В Амстердаме

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ XVI

ПОД РЕДАКЦИЕЙ

Д. РЯЗАНОВА

Издание 2-е

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО

МОСКВА * 1928 * ЛЕНИНГРАД

I

Ежемесячный орган английской социал-демократической федерации, «The Social Democrat», говорит в своей сентябрьской книжке, что амстердамский социал-демократический съезд является наилучшим изо всех международных конгрессов новой «серии», т. е. серии, начинающейся с 1889 года, когда состоялся первый съезд «Нового Интернационала». Не менее восторженно отозвался об амстердамском съезде Каутский в «Neue Zeit». Признаюсь, я не вполне разделяю этот оптимистический взгляд. Конечно, мы, марксисты, представители революционного социализма, одержали в Амстердаме решительную победу над международными оппортунистами и мы не можем не радоваться этой победе. Но о чем спорили мы там с нашими противниками? Не более и не менее, как о том, быть или не быть революционному социализму. Это именно так, потому что тактика, которую отстаивал и превозносил в своих длинных и напыщенных речах вождь оппортунистов всех стран Жорес, на деле означает полный отказ от революционного социализма и переход на точку зрения буржуазной демократии. Как ни рад я нашей победе, но меня все-таки неприятно поражает воспоминание о том, что эта постыдная тактика могла быть защищаема на международном съезде социалистов, не вызывая решительного и единодушного негодования. А кроме того, я не могу скрыть от себя и от своих читателей то неоспоримое обстоятельство, что Вандервельд и Адлер довольно-таки испортили, — своим «мягким» проектом решения по важнейшему вопросу съезда, — ход вызванных этим вопросом прений и ослабили нравственное значение победы, одержанной марксизмом над международными оппортунистами. Я назову великолепным (prächtiger — выражение Каутского) только тот съезд, который будет свободен от таких больших недостатков. Когда и где состоится такой, действительно великолепный, международный съезд? Не знаю. Скажу больше: я не уверен даже и в том, что он состоится когда-нибудь. Очень возможно, даже — увы! — очень вероятно, что современный социализм вплоть до самой революции, т. е. до завоевания власти пролетариатом, не излечится от оппортунистической язвы. Но именно потому у нас и нет оснований для оптимизма. Наш неприятель потерпел поражение. Это очень хорошо. Но напрасно говорит «The Social Democrat», что теперь пришел конец международному оппортунизму. К сожалению, это еще не так. Наш неприятель хотя и поражен, но еще не уничтожен. Его главные силы, — французская армия все того же Жореса, — «отступили в порядке» и, поддерживая против нас сильный огонь, очевидно перестраиваются для новой борьбы. Если это так, — а разве же это не так? — то марксисты должны, не теряя ни минуты, преследовать потерпевшего поражение неприятеля, а не льстить себя тою приятною, но пока еще неосновательною уверенностью, что он уже не существует.

«The Social Democrat» говорит далее, что, несмотря на жаркие спорь по вопросу о тактике, на амстердамском съезде господствовало стремление к единству. Это, пожалуй, и так, но я боюсь, что наш английским собрат очень преувеличил смысл этого явления. Где объединенные между собою элементы имеют одни и те же общественные задачи, выражающие одни и те же классовые интересы, там единство не только хорошо, но прямо обязательно для торжества этих интересов. А где это необходимое условие отсутствует, там единство не может быть ни прочным, ни полезным. И вся «мораль» амстердамского конгресса сводится к вопросу о том, возможно ли прочное единство между оппортунистами и марксистами. Я думаю, что нет, и в этом случае со мною согласны итальянские «реформисты», давно уже высказавшие твердую уверенность в том, что реформизм (наиболее употребительное в Италии название оппортунизма) и революционный социализм составляют в сущности две отдельных партии. А что на амстердамском съезде было, к сожалению, немало оппортунистов, в этом вряд ли кто усомнится. Правда, не многие из них выступали открыто, но это не мешало им иметь значительное влияние на ход прений: их сравнительной многочисленностью на съезде и объясняется тот, на первый взгляд странный и непонятный, факт, что социалистические представители пролетариата могли целых три дня и как нельзя более серьезно спорить о том, должен или не должен этот класс продавать буржуазии свое право первородства за чечевичную похлебку.

В предлагаемых очерках я хочу осмотреть вместе с читателем те позиции, которые были заняты на амстердамском съезде марксистами, с одной стороны, и оппортунистами — с другой. Но прежде чем мы приступим к этому осмотру, мне необходимо сделать объяснение по предметам, относящимся к тому, что делалось на съезде российской социал-демократической делегацией вообще и мною в частности.

Здесь я, прежде всего, скажу два слова о том моем поступке, который «Московские Ведомости» обозвали позорным поступком русского социалиста. Читатель, вероятно, уже понял, о чем я говорю.

Выбранный вместе с Сен Катаямой в вице-президенты первого заседания съезда, я обменялся с представителем японского социалистического пролетариата дружеским рукопожатием. Московский реакционный орган считает это национальной изменой. С своей точки зрения он прав, но в том-то и дело, что я не стою на его точке зрения. И, — пусть хорошенько заметят это «Московские Ведомости», — далеко-далеко не один я. Сознательный пролетариат России целиком идет под знаменем международной социал-демократии, а международная социал-демократия не может не восставать против международных войн; ее горячим содействием и ее энергичной поддержкой пользуется один только род войны: классовая война эксплуатируемых с эксплуататорами. В этой войне я сам охотно и давно принимаю посильное участие. Но эта война кажется преступной не только реакционерам и охранителям, а даже многим «прогрессистам». Вот что значит различие точек зрения.

Мой «позорный поступок» сопровождался речью, в которой я сказал, между прочим, что войну с Японией ведет не русский народ, а царское правительство, злейший и опаснейший враг этого народа. Пусть попробуют «Московские Ведомости» доказать мне, что это не верно; мне будет очень интересно выслушать их доводы. Я сказал далее, что в случае победы царского правительства над Японией главным побежденным окажется не кто иной, как тот же русский народ. Московская газета, как и вся наша реакционная клика, прекрасно знает, что это правда: для нее прелесть победы над «япошками» особенно усиливалась бы тем обстоятельством, что победоносное царское правительство могло бы, пользуясь ее обаянием, еще сильнее затянуть те цепи, которыми оно сковывает русский народ. Я напомнил съезду ту, к сожалению, неоспоримую историческую истину, что иностранная политика царского правительства издавна была политикой хищничества и захвата; что это правительство издавна стремилось подчинить себе все те из окружавших "ас народов, которые не были достаточно сильны, чтобы дать ему грозный отпор, и что оно окружило собственно-русскую землю целым ожерельем из побежденных народностей, возвращавших ему в виде ненависти то, что они получали от него в виде угнетения. И я прибавил что от такой политики само русское население страдало не меньше, если не больше всех, потому что ни один народ не может быть свободен, служа орудием угнетения своих соседей, и потому, что «порядок», который, благодаря нашему правительству, царствовал в Варшаве, в Гельсингфорсе и в Тифлисе с такой же силой, с какой «царствует» смерть на кладбище, «царствовал» также в Петербурге, в Москве, в Киеве, в Одессе, словом, во всей России. Может быть, в этих моих словах заключалось что-нибудь, похожее на неправду? Или, наконец, ложью было та место моей речи, где я сказал, что, преследуя в нашей несчастной стране все талантливое, все живое и независимое, царское правительство видит себя теперь изолированным, окруженным жалкими и жадными бездарностями, которые думают только о своей собственной карьере и не могут обеспечить ему ничего, кроме целого ряда постыднейших поражений? Все это самая чистая правда, и когда я говорил все это, я сознавал, что я выражаю мысли и чувства огромной массы русских людей. Никогда еще прежде голос российской социал-демократии не был в такой сильной степени голосом русского народа.

Съезд отнесся чрезвычайно сочувственно к моему «позорному по ступку». Он ответил на него целым взрывом долго несмолкавших криков и рукоплесканий. Вышла целая демонстрация, которая произвела сильное впечатление даже на людей, видавших на своем веку " не такие виды. Я упоминаю об этом, разумеется, не для того, чтобы похвастаться своим успехом перед читателями «Искры», а для того, чтобы обратить их внимание на интересную черту психологии съезда. Один из австрийских делегатов удивлялся потом, в разговоре со мной, тому, что представители международной социал-демократии могли придти в такой восторг ввиду поступка, который подсказывался всем нашим миросозерцанием. «Кому же неизвестно, — воскликнул он, — что мы, социал-демократы, против войны?» Это в самом деле всем известно; и все делегаты, наверно, помнили как относящиеся к милитаризму решения предыдущих международных съездов, так и те дружеские адресы, которыми обменивались между собой сознательные рабочие Франции и Германии при начале франко-прусской войны. Почему же они пришли в такое возбуждение при виде «позорного поступка»? Да просто потому, что они вовсе не такие сухие и холодные люди, какими их считают многие сентиментальные старушки; просто потому, что торжественное открытие съезда восколыхнуло в их душе свойственный им энтузиазм к своему делу, и этому энтузиазму нужен был только подходящий повод, чтобы шумно вырваться наружу. Вот и все. И это маленькое обстоятельство очень знаменательно. Пролетарии всех стран могут только радоваться тому, что у его представителей так много энтузиазма. Еще Гегель справедливо сказал, что без энтузиазма — «без страсти» — не делалось ничего великого в истории…

Заканчивая свою речь, я заметил, что социалистический пролетариат является единственным в настоящее время носителем прогресса и что, вследствие этого, все те, которые в той или другой стране защищают то или другое действительно прогрессивное дело, невольно обращают свои взоры в сторону социалистического пролетариата. Наиболее ярким доказательством справедливости этих моих слов служило присутствие на съезде, — в английской делегации, — престарелого индуса Дадабгая Наороджи, который приехал для того, чтобы перед лицом международного пролетариата протестовать против долгого, беспощадного и систематического угнетения его родины Англией. Когда на одном из следующих заседаний он стал объяснять цель своего приезда, ему устроили целую овацию. Решение, принятое съездом по этому вопросу, гласит так:

«Собрание представителей рабочих всего цивилизованного мира выслушало от представителей Англии и Индии, что в Индии, как и повсюду, Англия не перестает отнимать у народа все источники существования, что она эксплуатирует и обворовывает его, что она является источником величайших бедствий, лишений и голода для более чем 200 миллионов населения на английской почве. Международный съезд обращается поэтому с призывом к рабочему классу Великобритании и приглашает его побудить свое правительство к уничтожению нынешней безрассудной и позорной колониальной системы и к замене ее легко осуществимым самоуправлением Индии под верховной властью Англии».

Угнетенное человечество, действительно, не имеет теперь другого "защитника, кроме революционного пролетариата. И, разумеется, это делает пролетариату чрезвычайно большую честь. Но это имеет и свои неудобства. Недостаточно испытывать известное угнетение для того, чтобы ясно понять задачи социализма и усвоить себе социалистическое миросозерцание. Неудивительно поэтому, что на международные социалистические съезды посылают подчас своих представителей такие общественные элементы, которые в сущности очень далеки от современного социалистического движения и имеют о нем лишь весьма смутное понятие. Как быть с их делегатами? Если их явится очень много, то их присутствие может поставить в затруднительное положение, хотя и не весь съезд, то, по крайней мере, делегации тех стран, из которых они приедут. Ввиду этого казалось бы, что международным съездам следует очень разборчиво относиться к социалистическому «credo» организаций, посылающих на них своих делегатов. Но, во-первых, делегаты более или менее неопределенного и сомнительного образа мыслей являются преимущественно из таких стран, общественная жизнь которых, — вследствие того, что в них нет политической свободы, которая позволяла бы всем их партиям делать свое дело у всех на виду, — крайне мало известна другим народам. Легко ли разобраться, скажем, бельгийцу Вандервельду или голландцу Трульстре в вопросе о том, что представляет собою на самом деле та или другая русская, польская, литовская, армянская или грузинская «социалистическая» организация? Не только не легко, но прямо невозможно за полнейшим отсутствием у него всяких сколько-нибудь убедительных данных.

Если же нельзя разобраться, то нельзя и высказаться, а еще менее можно принять практическое решение, да еще такое, которое, наверно, огорчит данную организацию и, вероятно, создаст для нее известные практические затруднения. Да если бы и были серьезные данные, если бы большинство членов съезда твердо знало, что такая-то грузинская, армянская, литовская, польская или русская организация называет себя социалистической более для красоты слога, то и тогда оно вряд ли решилось бы удалить со съезда ее делегатов. Noblesse oblige (звание дворянина налагает известные обязанности), говаривали в старину французы. Теперь можно сказать, что благородное звание представителя социалистических пролетариев обязывает быть снисходительным. Если угнетенное человечество имеет теперь в социалистическом пролетариате единственного надежного и бескорыстного защитника, если этому пролетариату принадлежит гегемония во всем прогрессивном движении современных цивилизованных народов, то как нельзя более естественно, что в такие решительные и торжественные моменты, какими являются его международные съезды, к его представителям пожелают примкнуть также и представители других общественных слоев, разумеется, несравненно менее революционных и универсальных, но все же до известной степени служащих делу поступательного движения. И точно так же естественно, что представители пролетариата только в самых крайних случаях и только при обстоятельствах, не оставляющих у них ровно никаких сомнений, решатся оттолкнуть от себя, удалить из своей среды представителей таких общественных слоев. В огромном большинстве случаев они добродушно скажут им: «мы очень рады вам; посидите с нами», совсем не отдавая себе отчета в том, что подобное гостеприимство может вредно отразиться на пролетарском движении тех стран, откуда являются эти «тоже социалистические» представители более или менее прогрессивных непролетарских течений. Конечно, нет правила без исключений. Если бы подобные «тоже-социалисты» приехали из Германии и если бы германская социал-демократическая делегация потребовала бы от съезда их удаления, то они, наверно, не получили бы делегатских карт. Но в том-то и дело, что германские «тоже-социалисты», — Бернштейн и его почтенная компания, — пока еще стоят под знаменем социал-демократической партии и потому являются на съезд вместе с настоящими представителями; за пределами же социал-демократии в Германии нет, по крайней мере, таких «тоже-социалистов», у которых могло бы возникнуть желание поехать на международный съезд. Правда, местами там водятся, в очень небольшом количестве, анархисты; но анархисты, — как это всем известно, — на социалистические международные съезды совсем не допускаются; стало быть, немецким социал-демократическим делегатам не приходится теперь и поднимать "а съезде подобные вопросы. Не то мы видим, например, в Англии. Английские социал-демократы имели бы довольно серьезное основание поднять такой вопрос. На международные съезды с давних пор приезжают представители от так называющей себя «Независимой Рабочей Партии». Социалистические понятия членов этой партии до крайности смутны: ее вождь Кейр-Гарди высказывается даже против борьбы классов. Так как, — по постановлению брюссельской международной конференции 1899 г., — признание этой борьбы составляет одно из необходимых условий допущения на международные съезды, то английская социал-демократическая федерация имела бы, собственно говоря, полное право требовать удаления с них делегатов «Независимой Рабочей Партии». Она не делает этого. Почему же? Вероятно, по той простой причине, что знает психологию международных съездов и понимает, что ее требование было бы отклонено. Ввиду этого читатель скажет, может быть, что международные съезды простирают свою снисходительность дальше, чем это допускается требованиями логики. Я спорить не стану. Я только замечу, что эта чрезмерная, — и нелогичная, — снисходительность имеет свое достаточное основание. В самом деле, вообразите, что должно было бы произойти, если бы английские марксисты в самом деле начали добиваться удаления Кейр-Гарди и его товарищей, а съезд стал внимательно разбирать основательность их требований. Пришлось бы назначить комиссию для пересмотра всех изданий «Независимой Рабочей Партии», для изучения ее программы и для наведения точных справок о том, что говорили в тех или других спорных случаях ее агитаторы. Словом, началось бы целое следствие, и международный социалистический съезд попал бы в положение верховного судилища, произносящего приговоры над еретиками. А он ни за что не захочет принять на себя такую роль. Вот почему путаные головы, подобные Кейр-Гарди, могут спокойно пропагандировать свой странный «социализм», нисколько не опасаясь того, что перед ними закроется дверь «международного парламента рабочих». «Независимая Рабочая Партия» не только допускается на съезды, но пользуется даже правом представительства в Международном Социалистическом Бюро.

Такова психология международных съездов. Нам, российским социал-демократам, она давно известна, и мы, равно как и социал-демократы всех остальных стран, не могли не считаться с нею. Когда, на лондонском съезде 1896 г., мы потребовали удаления представителя организации «социалистов-революционеров», то мы поддерживали свое требование не тем соображением, что социализм «социалистов-революционеров» очень сомнителен, а указанием на тот факт, что названная организация имела слишком ничтожные размеры: она состояла, если память не обманывает меня, из шести или семи заграничных студентов. И если съезд удовлетворил наше желание, то единственно потому, что этот наш довод показался ему убедительным. А если бы мы начали критиковать перед съездом взгляды социалистов-революционеров, то он очень скоро положил бы конец нашим рассуждениям, объявив их не-уместными, а себя некомпетентным. Ко времени парижского съезда 1900 г. социалисты-революционеры ни на вершок не подвинулись вперед в идейном отношении. Но их организация несколько выросла к этому времени, и вследствие этого никому из нас и в голову не пришло поднимать в Париже вопрос об их недопущении. Заметьте при этом, что, строго говоря, мы тогда уже имели право протестовать против присутствия делегатов от социалистов-революционеров. Брюссельская конференция 1899 г. решила, что на международном съезде допускаются только такие общества, которые признают необходимость завоевания политической власти пролетариатом, организованным в классовую партию. Этим самым она поставила на вид всем и каждому, что точка зрения современного социализма есть пролетарская точка зрения, и что в среде представителей этого социализма нечего делать делегатам от тех организаций, которых эта точка зрения почему-либо не удовлетворяет. Но к числу этих последних несомненно и неоспоримо принадлежит организация социалистов-революционеров. Все знакомые с их учением знают, что они находят пролетарскую точку зрения слишком узкой и, — «широта ты, широта, окиян-море!» — дополняют ее точкой зрения крестьянства и точкой зрения интеллигенции. Эти широкие джентльмены хотят держаться сразу трех точек зрения. Но, к сожалению, это «широкое» желание неосуществимо. Стоять в одно и то же время на трех точках зрения так же невозможно, как невозможно одному купцу одновременно ехать в трех каретах. Поэтому «социалисты-революционеры» на самом деле довольствуются весьма узкой точкой зрения мелкой буржуазии. Ясно, стало быть, что присутствие их делегатов на международном съезде 1900 г. противоречило постановлению, принятому год тому назад в Брюсселе. Но после всего вышесказанного читатель понимает, что ни у кого из нас не могло явиться охоты обнаруживать перед парижским съездом это противоречие: мы и не спорили против принятия в русскую секцию двух «социально-революционных» делегатов, которые, — замечу мимоходом, — оказались решительными и непреклонными сторонниками Жореса, как известно, бывшего ответственным издателем Мильерана, уже покрытого тогда кровью рабочих Шалона и Мартиники. Не собирались мы воевать с «с.-р-ми» и в Амстердаме. Мы сделали бы большую и непростительную ошибку, если бы оказали хоть одно слово против их присутствия на съезде. Съезд, наверно, отклонил бы критическое рассмотрение их программы, а они стали бы на все голоса и на всех крышах, на всех перекрестках кричать, что доброкачественность их широкого социализма признана и засвидетельствована социалистами всех стран, что решение нашего второго съезда, объявляющее их партией мелкой буржуазии, признано неосновательным и так далее, и так далее. А простяки, так охотно подставляющие свои широкие носы под цепкие пальцы этих мастеров рекламы, внимали бы их крикам и наивно радовались бы тому, что узкий порок потерпел, наконец, поражение, и что широкая добродетель была торжественно вознаграждена за все полученные ею от него оскорбления. Зачем же нам было вводить во искушение «малых сих»?

Орган «социалистов-революционеров» не верит тому, что у нас не было намерения атаковать их в Амстердаме. Это его дело. Но он плохо взвесил значение тех доводов, с помощью которых он хочет доказать, что мы совсем уже выступили в поход против них и пробили отбой только потому, что увидели, как нежно любят их, «социалистов-революционеров», социал-демократы других стран. «Рев. Россия» вспоминает о том, что после всем известного кенигсбергского процесса я напечатал в центральном органе германской социал-демократии статью против терроризма. Такая моя статья, действительно, появилась в указанном органе. Но я ее написал единственно потому, что в Кенигсберге много и неправильно говорилось об отношении нашей партии к террору. Предстоявший амстердамский съезд тут был решительно ни при чем. Кроме того, «Революционная Россия» приводит те строки из статьи «К амстердамскому съезду», — напечатанной в нашем 71 номере, — в которых сказано, что мы будем отстаивать для российской социал-демократии право на единственное представительство в международной организации пролетариата и выступим против безразличного отношения социалистов других стран к нашим отечественным «фракциям». Я согласен, что эти слова могли быть приняты гг. «социалистами-революционерами» за некий неприятный намек на некую «нехватку» в их «социалистической» программе. Но где же в этих словах угроза добиваться удаления со съезда «социально-революционных» делегатов? Такой угрозы в них нет и следа! В них прямо и недвусмысленно говорится только то, что мы считаем нашу партию единственной представительницей сознательного пролетариата России и готовы доказывать это, между прочим, и в Амстердаме. Но нам не пришлось доказывать это по той простой и вполне достаточной причине, что там никто не выразил никакого сомнения на этот счет. Правда, в докладе, представленном амстердамскому съезду «социалистами-революционерами», встречаются очень «большие чудеса» насчет их собственного отношения к пролетариату. Но ни на заседаниях съезда, ни в его комиссиях доклады никогда не подвергаются обсуждению, поэтому нам оставалось, — и остается, — характеризовать этот доклад в печати, и гг. "соц.-рев. могут быть уверены, что мы не забудем исполнить эту свою обязанность.

К чести «партии соц.-рев.» надо сказать, что хотя своим появлением на международном пролетарском съезде она стала в очевидное противоречие с коренной основой своей программы, но во время работ съезда она вела себя с этой стороны благоразумно и за пролетарскую партию себя не выдавала. Ее представитель, г. Рубанович, обнаружил, можно сказать, образцовую скромность в том единственном случае, когда мы могли серьезно поспорить с ним о том, кем представляется в Амстердаме сознательный российский пролетариат. Редакция «Революционной России» понимает, что, говоря это, я имею в виду прения, происходившие по вопросу о праве «социалистов-революционеров» быть представленными в Международном Социалистическом Бюро.

По поводу получения ими этого права, революционный орган российской мелкой буржуазии затянул громкую победную песню, — нечто вроде «тебе бога хвалим», — самой бравурностью своего напева обнаруживающую ту неуверенность, с которой делегаты этой партии ехали в Амстердам и которая не переставала мучить их в «северной Венеции» вплоть до той счастливой минуты, когда им было, наконец, объявлено благоприятное для них решение. Однако, беспристрастный историк отметит, что в данном случае успех социалистов-революционеров был не так велик и, — главное, — не имел такого лестного для них характера, как воображает российский орган мелкобуржуазного социализма.

Дело было так. В промежуток времени, отделявший парижский съезд от амстердамского, некоторые организации, действующие в России, но не входящие в состав российской социал-демократической партии, — напр., «партия» социалистов-революционеров, литовских социалистов, Бунд и т. д., — обратились в Международное Социалистическое Бюро с просьбой дать им право самостоятельного представительства в этом Бюро. Просьба эта обосновывалась различными организациями различно: одни из них ссылались на свои национальные особенности; другие на свои программно-тактические или организационные разногласия с нашей партией, но и те и другие ставили Бюро в одинаковое затруднительное положение. Так как один из двух голосов, приходящихся на долю России, во всяком случае принадлежит российской социал-демократии, то в распоряжении Бюро находился только один голос, на который явилось, по крайней мере, три претендента. Кому он должен был достаться? На этот вопрос можно было ответить знаменитым словом: «достойнейшему». Но, чтобы найти достойнейшего, нужно было бы войти в рассмотрение программы и взаимных отношений действующих в России организации, а именно этого-то и хотело избегнуть Бюро, следуя указанному мною выше обыкновению международных съездов. Что же ему оставалось делать? В заседании Бюро, состоявшемся накануне открытия амстердамского съезда, В. Адлер предложил дать России, — вместо обычных двух голосов, — три или четыре. Но такое решение создало бы новые и притом еще большие трудности. В России много действительных и немало мнимых национальностей, и есть основания думать, что в ее революционной среде долго еще будут возникать независимые организации. Неужели каждая из них получит особый голос в Международном Бюро? Но, по справедливому замечанию Р. Люксембург, Бюро — не этнографический музей. И где же мы остановимся? Сколько голосов получится в распоряжении России? Проект Адлера был отклонен, при чем я, с своей стороны, голосовал против него, и на вопрос того же Адлера, какой из российских организаций должны мы, в таком случае, дать второй голос, я отвечал: «наиболее сильной». Затем прения по этому вопросу прекратились, и Бюро в одном из последующих своих заседаний вынуждено было взяться за решение трудной и щекотливой для него задачи: найти «достойнейшего».

Когда оно принялось, наконец, решать ее, представитель Бунда и представитель «социалистов-революционеров» были приглашены на его заседание для объяснений. В своей краткой и крайне неловкой речи представитель Бунда, — неужели эта организация не могла выставить более искусного оратора? — имел бестактность сказать, что его организация потому должна иметь особый голос в Бюро, что она не может быть удовлетворительно представлена уполномоченным Рос. Соц.-Дем. Раб. Партии, из которой она выступила и с которой она теперь «на ножах». Я должен был вступить в спор с неумелым адвокатом Бунда и я сказал, что так как его организация выступила из нашей партии, то благодаря этому в наших взаимных отношениях, несомненно, возникло некоторое неприятное трение (froissement), но что, к счастью, мы все-таки еще не «на ножах». А что касается разногласий, существующих между нашей партией и Бундом, то я заметил, что этот последний выступил из нашей организации не потому, что он не согласился с нами в каких-нибудь вопросах программы или тактики, а потому, что устав нашей партии не оставлял, по его мнению, достаточно места для его более или менее националистических стремлений (que le statut de notre parti ne laissait pas assez de place à ses tendances plus ou moins nationalistes). Наконец, я счел себя обязанным по совести прибавить, что, как организация рабочих, Бунд несравненно сильнее и влиятельнее, чем партия социалистов-революци-онеров. На мою речь не возражал ни г. Рубанович, — упустивший таким образом прекрасный случай показать нам, что его «партия» также является представительницей пролетариата, — ни делегат от Бунда. Я не знаю, почему промолчал этот последний; недавно мне на одном публичном собрании пришлось услышать, что он не отвечал мне единственно потому, что председатель Бюро не дал ему слова. Но этот довод не выдерживает критики. Во-первых, после моей речи представитель Бунда, — сколько я помню, — брал слово еще два раза. Но если бы это было и не так, то странно, что он хранил такое глубокое молчание во время моей речи, между тем, как он чуть не на каждом слове прерывал представителя «социалистов-революционеров», г. Рубановича, и не постеснялся прервать Р. Люксембург, когда она не совсем точно перевела на немецкий язык как раз то место моей речи, где я говорил о причинах, побудивших Бунд разорвать с нашей партией: тут-то можно и должно было, мне кажется, кстати уже крикнуть, что хотя ошиблась переводившая меня Р. Люксембург, но что я тоже изложил дело неправильно. Как бы там ни было, представителей обеих добивавшихся голоса организаций, после данных ими подробных объяснений, попросили выйти, и Бюро стало подводить итог их доводам. Впечатление большинства было, сколько я мог судить, в пользу Бунда: некоторые члены Бюро, высказывавшиеся прежде против яего, прямо говорили мне теперь, что они будут отстаивать его право на представительство. Но вот встал вожак английской социал-демократии Гайндмэн и в чрезвычайно энергичной речи опроверг претензии Бунда. Смысл его слов сводился к тому, что как бы ни была сильна эта организация по своему влиянию на рабочих, она выступила из российской социал-демократической рабочей партии вследствие своих националистических стремлений и что, поэтому, дав ей право представительства в Бюро, мы оказались бы виновными в поощрении национализма. «Le Bund n’a qu'à rentrer dans la social-démocratie russe» (Бунду остается только войти в российскую социал-демократию) — заключил Гайндмэн. Его аргументация сильно подействовала на Бюро: некоторые члены этого последнего, собиравшиеся голосовать за Бунд, шепнули мне: «Гайндмэн прав, мы должны голосовать против Бунда». Да и сам я не знал, что именно можно было бы возразить Гайндмэну.

В конце концов за «социалистов-революционеров» было подано 16 голосов, а за Бунд семь. Значит не всех-таки убедила речь Гайндмэна.

Смысл всего этого эпизода тот, что хотя большинство членов Бюро и признало Бунд, как рабочую организацию, более сильной и влиятельной, чем «партия социалистов-революционеров», но спорное право представительства все-таки досталось этой последней, так как представители международного пролетариата не сочли возможным поощрять националистические тенденции Бунда.

Бунд был побежден. Но он может утешить себя тем соображением что победа «партии социалистов-революционеров» очень напоминает знаменитую победу Пирра.

II

Самый главный и самый насущный из всех вопросов, обсуждавшихся в Амстердаме представителями международного социализма, был формулирован так:

«Международные правила социалистической политики».

Это был тот самый вопрос, который, в несколько иной формулировке, рассматривался еще 4 года тому назад на международном съезде в Париже. Тогда спорили, главным образом, о том, может или не может социалист, не изменяя себе, участвовать в буржуазном министерстве Решение, принятое парижским съездом по этому вопросу, известно под именем резолюции Каутского. Не мешает привести ее здесь для справки. Вот она:

«В современном демократическом государстве завоевание политической власти пролетариатом не может быть достигнуто просто путем какого-нибудь насильственного действия, но может явиться лишь результатом длинной и трудной работы в области политической и экономической организации пролетариата, а также результатом его физического и нравственного возрождения и постепенного проникновения избранных им представителей в муниципальные советы и законодательные собрания.

«Но где правительственная власть централизована, там ее завоевание не может совершиться по частям. Вступление отдельного социалиста в буржуазное министерство не может считаться нормальным началом завоевания политической власти и должно быть рассматриваемо, как временный и исключительный прием в борьбе с трудными обстоятельствами.

«Находятся ли налицо в отдельном случае эти трудные обстоятельства — это вопрос тактики, а не принципа. Он не подлежит рассмотрению конгресса. Однако, во всяком случае этот опасный опыт может быть полезен лишь тогда, когда его одобряет значительное большинство организованной социалистической партии, и когда социалистический министр является и остается уполномоченным этой партии.

«Где социалистический министр действует независимо от своей партии; где он перестает быть ее уполномоченным, там его вступление в министерство превращается из средства, способствующего усилению пролетариата, в средство, содействующее его ослаблению, и из средства, способствующего завоеванию политической власти, в средство, препятствующее этому завоеванию».

Комиссия, обсуждавшая эту резолюцию, прибавила к ней, согласно моему предложению, значительно, впрочем, измененному, благодаря ловкому ходу Жореса, следующие строки: «Конгресс полагает, однако, что даже в крайних случаях социалист должен покинуть министерство, если организованная партия найдет, что это последнее дало очевидные доказательства своей пристрастности в борьбе труда с капиталом».

Если рассматривать эту резолюцию с чисто теоретической точки зрения, то ее с некоторыми оговорками можно, пожалуй, признать правильной. Подобно тому, как в литературе все роды хороши, кроме скучного, так и в политике все тактические приемы позволительны, кроме нецелесообразных. А участие социалиста в буржуазном министерстве не может быть раз навсегда объявлено не сообразным с нашей целью. Цель эта, как известно, заключается в замене капиталистических отношений производства социалистическими. Этот переворот может быть совершен только социалистическим, то есть, — иначе сказать, — только сознательным пролетариатом. Поэтому все, что развивает классовое сознание пролетариата, сообразно с нашей целью, а все, что затемняет его, противоречит ей. С этой точки зрения необходимо рассматривать и вопрос о вступлении социалиста в буржуазное министерство. Можно ли утверждать, что такое вступление везде, всегда, при всяких обстоятельствах поведет к затемнению классового самосознания пролетариата? Нет, безусловно утверждать это нельзя. Можно представить себе такое положение дел, такую степень политического развития рабочего класса и такое поведение его представителя-министра, при наличности которых участие социалиста в министерстве не затемнит самосознания пролетариата, а, напротив, подвинет его вперед. Поэтому с теоретической точки зрения Каутский был прав, когда не хотел безусловно высказаться в своей резолюции против такого участия. Но задача, которую предстояло решить парижскому съезду, имела, главным образом, практический характер. В своей резолюции он должен был считаться с данным положением дел и с данным поведением социалистического министра Мильерана. А поведение Мильерана не могло не иметь очень вредного влияния на самосознание рабочих. С этим соглашались все, кроме сознательных оппортунистов Жореса, Фольмара, Бернштейна, Анзееле и им подобных. Поэтому парижский съезд не должен был довольствоваться отвлеченным ответом на вопрос, поставленный перед ним самой жизнью; он обязан был найти такую формулу, которая ясно выражала бы свое отрицательное отношение к тактике Мильерана. Он не исполнил этой своей обязанности. Он поступил в этом отношении очень уклончиво и непоследовательно. В своем решении он, перечислив целый ряд обстоятельств, сопровождавших вступление Мильерана в министерство Вальдека-Руссо, как будто не оправдывал этого вступления. Но в то же время делал вид, что совсем не касается «случая Мильерана», уважая автономию французской партии. Что вышло из этой совсем ненужной уклончивости и совершенно очевидной непоследовательности? Вышло то, чего и надо было ожидать. Французские оппортунисты, Жорес, Мильеран и tutti quanti, истолковали отвлеченную, непоследовательную и уклончивую парижскую резолюцию в свою пользу и продолжали с новым усердием практиковать свой «новый метод»… затемнения классового самосознания пролетариата. До чего дошли они в практическом отрицании всех принципов и всех революционных преданий социализма, видно из той роли, которую играл «спаситель республики» Мильеран во время приезда царя во Францию. Он, принимавший участие в международном социалистическом съезде 1896 г., почтительнейше лебезил перед палачом «всея России» и злейшим врагом освободительных стремлений российского рабочего класса, Это было бы позорно и непростительно даже для самого вульгарного радикала, и одно это могло бы обнаружить перед глазами многих заблуждавшихся, но искренних социалистов значение международного парижского промаха. А к этому присоединилось то, — если можно, — еще более важное обстоятельство, что резолюция, принятая на парижском съезде, не оправдала и тех надежд, которые возлагались на нее людьми, старавшимися примирить сторонников «нового метода» с защитниками старой революционной тактики, т. е. с марксистами и бланкистами. Она не только не упрочила единства французской социалистической партии, но несомненно послужила одной из сильнейших причин раскола в ней. Вот почему ее стали находить неудовлетворительной даже многие из тех, которые голосовали за нее в Париже. И чем более приближалось время нового международного съезда, тем ниже падал французский оппортунизм во мнении социалистов всех стран. Вышедший в отставку со своим буржуазным патроном, — Вальдеком, — «социалист» Мильеран оказался до такой степени скомпрометированным, что его партия, — партия «нового метода», «Французская Социалистическая Партия», — нашла выгодным для себя исключить его из своих рядов. Но это «Sparcio della bestia trionfante» ничего не изменило в образе действий этой партии. Вдохновляемая и руководимая главным и наиболее влиятельным во Франции представителем «нового метода» Жоресом, она оставалась непременным членом архибуржуазного союза республиканских партии (bloc républicain) и сделалась чем-то вроде «социалистической» лейб-гвардии главы буржуазного министерства Комба. И все те, которые осуждали тактику Мильерана, видели, что этот постоянный союз с буржуазными партиями, эта неизменная верность буржуазному правительству еще опаснее для дела пролетариата, чем прямое участие социалиста в буржуазном министерстве. Общественное мнение социалистического мира до такой степени повернулось теперь против французского оппортунизма, что его очень редко решались защищать даже те оппортунистические элементы в партиях других стран, которые в глубине души питали к нему полное сочувствие.