой ему приютно, которая ему по душе, которую он любит; и нельзя не чувствовать, когда подходишь к иной вере, несродной, несочувственной, что здесь — не то, что у нас; здесь неприютно и холодно. Здесь не хотел бы жить. Пусть разум говорит отвлеченным рассуждением: ведь они тому же Богу молятся. Чувство не всегда может согласиться с этим рассуждением; иногда чувству кажется, что в чужой церкви как будто не тому Богу молятся.

Многие станут смеяться над таким ощущением, пожалуй, назовут его суеверием, фанатизмом. Напрасно. Ощущение не всегда обманчиво; в нем сказывается иногда истина прямее и вернее, нежели в рассуждении.

В протестантском храме, в протестантском веровании холодно и неприютно русскому человеку. Мало того, если ему дорогам вера, как жизнь, он чувствует, что называть этот храм своим для него все равно, что умереть. Вот непосредственное чувство. Но этому чувству много и резонных причин. Отмечу здесь одну из них, которая особенно меня поражает своей очевидностью.

В богословской полемике, в спорах между религиями, в совести каждого человека и каждого племени один из основных вопросов — вопрос о делах. Что главное — дела или вера? Известно, что на этом вопросе препирается доныне латинское богословие с протестантским. Покойный Хомяков395 в своих богословских сочинениях прекрасно разъяснил, до какой степени обманчива схоластически абсолютная постановка этого вопроса. Объединение веры с делом, равно как и отождествление слова с мыслью, дела со словом, есть идеал, недостижимый для человеческой природы, как недостижимо все безусловное, идеал, вечно возбуждающий и вечно обличающий верующую душу. Вера без дел мертва, вера, противная делам, мучит человека сознанием внутренней лжи, но в необъятном мире внешности, объемлющем человека, и перед лицом бесконечной вечности что значит дело, или всяческие дела что значат без веры?

Покажи мне веру твою от дел твоих — страшный вопрос! Что на него ответить уверенному, когда спрашивает его испытующий, ищущий познать истину от дел. Положим, что такой вопрос задает протестант православному человеку. Что ответит ему православный? Придется опустить голову. Чувствуется, что показать нечего, что все не прибрано, все начато, все покрыто обломками. Но через минуту можно поднять голову и сказать: грешные мы люди, и показывать нам нечего, да ведь и ты не праведный. Но приди к нам сам, поживи с нами, и увидишь нашу веру, и почуешь наше чувство, и, может быть, с нами слюбишься. А дела наши, какие есть, сам увидишь. После такого ответа девяносто девять изо ста отойдут от вас с презрительною усмешкой. В сущности, все дело только в том, что мы показывать дела свои против веры не умеем, да и не решаемся.

А они показывают. И умеют показать, и правду сказать, есть им что показать, в совершенном порядке веками созданные, сохраненные иупроченные дела иучреждения. Смотрите, говорит Католическая церковь, что я значила и что значу в жизни того общества, которое меня слушает и мне служит, что я создала и что мною держится. Вот дела любви, вот дела веры, вот дела апостольства, вот подвиги мученичества, вот полки верные, как один человек, которые я рассылаю на концы вселенной. Не явно ли, что со мною и в нас благодать пребывает от века и доныне?

Смотрите, говорит Протестантская церковь, я не терплю лжи, обмана и суеверия. Я привожу дела в соответствие и разум — в соглашение с верой. Я освятила верою труд, житейские отношения, семейный быт, верою искореняю праздность и суеверие, водворяю честность, правосудие и общественный порядок. Я учу ежедневно, и учение мое, близкое к жизни, воспитывает целые поколения в привычке к честному труду и в добрых нравах. Человечество призвано обновиться учением моим в добродетели и в правде. Я призвана искоренить мечом слова и дела разврат и лицемерие повсюду. Не явно ли, что сила Божия со мною, потому что во мне истинное воззрение на религию?

Протестанты доныне спорят с католиками о догматическом значении дела в отношении к вере. Но при совершенной противоположности богословского воззрения на этот предмет те и другие ставят дело во главу своей религии. Только у латинян дело служит в оправдание, в искупление, во свидетельство о благодати. Лютеране с другой стороны смотрят на дело и в связи с делом — на саму религию с практической точки зрения. Дело как будто обращается у них в цель, для которой существует религия, становится оселком, на котором испытуется правда религиозная и церковная, и вот пункт, на котором более, чем на всяком другом, наша религиозная мысль расходится с религиозною мыслью протестантизма. Без сомнения, высказанное сейчас воззрение не составляет догматического положения в Лютеранской церкви, но им проникнуто все ее учение. Бесспорно, в нем есть весьма важная практическая сторона, для здешней жизни, для мира сего; оттого многие, даже у нас, готовы иногда ставить нашей Церкви в образец и в идеал Церковь протестантскую. Но русский человек в глубине верующей души не примет никогда такого воззрения. Благочестие на все полезно, и по Апостольскому слову, но это лишь одна из естественных принадлежностей благочестия. Русский человек не менее другого знает, что жить должно по вере, и чувствует, как мало сходна с верою жизнь его; но существо и цель веры своей полагает он не в практической жизни, а в душевном спасении и любовью церковного союза ищет обнять всех — от живущего по вере праведника до того разбойника, который, несмотря на дела, прощен был в одну минуту.