Бабушкино благословение (Новосильцева) — ДО

БАБУШКИНО БЛАГОСЛОВЕНІЕ

ПОВѢСТЬ

Т. Толычевой.

Съ 3-мя рисунками П. Е. Литвиненко.

МОСКВА.

Типографія М. Г. Волчанинова, В. Чернышевскій пер., д. Пустошкина, противъ Англійской церкви.

1889.

I. Домъ князя Урусовскаго.

Нашъ разсказъ относится къ 1807 году.

Тогдашняя Москва мало походила на теперешнюю. Барскіе дома въ одинъ, а много въ два этажа, стояли между широкимъ дворомъ и садомъ, какъ деревенскія усадьбы. Они были окружены флигелями для многочисленной дворни, конюшнями, сараями, и при каждомъ домѣ была даже баня. Кромѣ того еще больше чѣмъ теперь было уцѣлѣвшихъ древнихъ, затѣйливой архитектуры церквей, утопавшихъ въ зелени среди обширныхъ погостовъ, которые были усѣяны надгробными камнями. Что же касается Кремля, то онъ сохранялъ еще тогда весь характеръ тѣхъ временъ, когда фантазія, не повинуясь никакимъ законамъ, группировала причудливо красивые храмы, дворцы и башни. Просторъ и оригинальность города нравились иностранцамъ, привыкшимъ къ симетріи и тѣснотѣ, а москвичамъ шилось привольно среди палатъ, унаслѣдованныхъ отъ отцевъ. Тамъ, въ росписныхъ гостиныхъ, стояла богатая мебель прошлаго столѣтія, а на стѣнахъ висѣли портреты въ позолоченыхъ рамахъ, потускнѣвшихъ отъ времени. Ихъ владѣлецъ задумывался не разъ, глядя на черты дѣдовъ и прадѣдовъ. Въ этой семейной галлереѣ, которая обогащалась изображеніями каждаго поколѣнія, можно было видѣть важнаго боярина съ окладистой бородой и сожительницу его въ сарафанѣ и повойникѣ, вышитомъ жемчугомъ, гладко выбритое лице щеголя XVIII вѣка подъ огромнымъ напудреннымъ парикомъ, красавицу въ фижмахъ, и наконецъ узкое батистовое fourreau и прическу à la victime.

Около Рождественскаго монастыря, что во рву, по словамъ лѣтописи, стоялъ домъ князей Урусовскихъ, давно уже переходившій отъ отца къ сыну. Зеленый коверъ двора былъ пересѣченъ многочисленными тропинками, пробитыми отъ одного строенія къ другому, а за строеніями возвышалась стриженная аллея старыхъ липъ. Въ ту минуту, когда начинается нашъ разсказъ, хозяинъ этого дома былъ человѣкъ лѣтъ тридцати, — князь Сергѣй Николаевичъ. У него была милая жена и двое дѣтей. Онъ принималъ довольно обширный кругъ родственниковъ и друзей и любилъ ихъ угощать. Сложное домашнее хозяйство онъ повѣрилъ старой своей нянѣ, Аннѣ Даниловнѣ, которая похоронила всѣхъ своихъ, за исключеніемъ двухъ внучатъ, — мальчика и дѣвочки, рано осиротѣвшихъ и выросшихъ около нея.

У князя жилъ еще на полныхъ правахъ члена семейства гувернеръ-швейцарецъ Mr. Nerval. Сергѣй Николаевичъ перешелъ съ рукъ няни на его попеченіе, и такъ привязался къ нему, что одинокій бобыль доживалъ свой вѣкъ у питомца, на котораго смотрѣлъ какъ на сына. Россія сдѣлалась второй его родиной, но проживъ у насъ около тридцати лѣтъ, Mr. Nerval не умѣлъ сказать двухъ словъ по русски. Онъ былъ добрякъ въ полномъ смыслѣ слова и большой говорунъ, но ему охотно прощали излишнее словорѣчіе, въ которомъ онъ добродушно сознавался. Старику былъ данъ въ услуженіе десятилѣтній внукъ Анны Даниловны, котораго весь домъ звалъ Павликомъ. Швейцарецъ вкупилъ его изъ собственныхъ видовъ французскому языку.

«Vous devez tous être Wen las de mes histoires, говорилъ онъ, et je tiens à les conter tant que ma langue peut aller de droite à gauche. Ce garèon-là m'écoutera. Une paire d’oreilles, — c’est tout ce qu’il me faut.»

Павликъ сталъ скоро не только болтать, но даже читать и писать по французски. Онъ былъ малый веселый и способный; всѣ любили его въ домѣ, а ужъ въ особенности бабушка. Когда ему минуло пятнадцать, а сестрѣ его Машѣ, шестнадцать лѣтъ, Анна Даниловна объявила, что приняла важное рѣшеніе;

— Отпусти меня въ монастырь, мой голубчикъ, сказала она Князю: — довольно послужила я господамъ на своемъ вѣку, а теперь пора мнѣ о спасеніи души своей подумать. Моихъ сиротъ ты не оставишь, и княгинюшка твоя, — дай ей Богъ здоровья, — ужъ куда какъ къ нимъ милостива. А я въ монастырѣ до гробовой доски буду за васъ Бога молить. Горько мнѣ съ вами разставаться, да вѣдь надо же, Господа ради, какую нибудь жертву принести.

Урусовскіе долго уговаривали ее отказаться отъ своего намѣренія. Въ крѣпостномъ правѣ, противномъ всѣмъ нравственнымъ и религіознымъ понятіямъ, было, однако, отрадное явленіе. Мы говоримъ о взаимной привязанности слугъ и господъ, когда господа были люди, мягкіе сердцемъ. Старый слуга становился невольно членомъ семейства, гдѣ цѣлыя поколѣнія умирали на его рукахъ, и цѣлыя поколѣнія на его глазахъ родились, гдѣ онъ разсказывалъ со слезами молодому барину о женитьбѣ его дѣдушки и о дѣтскихъ забавахъ его отца.

Князь и его жена не могли помириться съ мыслью, что Анна Даниловна оставить ихъ домъ, но она просила не смущать ее, грѣшницу, прибавляя, что можетъ ужъ и такъ у нея сердце все изныло, — и дѣло было рѣшено. Она желала вступить въ Рождественскій монастырь, потому что онъ стоялъ близехонько къ Урусовскому дому. Сергѣй Николаевичъ купилъ ей хорошенькую келейку, которую отдѣлалъ заботливо, а старушка облеклась въ черную рясу подъ именемъ матери Нины.

Не проходило дня, чтобъ кто-нибудь изъ своихъ не навѣщалъ ее, и она сама хаживала часто взглянуть на родимое гнѣздо. По ея просьбѣ степенная и умная женщина, Арина Парѳентьевна, принявшая отъ нея домашнее хозяйство, взяла на свое попеченіе Машу. Маша была хорошенькая, кроткая, черноглазая дѣвочка. Никто отъ нея не слыхалъ пустыхъ словъ, сплетень или пересудовъ. Она любила сидѣть за иголкой или кружевной подушкой и была очень богомольна. Наканунѣ праздника, когда старшіе собирались къ заутрени, она просила, чтобъ и ее разбудили, лишь только начнется благовѣстъ, и стоя въ церкви, молилась во все время службы, не поворачивая головы. При отъѣздѣ въ деревню, гдѣ семейство проводило обыкновенно лѣто, она горько плакала, разставаясь съ бабушкой, а въ деревнѣ ее не столько тѣшили хороводы, которые дѣвушки заводили по воскресеньямъ на господскомъ дворѣ, сколько темный лѣсъ, гдѣ она пѣла звонкимъ голосомъ заунывныя пѣсни и собирала ягоды да грибы, которые сушила и привозила въ гостинецъ Аннѣ Даниловнѣ.

Старушка жила уже два года въ монастырѣ, когда ее поразило большое горе. Ненаглядный ея князенька, какъ она его звала, собрался ѣхать на войну, которую мы вели тогда противъ французовъ. Къ довершенію бѣды, его камердинеръ занемогъ, и Павликъ слезно просился ѣхать съ бариномъ, Для путешествія за границу въ военное время требовался человѣкъ степенный, а Павлику минуло лишь семнадцать лѣтъ, но онъ смотрѣлъ молодцомъ, былъ ловокъ и расторопенъ, такъ что князь охотно мирился съ его молодостію, но объявилъ, что требуется прежде всего согласіе бабушки. Какъ ни больно было старушкѣ, она не устояла противъ моленій мальчика. Очень горевалъ также Mr. Жегмнь

— Je m'étais attaché à ce garèon, говорилъ онъ князю, — et d’ailleurs c’est une paire d’oreilles que j’avais toujours à mon service et qui va m'être enlevée. Tâchez donc, mon cher ami, de m’eu fournir une autre, ou force me sera d’assommer votre femme de mes histoires. Yoyons, ne pourriez-vous pas me donner Athanase?

Казачекъ Аѳоня, которому ученость Павлика давно колола глаза, изъявилъ полную готовность поступить въ услуженіе и на обученіе къ мусье Французу, и дѣло было улажено.

Мать Нина объявила своимъ внучатамъ, что наканунѣ отъѣзда пойдетъ съ ними служить молебенъ. Она знала, что безъ напутственнаго молебна ни одинъ членъ семейства не пускался въ дорогу, но ей хотѣлось помолиться въ церкви Николая Гостунскаго, къ которому имѣла особенную вѣру.

II. Въ монастырѣ.

Насталъ канунъ роковаго отъѣзда. Яркое майское солнце давно уже сіяло надъ городомъ, птички весело чирикали, попрыгивая въ свѣтлой зелени деревьевъ, а изъ-за садовыхъ заборовъ раздавались смѣхъ и дѣтскіе голоса. Отошла поздняя обѣдня въ Рождественскомъ монастырѣ, и монахини съ немолчнымъ говоромъ разсыпались группами по двору, обители. Одна лишь мать Нина направлялась одиноко, медленнымъ шагомъ къ своей келліи. Переступивъ за ея порогъ, она перекрестилась, съѣла стоя вынутую просфирку, потомъ сѣла къ столу, на которомъ уже кипѣлъ самоваръ, приготовленный келейницей, и заварила чай.

Лицо старушки утратило за Послѣднее время свое обычное выраженіе ненарушимаго спокойствія. Она поджидала внучатъ и заглядывала то и дѣло въ окно.

А въ опрятной свѣтлой келейкѣ все навѣвало миръ;на душу. Въ красномъ углу, надъ кивотомъ, возвышалась благословенная верба, лампада теплилась передъ иконами, и около нихъ лежало съ Свѣтлаго праздника красное яичко; въ открытыя окна, украшенныя горшками герани, врывались вѣтки молодыхъ березокъ, росшихъ въ небольшомъ палисадникѣ. Около стѣнъ стояли кресла, обтянутыя черной кожей, комодикъ для бѣлья, и наконецъ кровать, покрытая одѣяломъ изъ ситцевыхъ лоскутковъ.

— Вотъ и мы, бабушка! крикнулъ вдругъ звонкій голосъ. Старушка глянула опять въ окно и увидала жданыхъ гостей, бѣжавшихъ по двору.

— Здорово, мои родные, сказала она, когда молодые люди вошли въ ея келью, сядьте-ка, да выпейте чайку.

Вотъ я вамъ и просфирокъ приготовила, не вынутыя: можно ихъ и съ чаемъ ѣсть. Я этимъ временемъ отдохну маленько, а тамъ и пойдемъ помолиться.

Она подала имъ налитыя чашки и спросила:

— Все ли у тебя уложено, Павликъ?

— Все, бабушка, развѣ какая малость, что еще сегодня князю понадобится.

— Ты не зѣвай, за его добромъ смотри въ оба. Сохрани тебя Богъ, если онъ вернется да скажетъ, что ты какія проказы тамъ затѣялъ. Ты тогда и порога моего не знала пуще всего: ѣдешь ты въ чужую землю, — тамъ, можетъ, и русской церкви-то нѣтъ. Бога не забывай. Поутру и вечеромъ молись, какъ я тебя пріучала съизмала.

— Ужъ ты будь покойна, бабушка.

— То-то: будь покойна! Молоденекъ ты еще… Да хочу я тебя благословить моей иконой Чудотворца Николая Гостунскаго. Береги ее, какъ глаза.

— Вотъ эта? спросилъ Павликъ, подходя къ кивоту и указывая на небольшой овальный серебряный образъ.

— Эта самая, молвила старушка; мы ее возьмемъ съ собой. Она вынула ее осторожно изъ кивота, поставила на окно и продолжала: спокойнѣй будетъ у меня на сердцѣ, если она тебѣ сопутствуетъ. Вѣдь ее на свои трудовыя деньги заказалъ мой покойный отецъ. То-то былъ праведной жизни! Ходилъ онъ все по богомольямъ, къ Троицѣ-Сергію, въ Ростовъ, въ Кіевѣ даже былъ. А здѣсь все больше хаживалъ въ Николѣ Гостунскому, и разъ видѣлъ даже во снѣ, что его благословляетъ великій угодникъ. Батюшка былъ очень боленъ Лѣтъ за десять до своей кончины, и отнялись у него Съ тѣхъ, поръ ноги. Онъ былъ хорошій башмачникъ, да господа никакой работы отъ него не требовали по его болѣзни, а онъ захотѣлъ самъ потрудиться для святителя, и бралъ работу на заказъ. Сидитъ, бывало, цѣлый день на лежанкѣ, да шиломъ повертываетъ. Накопилъ денегъ и заказалъ эту икону.

— Давно онъ померъ, бабушка? спросилъ Павликъ.

— Давно. Мнѣ было всего лѣтъ двадцать. Онъ до послѣдней минуты все деньги заработывалъ на лампаду, и нищихъ тоже не забывалъ. Мнѣ только и осталась послѣ него эта икона. Я благословила ею подъ вѣнецъ вашу покойницу мать. Жила она съ мужемъ душа, въ душу и все мнѣ заказывала, — ужъ больная-то, — чтобъ я и васъ образомъ этимъ благословила, коли приведетъ меня Господь при себѣ васъ пристроить, а безъ молитвы угодника не дастъ, молъ, имъ Богъ счастія. Наканунѣ смерти она сама васъ благословила. Да вы, я чай, не помните?

— Не помню, отозвался Павликъ.

— Гдѣ тебѣ, дитятко! Да и Машуткѣ то всего шестой годочекъ тогда шелъ.

Маша еще никогда не слыхивала этого разсказа отъ бабушки, которая была обыкновенно молчалива и лишь въ важныхъ случаяхъ пускалась въ разговоръ. Слова старушки запали глубоко въ впечатлительную душу молодой дѣдушки и пробудили въ ней давно заглохшее воспоминаніе.

— Постой, бабушка, я кажется помню.... да помню, молвила Маша, закидывая голову назадъ; мы играли въ саду, а ты пришла за нами, къ мамѣ насъ отвести....

— Такъ, такъ, въ саду; подтвердила мать Нина.

— Мама лежала.... ужъ въ какой комнатѣ — не помню, да только около окна, продолжала Маша, между тѣмъ какъ отдаленныя воспоминанія возникали все яснѣе и все ярче въ ея головѣ, — а на окнѣ стоялъ въ черномъ кувшинѣ пучекъ черемухи, а въ углу березка стояла....

— Такъ, вѣдь это было въ самый Троицынъ день. Неужто ты помнишь?

— Постой, постой, бабушка, сказала живо Маша, какъ бы опасаясь, чтобъ картины, воскресавшія одна за другой передъ ней, не исчезли мгновенно при малѣйшемъ звукѣ. Надъ маминой кроватью висѣлъ этотъ образокъ.... Когда мы вошли, она его сняла со стѣны и заплакала, а ты намъ велѣла помолиться…

— Такъ, все такъ и было, сказала старушка.

Маша встала, подошла къ окну, и помолившись передъ иконой чудотворца Николая, обернулась къ брату.

— Ты знай, Павликъ, сказала она, пока ты не вернешься, мнѣ замужемъ не быть; не пойду я къ вѣнцу безъ благословенія Святителя.

— Ну, дитятко, это еще на двое сказано, возразила мать Нина: — пошлетъ тебѣ Господь судьбу, отслужимъ молебенъ Угоднику — и ступай себѣ въ церковь. Если не случится при тебѣ его святой иконы, какъ же быть? Вѣдь онъ увидитъ твое усердіе.

— Да вѣдь эта икона, бабушка, родительское благословеніе, и мама говорила, что безъ него не будетъ намъ счастія.

— Нѣчто мы, бабушка, Богъ вѣсть на сколько съ княземъ-то ѣдемъ? сказалъ Павликъ. Не успѣть Машѣ засидѣться въ дѣвкахъ. Пусть она подождетъ меня къ свадьбѣ: веселѣй будетъ,

— Охъ, неразумны вы еще дѣтки! молвила старушка и покачала головой… Нечего ей, впередъ себя связывать, а Бога надо молить, чтобъ Онъ насъ помиловалъ. Мало ли что можетъ случиться? Въ такую даль ѣдете, да еще война! Отъ слова не сбудется, а приключись какое несчастіе — тутъ, и святой иконы не отыщешь.

Нѣтъ, бабушка, она не пропадетъ, заговорилъ опять Павликъ. Помнишь въ запрошломъ-то году Петръ Никитичъ Селивановъ на войну тоже уѣхалъ? Его убили, а камердинеръ его, Иванъ-то рябой, померъ; а ихъ вещи всѣ, какъ есть, сюда вернулись, потому — онѣ въ полку остаются. Мнѣ Селивановскій Кузька сказывалъ: какъ барина-то, говоритъ, собирали, такъ въ торопяхъ забыли съ нимъ отпустить его гусарскій ментикъ, а вмѣсто ментика уложили въ сундукъ барынину гарнитуровую кацавейку, — такъ и ту назадъ прислали. Такъ ты, бабушка, не сумлѣвайся: если съ княземъ что, да со мной — всѣ вещи къ вамъ вернутся.

— Хорошо, коль такъ, отозвалась старушка, видимо поддаваясь впечатлѣнію утѣшительнаго разсказа внука, а еще можетъ вы, мои родные, сами по добру по здоровому сюда вернетесь. Я на Господа уповаю. Ну пойдемте-ка, помолимся.

Она накинула на шею снурокъ, на которомъ висѣла икона; молодые люди поднялись съ мѣста, и всѣ трое вышли на монастырскій дворъ.

III.

Церковь Николы Гостунскаго.

Церковь Николы Гостунскаго стояла на одной изъ кремлевскихъ площадей, противъ Чудова монастыря. Она была построена въ послѣдніе годы Татарскаго ига, Въ княженіе Ивана Васильевича III. Жена его, греческая царевна Софія Ѳоминишна Палеологъ, не мирилась съ унизительнымъ подданствомъ, уговорила мужа не выходить за городъ, по принятому обычаю, навстрѣчу ханскихъ пословъ и старалась вовлечь его въ открытую борьбу съ Золотой ордой. «Долго ли я буду рабыней хановъ?» спрашивала она его иногда. Среди кремлевскихъ стѣнъ возвышался въ нѣсколькихъ шагахъ отъ великокняжескихъ палатъ домъ, гдѣ жили ордынскіе послы. Ихъ сосѣдство не давало покоя гордой гречанкѣ, и она рѣшилась во чтобы ни стало удалить Татаръ изъ Кремля. Съ этой цѣлью Софія отправила богатые дары женѣ хана Ахмета и писала ей, что получивъ во снѣ повелѣніе соорудить церковь тамъ, гдѣ стоить ордынское подворье, она проситъ хана переселить на другое мѣсто своихъ пословъ. Ахметъ согласился. Домъ былъ сломанъ и замѣненъ деревянной церковью, поставленной на скорую руку во имя чудотворца Николая, а посламъ объявили, что имъ нѣтъ мѣста въ Кремлѣ, и что они могутъ жить внѣ его ограды.

Послѣ кончины Ивана III сынъ его Василій поступилъ на великое княженіе. Онъ велѣлъ разобрать обветшалый храмъ, построенный матерью, и соорудилъ на томъ же мѣстѣ каменный, въ который перенесъ изъ села Гостуни особенно чтимый народомъ образъ чудотворца Николая, вслѣдствіе чего маленькая церковь стала называться Николо-Гостунской.

Москвичи стекались въ нее толпами со дня ея основанія. Старое поколѣніе завѣщало неизмѣнно молодому свою вѣру къ Гостунскому Николѣ. Сельскіе жители приносили ему въ даръ початки льна и холста, женщины молили его о семейномъ счастіи, а невѣсты шли къ нему издали на поклоненіе. Много исповѣдовалось передъ нимъ робкихъ упованій, много пролилось жгучихъ слезъ, и постоянно теплились по обѣту вѣрующихъ свѣчи и неугасимыя лампады въ Гостунской церкви. Во дни тяжелыхъ испытаній народъ тѣснился около святой иконы, а послѣ радостныхъ событій служилъ передъ ней благодарственные молебны. Въ продолженіе трехъ столѣтій слишкомъ наши дѣды приносили къ ногамъ Святителя свои дары, свои радости и неизмѣримыя скорби.

— Храмъ воздыханій, храмъ печали.

Убогій храмъ явило моей,

Молитвы жарче не слыхали

Ни Римскій Петръ, на Колизей...."

Церковь была отперта, и священникъ собирался уже домой въ ту минуту, какъ въ нее вошли наши богомольцы. Мать Нина: попросила, напутственный молебенъ для отъѣзжающихъ князя Сергѣя, и. раба Божія Павла. Дока дьячекъ все готовилъ, она подошла къ иконѣ и, полошивъ земной поклонъ, повѣсила на нее свой образокъ, чтобы освятить его еще больше. Солнце заглядывало подъ низкій сводъ храма сквозь высокія, узенькія окна, и ихъ чугунныя рѣшетки ярко обрисовывались на темномъ полу. Но въ церкви царилъ, полумракъ; лишь образъ Николая Гостунскаго, грубо изваянный: изъ дерева и украшенный лентами и вышитыми полотенцами, былъ, освѣщенъ лампадами, висѣвшими около него. Святитель держалъ храмъ; въ одной рукѣ, мечъ въ другой, и ликъ его смотрѣлъ строго на молящихся.

Старушка и молодая дѣвушка горько плакали во время молебна, и Павликъ утиралъ не разъ глаза, несмотря на предстоявшее путешествіе, которое ласкало его воображеніе самыми радужными картинами. Но окончаніи службы мать Нина взяла свой образокъ и обернулась къ внуку. Павликъ помолился передъ, нимъ, приложился къ нему, и бабушка, рыдая, надѣла ему, образокъ на шею. Между тѣмъ священникъ, высокій старикъ;, съ окладистой сѣдой бородой, добрыми глазами и веселымъ выраженіемъ лица, снялъ ризу, которую передалъ дьячку, и опросилъ, подходя тихими шагами:

— Куда это вы провожаете молодца, святая мать?

— На чужбину, батюшка. Баринъ ѣдетъ на войну и его съ собой беретъ. Баринъ-то мой выходенецъ, — тоже что родной, а этотъ одинъ у меня внучекъ и есть приведетъ ли имъ опять Господь во свояси-то вернуться?

— А ты молись за нихъ,: старушка, а убиваться не слѣдъ. Что мы сейчасъ въ Евангеліи-то читали? Что Спаситель говоритъ своимъ ученикамъ? «Да не смущается сердце ваше; вѣруйте въ Бога и въ Мя вѣруйте». Кто въ горѣ на Господа уповалъ, тому Господь и радость пошлетъ. Вчера ненастье было, а нынче вишь какъ солнышко-то свѣтитъ! Богъ милостивъ: авось вернутся.

— А если и вернутся, я-то, можетъ, ихъ не дождусь.

— Не дождешься ты своихъ родненькихъ, такъ видно твоя молитва будетъ имъ нужна передъ престоломъ Господнимъ. Отдайся волѣ Господа: Онъ одинъ вѣдаетъ, что для насъ благо.

— Спасибо вамъ, батюшка, на добромъ словѣ, отозвалась мать Нина. Благословите на счастіе, продолжала она, толкая впередъ Павлика.

Священникъ осѣнилъ его крестнымъ знаменіемъ и промолвилъ въ полголоса: «Во имя Отца и Сына и, Св. Духа»; потомъ онъ прибавилъ, указывая на.икону, висѣвшую на груди молодаго человѣка:

— А ты береги бабушкино благословеніе — оно тебя изъ бѣды выручитъ и вразумитъ, когда твой разумъ окажется безсильнымъ. — Великій Угодникъ не оставитъ тебя, добавилъ онъ, положивши руку на плечо Павлика.

Бабушка и внучка, принявъ также благословеніе добраго старика, вышли изъ церкви съ тѣмъ, чтобъ идти прямо въ Урусовскій домѣ. Мать Нина, для которой была всегда готова ея прежняя комната, ночевала у своихъ господъ, а на другой день проводила съ молитвой и слезами дорогихъ путешественниковъ.

IV. Лотерейный билетъ.

Князь пріѣхалъ въ нашу армію наканунѣ несчастнаго для насъ Фридландскаго дѣла, гдѣ былъ раненъ. Доктора совѣтовали ему ѣхать въ По. Жить во Франціи послѣ нашего пораженія было испытаньемъ для каждаго Русскаго; но медики не скрыли отъ Сергѣя Николаевича, что послѣдствія его раны могутъ быть очень опасны, если онъ не согласится на предложеніе. Волей-неволей онъ покорился, написалъ женѣ письмо, въ которомъ старался успокоить ее по возможности, и собрался въ путь.

Южный климатъ и пособія медицины оказали скоро надъ нимъ свое благотворное дѣйствіе. Но для совершеннаго излеченія онъ долженъ былъ оставаться болѣе года за границей, гдѣ велъ самую уединенную жизнь. Чтеніе, переписка съ своими, а впослѣдствіи прогулки по городу, составляли единственное его развлеченіе. Было однако лицо, съ которымъ онъ велъ охотно довольно частыя бесѣды. Мы говоримъ объ отставномъ солдатѣ Пикарѣ, жившемъ въ нижнемъ этажѣ его квартиры. Онъ служилъ вѣрой и правдой своей родинѣ, потерялъ ногу подъ Нови и ходилъ на деревяшкѣ. Пикаръ былъ старый холостякъ; онъ взялъ на воспитаніе двухъ осиротѣвшихъ племянниковъ, любилъ ихъ, какъ собственныхъ дѣтей и училъ маршировать и отдавать честь ружьемъ, говоря, что слѣдуетъ готовить рано молодежь на службу отечества. Военная дисциплина пріучила его къ аккуратности и дѣятельности, которыя онъ внесъ въ свой домашній бытъ. «Честный человѣкъ, говорилъ онъ, не ѣстъ дароваго хлѣба, пока можетъ работать, а придется ему жить хоть въ мѣшкѣ, онъ и тамъ заведетъ порядокъ». Маленькая его комната отличалась чистотой и опрятностью, не было пятнышка на изношенномъ его мундирѣ, и Пикаръ былъ всегда гладко выбритъ и гладко причёсанъ, Вышедши въ отставку, онъ выучился плести тростниковыя корзинки, продавалъ ихъ; удачно, былъ всегда въ веселомъ расположеніи духа, пѣлъ; сидя за работой, и любилъ le mat pour rire. Князь, которому, нравились его честность и прямота, откладывалъ охотно книги, въ сторону, когда раздавался въ корридорѣ стукъ деревянной: ноги. Старикъ, очень польщенный пріятельскими своими отношеніями жъ русскому князю, кланялся ему по военному, усаживался въ уголъ и начиналъ свои безконечные разсказы объ итальянскомъ походѣ и разсужденія о Суворовѣ.

Заграничная жизнь, гдѣ было для него столько новаго, пришлась по душѣ Павлику. Благодаря знанію французскаго языка, онъ скоро сблизился съ племянниками Пикара, славными ребятами, и по воскресеньямъ ходилъ на гулянье и на представленіе маріонетокъ. Первые мѣсяцы, проведенные въ По, прошли мирно для князя, какъ и для его слуги, но вдругъ пришло изъ Москвы письмо съ извѣстіемъ о смерти матери. Нины. Старушка скончалась тихо, безъ страданій;, прощалась со всѣми близкими и поручила имъ сказать князю и ея внуку, что будетъ молиться за нихъ и на томъ свѣтѣ. Тотъ и другой были сильно огорчены печальнымъ извѣстіемъ. Павликъ очень плакалъ; Пикаръ вызвался поучить его для развлеченія маршировать и отдавать честь ружьемъ, увѣряя, что бодрость тѣла поддерживаетъ бодрость духа; но предложеніе не было принято.

Прошла недѣля, другая, и Павликъ началъ приходить въ обычное состояніе. Разъ, шедши въ книжную лавку, куда послалъ его князь, онъ увидалъ бумажникъ, лежавшій на улицѣ. Павликъ его поднялъ, открылъ и нашелъ въ немъ банковые билеты, которымъ зналъ цѣну, потому что видѣлъ такіе у князя. На бумажникѣ стояли двѣ буквы, вышитыя шелкомъ. Улица была полна народомъ, и Павликъ громко крикнулъ:

— Не обронилъ ли кто портфеля съ банковыми билетами?

Никто не отозвался. Онъ повторилъ тѣ же слова, и изъ толпы вышла какая-то невзрачная мужская фигура:

— А, я обронилъ, сказала она.

— А какія буквы стояли на вашемъ портфелѣ? спросилъ Павликъ, который былъ далеко не простоватъ.

Невзрачная фигура сконфузилась, пробормотала, что портфель безъ всякихъ буквъ и скрылась при громкомъ хохотѣ всѣхъ окружавшихъ.

По мѣрѣ того какъ толпа смѣнялась другой, Павликъ повторялъ свой вопросъ.

— Мой, мой, крикнулъ вдругъ немолодой, щегольски одѣтый господинъ, показываясь изъ сосѣдняго переулка. — Я его ищу; портфель съ двумя вышитыми буквами: А и О.

— Вотъ онъ, сказалъ Павликъ, подавая ему свою находку.

— Честный вы малый, замѣтилъ незнакомецъ, и большую оказали мнѣ услугу. Выпейте за мое здоровье.

Онъ вынулъ изъ кошелька десятифранковый золотой, положилъ его въ руку молодца и удалился.

Никогда еще не было у Павлика столько денегъ въ рукахъ. Куда употребить такое богатство? Шедши по улицѣ, онъ заглядывалъ во всѣ магазины, стоявшіе на его пути и не зналъ, на какое пріобрѣтеніе рѣшиться. Купить ли перочинный ножикъ, ножницы, галстукъ или ожерелье изъ красныхъ бусъ для Маши? Но такой суммы достанетъ, можетъ быть, на все, подумалъ онъ наконецъ, и вошелъ въ магазинъ, который- прельщалъ его давно блестящими бездѣлушками, выставленными: на окнахъ…

— Что стоитъ это ожерелье? спросилъ онъ у прикащика. Оно стоило два франка. Павликъ его купилъ и сталъ разглядывать другіе товары, лежавшіе передъ нимъ.

— Не желаете ли взять билетъ на лотерею? — спросилъ его прикащикъ, подавая ему афишку. Вы можете пятью франками выиграть большую сумму.

Павликъ не зналъ, что такое лотерея, и прочелъ афишку съ надеждой найти въ ней объясненіе этого слова, но не понялъ ничего изъ прочитаннаго: Онъ стыдился обнаружить свое невѣжество; однако мысль, что можетъ выиграть большую сумму пятью франками подавила его самолюбіе, и онъ рѣшился обратиться за объясненіемъ къ прикащику. Тотъ растолковалъ ему подробно, въ чемъ дѣло. У Павлика загорѣлись глаза. Онъ выложилъ пять франковъ на конторку, взялъ билетъ и спросилъ:

— Когда разыгрывается лотерея?

— Черезъ недѣлю, а на слѣдующій день выигрыши будутъ объявлены.

Павликъ вернулся домой съ такимъ сіяющимъ лицомъ, что князь спросилъ его, что случилось. Онъ разсказалъ о обоихъ похожденіяхъ, и въ продолженіи цѣлой недѣли ходилъ словно въ бреду. «Что если я выиграю сто франковъ? а что если двѣсти, если триста, а можетъ еще больше?» вертѣлось у него постоянно въ головѣ. Онъ затруднялся употребленіемъ десяти-франковаго золотаго, а теперь предстояла ему задача посложнѣй, и голова его кружилась. Все валилось у него изъ рукъ, а поутру онъ приносилъ кофейный сервизъ, когда Сергѣй Николаевичъ хотѣлъ умываться, и рукомойникъ, когда онъ спрашивалъ кофе. Князь смѣялся его выходкамъ и уговаривалъ его, но напрасно, не слишкомъ разсчитывать на выигрышъ.

Насталъ наконецъ день, въ который долженъ былъ рѣшиться великій вопросъ. Павликъ побѣжалъ въ магазинъ..

— Сорокъ первый номеръ? спросилъ его прикащикъ, лишь только, его увидалъ.

— Сорокъ, первый, отвѣчалъ Павликъ, съ трудомъ переводя духъ.

— Вы выиграли шестьсотъ франковъ. Извольте получить..

Павликъ схватилъ, себя не помня отъ радости, банковые, билеты и нѣсколько червонцевъ, которые подалъ ему прикащикъ, завернулъ ихъ въ платокъ и пустился бѣгомъ домой. Фуражка слетѣла съ его головы, но онъ все бѣжалъ, не чувствуя земли подъ ногами. Прохожіе, съ которыми онъ сталкивался, принимали его за помѣшаннаго, или громко бранили за невѣжество. Но счастливецъ ничего не видалъ, кромѣ платка, который держалъ въ рукѣ, и ничего не слыхалъ, кромѣ бряцанья червонцевъ.

Влетѣвши мигомъ на крыльцо и промчавшись корридоромъ, онъ, отворилъ съ размаха дверь комнаты князя и крикнулъ:

— Шесть сотъ франковъ, ваше сіятельство! Шесть сотъ франковъ!

— Неужели? воскликнулъ князь. — Поздравляю, братъ, поздравляю.,

— Вотъ они! сказалъ Павликъ. Онъ положилъ на столъ платокъ, раскинулъ его углы, и, золото заблестѣло на солнцѣ.

— Куда ты думаешь ихъ употребить? спросилъ князь.

— Мало ли что можно на нихъ купить, ваше, сіятельство!

— Дѣйствительно, много полезнаго, и ты знай, что я не позволю тебѣ тратить ихъ на пустяки. Я ихъ спрячу. Вздумается тебѣ купить что нибудь дѣльное, скажи мнѣ: деньги твои. А теперь, вотъ пять франковъ, можешь ихъ прокутить на радости.

Павликъ ихъ взялъ и задумался:

Ваше сіятельство, сказалъ онъ наконецъ, еслибъ вы изволили отпустить меня за городъ съ братьями Пикаръ? Я бы ихъ тамъ угостилъ.

Ему очень хотѣлось сообщить кому нибудь свое счастіе и отпраздновать его.

— Поѣзжай, отозвался князь, я безъ тебя обойдусь.

V. Будутъ деньги, — явятся друзья.

Исторія Павлика скоро сдѣлалась предметомъ разговоровъ маленькаго городка. Ее узнало изъ первыхъ мѣщанское семейство, жившее по сосѣдству князя. Оно состояло изъ вдовы Галошаръ и двухъ ея сыновей: Жака и Пьерра. Жать сухая, несговорчивая старуха, брала вещи подъ залогъ. Она любила наживать деньги и ихъ копить, а они любили наживать деньги и кутить. Въ этомъ состояла разница между ними, но всѣ трое были одинаково неразборчивы на средства, когда представлялась возможность нажиться.

Почтенное семейство не могло надивиться похожденіемъ. Павлика.

Потеряй я деньги, говорила вдова, было-бы безбожно мнѣ ихъ не.возвратить, — вѣдь я перебиваюсь со дня на день; а тутъ бумажникъ, вышитый шелкомъ; ужъ видимое дѣло, что его обронилъ богачъ. Должно быть, судьба послала эту находку какому-нибудь дураку, коли онъ выпустилъ ее изъ рукъ.

— Да ужъ извѣстно, что судьба дураковъ балуетъ, возразилъ Жакъ, онъ отдалъ банковые билеты За-десять франковъ, а на пять франковъ выигралъ шестьсотъ.

— Не познакомиться-ли съ нимъ, Жакъ? спросилъ Пьерръ. Не худо вести дружбу съ простофилей, когда у него деньги..

— Я объ этомъ ужъ думалъ, отозвался Жакъ. Вѣдь мнѣ и такъ приходилось перекинуться съ нимъ нѣсколькими словами, когда встрѣчались на улицѣ. Разговоримся завтра, на гуляньѣ и позовемъ дурака къ себѣ.

— Ужъ я напередъ знаю, замѣтила вдова, что вы промотаете эти денежки, а мнѣ и франка не удѣлите. Когда? я отъ васъ какое пособіе вижу?

— Сама богата, крикнулъ Жакъ. Ты другимъ разсказывай про свою нищету, а мы знаемъ, что въ кованномъ, сундукѣ лежитъ.

— Что въ немъ лежитъ? Что лежитъ? прошипѣла вдова. Ахъ, ты негодяй! Вотъ какіе слухи ты о матери распускаешь!....

И закипѣла страшная междоусобная война, которая возобновлялась чуть-ли не каждый день въ семействѣ Галошаръ. На этотъ разъ миръ былъ заключенъ на слѣдующихъ условіяхъ: мать обязалась помогать сыновьямъ въ ихъ предпріятіи, а сыновья обѣщались удѣлить матери часть денегъ.

На другой же день братья отправились на гулянье, гдѣ скоро отыскали Павлика. Онъ сидѣлъ на скамейкѣ и ѣлъ съ аппетитомъ кисть винограда. Они подошли и сѣли около него.

— Здорово, пріятель, сказалъ Жакъ. Мы порадовались, за васъ, разскажите-ка, какъ это вы кучу денегъ загребли.

Павликъ разсказалъ подробно о своей исторіи:

— Видишь, счастливецъ! замѣтилъ Пьеръ. Богачемъ вернется въ Россію! А скоро вашъ князь соберется ѣхать?

— Черезъ мѣсяцъ.

— Скажи, правда, что въ Россіи такой холодъ, что по городамъ ѣздятъ нѣсколько разъ въ день фуры и забираютъ замерзшія тѣла?

— Я этихъ фуръ не видывалъ, отвѣчалъ смѣясь Павликъ. Кто вамъ это сказывалъ?

— Неужели вранье? спросилъ Какъ. А то еще намъ говорили, что тамъ народъ въ рабствѣ, что у помѣщиковъ въ обычаѣ вѣшать каждый день по нѣскольку рабовъ, и что рабы всегда въ цѣпяхъ.

Павликъ разсмѣялся еще громче.

— Да кто вамъ разсказываетъ весь этотъ вздоръ!.. воскликнулъ онъ; вѣдь и я крѣпостной; а развѣ я въ цѣпяхъ?

Братья поглядѣли на него съ неподдѣльнымъ удивленіемъ.

— Мы не узнали.... мы думали рабы не такіе… промолвилъ Пьерръ.

— И того вы не знаете, какъ мы всѣ любимъ своего князя, и какое намъ у него счастливое житье.

— Вотъ какъ! Вы намъ про это разскажите; вѣдь это очень любопытно, замѣтилъ Жакъ. Опять же намъ ужъ слѣдовало бы давно знакомство свести: сосѣди, а словно другъ отъ друга прячемся. На что похоже? Вѣдь мы ребята простые. Ну, подыматься! Маршъ! за нами! Мать угоститъ.

Павликъ не рѣшился сказать, что не ходитъ никуда безъ позволенья князя, и послѣдовалъ за Галошарами. Вдова приняла гостя очень милостиво и побѣжала на кухню. Въ виду задуманнаго дѣла, она не поскупилась на угощенье, и скоро явились на столъ дымящаяся яичница, каштаны, вино и кофе. Всѣ принялись за завтракъ, и Павликъ болталъ, не умолкая. Онъ разсказывалъ о Россіи и былъ сильно польщенъ вниманіемъ, съ которымъ его слушали. Братья были ужъ съ нимъ на ты, и наполняли то и дѣло его стаканъ. Онъ не привыкъ къ вину, не бралъ его въ ротъ съ тѣхъ поръ даже, какъ жилъ во Франціи, но не отказывался изъ боязни, чтобъ его не сочли ребенкомъ. Прощаясь съ Галошарами, онъ обѣщался побывать у нихъ опять въ скоромъ времени.

— Стало и впрямь твой князь не держитъ тебя на привязи? спросилъ Жакъ…

— Да полно-же вздоръ-то городить! отозвался Павликъ, не совсѣмъ ужъ свободно владѣя языкомъ. Когда онъ вернулся домой, Сергѣй Николаевичъ замѣтилъ немедленно его нетвердую походку и раскраснѣвшееся лицо:

— Да ты пьянъ? воскликнулъ онъ.

— Я на гуляньи.... я только рюмочку.... пробормоталъ Павликъ.

— Ты пьянехонекъ! Ступай спать!

Когда хмѣль съ него сошелъ, князь выбранилъ его порядкомъ. Павликъ обѣщался, что впередъ и рюмочки не выпьетъ. Дня два спустя онъ попросился къ сосѣдямъ.

— Кто они такіе? Гдѣ ты съ ними познакомился? спросилъ князь.,

— Вдова Галошаръ съ сыновьями, ваше сіятельство, хорошіе люди. Мы сколько разъ встрѣчались на, улицѣ; они звали меня къ себѣ.

— Ты встрѣтилъ ихъ на улицѣ и ужъ рѣшилъ, что они хорошіе люди! Нечего тебѣ съ ними водиться. Пожалуй еще попадешь въ какую нибудь трущобу. А вотъ къ Пикаруходи, сколько хочешь.

Сильно нахмурился Павликъ. Ито если новые, его пріятели подумаютъ, что и въ самомъ дѣлѣ князь держитъ его на привязи, какъ говорилъ Жакъ? Какое оскорбленіе его самолюбію! Онъ былъ до тѣхъ поръ честенъ и правдивъ, но обманувши разъ князя, рѣшился, хотя не безъ угрызенія совѣсти, на новый обманъ. Надо сказать, что князь совершенно уже выздоравливалъ и ѣздилъ часто за городъ съ своимъ медикомъ, къ. которому истинно привязался. Павликъ вздумалъ воспользоваться этимъ обстоятельствомъ, и какъ скоро баринъ съѣзжалъ со двора, бѣжалъ къ Галошарамъ, — омъ свелъ у нихъ знакомство съ ихъ друзьями-.веселыми, разбитными малыми, хохоталъ до слезъ ихъ выходкамъ, но когда его угощали, пилъ умѣренно изъ опасенія выдать тайну своихъ посѣщеній. Когда братья убѣдились, что онъ вполнѣ ввѣрился въ ихъ дружбу и честность, они приступили къ вопросу, который ихъ занималъ.