Идеология мещанина нашего времени

Пролетарии всех стран, соединяйтесь!

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ XIV

ГОСУДАРСТВЕННОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО МОСКВА

Идеология мещанина нашего времени

Oh ironie, sainte ironie, viens que je t'adore! П. Ж. Прудон.

Г. Иванов-Разумник написал двухтомную «Историю русской общественной мысли», в короткое время выдержавшую два издания. И хотя, разумеется, успех данного сочинения никогда не может служить ручательством за его внутреннюю ценность, но он во всяком случае показывает, что содержание этого сочинения соответствует известным требованиям читающей публики. Поэтому всякое сочинение, пользующееся успехом, заслуживает внимания со стороны того, кто по той или другой причине интересуется вкусами читателей. Что же касается, в частности, сочинения г. Иванова-Разумника, то оно интересно еще и потому, что посвящено в высшей степени важному предмету. Как не интересоваться русскому человеку историей развития русской общественной мысли?

Я с жадностью прочел «труд», — как любит выражаться г. Кареев, — г. Иванова-Разумника. Прочел и… мне стала понятна причина того успеха, которым, несомненно, пользуется теперь у нас наш новый историк русской общественной мысли.

Всякий процесс развития, всякая «история» представляется людям в различном виде, сообразно той точке зрения, с которой они на него смотрят. Точка зрения — великое дело. Не даром же Фейербах говорил когда-то, что человек отличается от обезьяны только своей точкой зрения. Какова же точка зрения г. Иванова-Разумника?

Она характеризуется подзаглавием его книги: «Индивидуализм и мещанство в русской литературе и жизни XIX в.». Г. Иванов-Разумник — непримиримый враг мещанства. Мещанство, это — тот шиболет, с помощью которого он определяет, — в положительном или в отрицательном смысле, — заслуги русских писателей: кто боролся с мещанством, тот пользуется его симпатиями; кто мирился с мещанством, кто подчинялся ему или, что еще хуже, сам был его проповедником, тот подвергается осуждению. Сообразно с этим и история русской общественной мысли представляется чем-то вроде длинного поединка между мыслящими русскими людьми, — интеллигенция тож, — и мещанством. В этом длинном поединке «счастье боевое» очень нередко начинает служить мыслящим русским людям. Вот, например, мы узнаем от г. Иванова-Разумника, «что люди тридцатых и сороковых годов, западники, славянофилы, Белинский, Герцен, дали этическому мещанству решительную битву — и побежденное мещанство рассеялось туманом при светлой заре шестидесятых годов» (т. I, стр. 225). Разумеется, это было бы очень отрадно даже и в том случае, если бы было рассказано менее возвышенным слогом. Но вот что очень печально: «рассеиваясь туманом», побежденное мещанство снова и снова собирается над мыслящими людьми черной тучей. Так, сообщив нам о победе людей тридцатых и сороковых годов над «этическим мещанством», г. Иванов-Разумник меланхолически прибавляет: «Жаль только, что победа эта не была окончательная». Еще бы не жаль! И тем больше жаль, что мыслящим людям, — и не только в России, но и во всем мире, — как видно, вообще не суждено когда бы то ни было окончательно победить мещанство. Возьмите хоть бы социализм. Многие думают, что торжество социализма было бы окончательным поражением мещанства. Но это большое заблуждение. Г. Иванов-Разумник напоминает своим читателям о той «еретической» мысли Герцена, что «социализм, оставшись победителем на поле битвы, сам выродится в мещанство» (т. I, стр. 369, курсив в подлиннике). И к своему напоминанию он прибавляет: «эту мысль о потенциальном мещанстве социализма уразумело только поколение русской интеллигенции начала XX века». Я не могу сейчас же взяться за рассмотрение того, какова собственно «еретическая мысль» Герцена, и как именно поняло ее «поколение начала XX века». Об этом мне придется весьма подробно говорить ниже. Сейчас я хочу только обратить внимание читателя на то, что если уж и социализм не справится с мещанством, то ясно, что оно действительно непобедимо, или, — чтобы выразиться точнее, — должно казаться непобедимым нам, живущим, борющимся, страдающим и надеющимся в «начале XX века». Ведь, мы лучше социализма пока еще ничего не придумали, а оказывается, что и социализм страдает мещанством, по крайней мере — «потенциальным». Как же тут не приуныть? Как не воскликнуть:

О, горе нам, рожденным в свет!

Однако откуда же берется непобедимая сила мещанства? И что оно за штука?

Выяснив себе понятие мещанства, мы вместе с тем получим и ясное представление о точке зрения г. Иванова-Разумника. Но для того, чтобы хорошенько выяснить себе понятие мещанства, нам необходимо расстаться на время с нашим автором и обратиться к Герцену. Всякие отступления досадны; однако некоторые из них бывают иногда не только полезны, но прямо необходимы, и с такими приходится мириться.

II

Герцен говорит о цивилизации западноевропейских стран:

«Перед нами цивилизация, последовательно развившаяся на безземельном пролетариате, на безусловном праве собственника над собственностью. То, что ей пророчил Сийес, и случилось: среднее состояние сделалось всем — на условии владеть чем-нибудь. Знаем ли мы, как выйти из мещанского государства в государство народное, или нет — все же мы имеем право считать мещанское государство односторонним развитием, уродством».

В строках, непосредственно следующих за только что приведенными, Герцен поясняет, в каком смысле употреблено им слово: уродство. Оказывается, что это слово совсем не обозначает собою чего-либо неестественного, «противозаконного» или, — как сказали бы мы теперь, — незакономерного. «Отклонение и уродство подзаконны тому же закону, как и организмы… Но сверх общей подзаконности они еще состоят на особых правах, имеют свои частные законы, последствия которых опять-таки мы имеем право выводить без всяких ортопедических возможностей поправлять». Герцен приводит в пример жирафа. «Видя, что у жирафа передняя часть развита односторонне, мы могли догадаться, что это развитие сделано на счет задней части и что в силу этого в организме непременно будет ряд недостатков, соответствующих его одностороннему развитию, но которые для него естественны и относительно нормальны».

Применяя эти общие соображения к цивилизации западной Европы, Герцен продолжает: «переднюю часть европейского камелеопарда составляет мещанство — об этом можно было бы спорить, если бы дело не было так очевидно; но однажды согласившись в этом, нельзя не видеть всех последствий такого господства лавки и промышленности. Ясно, что кормчий этого мира будет купец, и что он поставит на всех его проявлениях свою торговую марку. Против него равно будет несостоятельна нелепость родовой аристократии и несчастие родового пролетариата. Правительство должно умереть с голода или сделаться его приказчиком; у него на пристяжке пойдут его товарищи по непроизводительности, опекуны несовершеннолетнего рода человеческого — адвокаты, судьи, нотариусы и пр.».

Так обстоит дело в общественной жизни, — в области «бытия»; и совершенно так обстоит оно и в области мысли, вообще в области «сознания». С обычным своим блестящим талантом Герцен рисует печальные духовные последствия буржуазного господства.

«Мещанство — последнее слово цивилизации, основанной на безусловном самодержавии собственности, — говорит он, — демократизация аристократии, аристократизация демократии; в этой среде Альмавива равен Фигаро — снизу все тянется в мещанство, сверху все само падает в него по невозможности удержаться. Американские Штаты представляют одно среднее состояние, у которого нет ничего внизу и нет ничего вверху, а мещанские нравы остались. Немецкий крестьянин — мещанин хлебопашества, работник всех стран — будущий мещанин. Италия, самая поэтическая страна в Европе, не могла удержаться и тотчас покинула своего фанатического любовника Маццини, изменила своему мужу-геркулесу Гарибальди, лишь только гениальный мещанин Кавур, толстенький, в очках, предложил ей взять ее на содержание».

Эти остроумные строки полезно будет дополнить еще вот этими:

«Все мельчает и вянет на истощенной почве — нету талантов, нету творчества, нету силы мысли, — нету силы воли; мир этот пережил эпоху своей славы, время Шиллера и Гете прошло так же, как время Рафаэля и Буонаротти, как время Вольтера и Руссо, как время Мирабо и Дантона; блестящая эпоха индустрии проходит; она пережита, как блестящая эпоха аристократии; все нищают, не обогащая никого; кредита нет, все перебиваются со дня на день, образ жизни делается все менее и менее изящным, грациозным, все жмутся, все боятся, все живут, как лавочники, нравы мелкой буржуазии сделались общими».

Итак, дело в том, что, — по мнению Герцена, — в Западной Европе все более и более упрочиваются мелкобуржуазные отношения. «Этическое мещанство» — неизбежный и вполне естественный продукт этих отношений. Если бы устранена была причина, то устранилось бы и ее следствие. Если бы пришло к концу господство мелкой буржуазии в общественной жизни, то прекратилось бы и господство мелкобуржуазных нравов, то отошло бы в область предания и «этическое мещанство». Но Герцен не видел никаких оснований к тому, чтобы ждать прекращения мелкобуржуазной гегемонии в Западной Европе. Правда, он допускал возможность коренного потрясения, общественного «взрыва», внезапного появления «той или другой лавы», которая покроет каменным покровом, уничтожит и предаст забвению хилые, слабые, глупые поколения людей, выродившихся под влиянием мелкобуржуазного общественного порядка. И тогда начнется новая жизнь. Но когда и отчего это произойдет? Допуская отвлеченную возможность подобных «взрывов» даже и в Западной Европе, Герцен считал их, однако, крайне мало вероятными. Мне сдается, что на силы, которые могли бы привести ко «взрыву», к появлению «лавы», Герцен смотрел приблизительно так, как Кювье смотрел на силы, время от времени производящие, согласно его знаменитому учению, «революции земного шара»: они не имеют ничего общего с теми факторами, действие которых мы наблюдаем при обычном течении вещей. К возможным действиям совершенно неизвестных причин нельзя приурочивать какие-нибудь определенные упования, которые способны были бы повести к каким-нибудь определенным поступкам. Притом, даже и эти гипотетические «взрывы» и «лавы» представлялись Герцену возможными лишь в отдаленном будущем, когда сменится целый ряд поколений. Понятно, что такая отвлеченная и отдаленная возможность отнюдь не могла поколебать его убеждения в том, что Западная Европа есть царство мелкой буржуазии, «купца», на все накладывающего свою «торговую марку», лавочника, все измеряющего своим аршином.

III

Наведя у Герцена эту необходимую справку, мы можем обратиться к г. Иванову-Разумнику.

Он заимствовал понятие о мещанстве у знаменитого автора «Былого и Дум». Но в своем качестве критически мыслящей личности он не зовет нас «назад к Герцену»; наоборот, он хочет вести нас «вперед от Гepцeна». И с этой похвальной целью он подвергает Герценово понятие о мещанстве «критическому» пересмотру.

Он начинает с характеристики этого понятия. Он говорит: «Мещанство — в смысле, приданном ему Герценом — есть… группа преемственная, внеклассовая и внесословная. В этих признаках — главное отличие „мещанства“ от „буржуазии“, типично сословной и классовой группы. Буржуазия, это прежде всего — третье сословие; далее это — общественный класс, резко определяемый и характеризуемый, как экономическая категория, понятием ренты в том или ином ее виде (под рентой, в условно широком смысле, мы понимаем и доход предпринимателей, и доход землевладельцев). Понятие мещанства — неизмеримо шире, так как внесословность и внеклассовость являются его характерными признаками» (I, 14).

Тут я решительно протестую и апеллирую к читателю, который надеюсь, хорошо знает теперь, что мещанство, в смысле, приданном ему Герценом, вовсе не есть «группа внесословная и внеклассовая». Совсем напротив! По Герцену, мещанство есть «прежде всего» мелкая буржуазия, которая, сделавшись «кормчим» западноевропейского мира, преобразовала по своему подобию все остальные общественные слои и «группы». Такое понятие о мещанстве может быть признано правильным; оно может быть признано ошибочным. Но что оно принадлежит Герцену, в этом совсем нельзя сомневаться. Зачем же говорить «то, чего не было?» Я боюсь, что если мы в этом направлении пойдем «вперед от Герцена», то уйдем много дальше, чем следует.

Впрочем, сам же г. Иванов-Разумник дает весьма серьезный повод усомниться в справедливости сказанного им на этот счет. Вот что читаем мы у него в конце первого тома:

«Ошибка Герцена была в том, что антимещанство он искал в классовой и сословной группе, между тем как сословие и класс — всегда толпа, масса серого цвета, с серединными идеалами, стремлениями, взглядами; отдельные, более или менее ярко окрашенные индивидуальности из всех классов и сословий составляют внеклассовую и внесословную гpуппу интeллигeнции, основным свойством которой и является антимещанство» (курсив в подлиннике).

Посмотрите же, какой вид принимает теперь взгляд Герцена под пером г. Иванова-Разумника! Мещанство было, по Герцену, «группой внеклассовой и внесословной», а антимещанства он искал б классовой и сословной группе. С чем же это сообразно? Это ни с чем не сообразно. Что же это такое? Самая простая путаница понятий.

Когда г. Иванов-Разумник открывает «ошибку Герцена» в том, что тот искал антимещанства в группе классовой и сословной, он имеет в виду его же мысль, что русский народ не заражен духом мещанства и потому несравненно более западных народов способен осуществить социалистические идеалы. Но именно эта мысль Герцена, — хотя она и ошибочна сама по себе, — именно она-то и показывает, что он не смотрел на «этическое мещанство», как на свойство «внеклассовой и внесословной группы», т. е. как на нечто независимое от общественных отношений, а, напротив, видел в нем «этическое» следствие известного социального порядка. Западные народы живут при одних экономических условиях; русский народ — при совершенно иных. На Западе господствует и все более упрочивает свое господство мелкобуржуазная собственность; русский народ крепко держится за общинное землевладение. Поэтому западные народы насквозь пропитаны духом мещанства, а русский народ — едва ли не наиболее антимещанский народ в мире. Сознание определяется бытием.

Так как, по Герцену, мещанский «дух» есть следствие мелкобуржуазных и общественных отношений, то неудивительно, что на Западе, — где безраздельно царствуют именно мелкобуржуазные отношения, — антимещанство не могло найти для себя подходящую общественную почву. Там оно существовало только в виде редких исключений из общего правила, в виде «светлых точек», совершенно неспособных разогнать окружающий их мрак. В Париже Герцен видит эти светлые точки в Латинском Квартале:

«Там хранится Евангелие первой революции; читают ее апостольские деяния и послания святых отцов XVIII века; там известны великие вопросы… там мечтают о будущей „веси человеческой“ так как монахи первых веков мечтали о „веси божией“. Из переулков этого Лациума, из четвертых этажей невзрачных домов его, постоянно идут ставленники и миссионеры на борьбу и проповедь и гибнут большею частью морально, а иногда и физически, in partibis infidelium, т. е. по другую сторону Сены».

Герцен горячо симпатизирует «светлым толчкам», благородным гражданам парижского «Лациума». Но он, к сожалению своему, не видит за ними ровно никакой общественной силы; эти благородные мечтатели представляют собою именно только немногочисленные отдельные «точки». Отсюда проистекает их слабость; отсюда проистекает то, что они как нельзя более далеки от победы над всесильным, всеохватывающим мещанством; отсюда проистекает, наконец, нечто гораздо более печальное: их самих побеждает мещанство. Герцен, бывший подчас тонким психологом, картинно изобразил эту слабую сторону тогдашнего французского антимещанства. По его словам, благородные граждане Лациума иногда погибают, правда, физически, — как мученики за идею, — но чаще всего они погибают морально и погибают вследствие чего? Вследствие простого переезда «на другую сторону Сены», т. е. тогда, когда, окончив курс, они сами вступают в мещанскую жизнь и… сами делаются мещанами. Нам, русским, это явление очень хорошо известно: ведь оно так часто повторялось у нас с благородными мечтателями Васильевского острова и Большой и Малой Бронных. «Ты земля и в землю пойдешь», — сказал Иегова первому человеку после его грехопадения. «Ты — мещанин и в мещанство вернешься, хотя бы душа твоя была полна самой жгучей ненависти к мещанству». Так говорила, говорит и будет говорить французская, немецкая, итальянская, русская, болгарская, румынская (и т. д., и т. д.) общественная жизнь всем тем благородным мечтателям, всем тем «интеллигентам», которые, оставаясь внеклассовой и вне сословной группой, не умеют или не имеют возможности слиться с передовым классом своего времени, не умеют стать его идеологами и опереться в своей работе для лучшего будущего на железный рычаг классовой борьбы. Так говорила, говорит и будет говорить она им, не справляясь о том, чем вызывается «первородный грех» таких интеллигентов — собственною ли их близорукостью или же неразвитостью современных им общественных отношений. Так говорила, говорит и будет говорить она, и ее зловещее предсказание оправдывается, оправдывалось и будет оправдываться: «внесословная и внеклассовая» интеллигенция в самом деле гибла, гибнет и будет гибнуть морально, как «только переберется на другую сторону Сены». Да это еще что! Бывает много хуже. Бывает так, что проповедниками мещанства, его наиболее «красивыми» представителями, являются именно те люди, которые считают себя самыми злыми его врагами. Увы! это страшное несчастье случилось у нас со многими из тех, которые зовут теперь нашу интеллигенцию в крестовый поход против мещанства. Это — как раз та ирония, та «святая ирония», которой хотел поклониться Прудон. Но об этом ниже.

IV

Г. Иванов-Разумник сообщил нам, что понятие мещанства «неизмеримо шире» понятия буржуазии. По этому поводу я настоятельно прошу его разъяснить следующие мои сомнения:

Во-первых, на каком основании он утверждает, что «буржуазия, это прежде всего — третье сословие»? Ведь третье сословие обнимало собою и буржуазию, и пролетариат, поскольку существовали тогда эти общественные категории.

Но когда существовало третье сословие, буржуазия была еще далека от полного господства в западноевропейском обществе. Этого господства она достигла уже после того, как уничтожен был сословный строй (ancien régime), т. е. после того, как устранено было всякое логическое основание для того, чтобы именовать буржуазию «сословной группой».

Мне кажется, что я догадываюсь, почему наш историк позабыл в этом случае историю, но я не хочу высказывать свою догадку. Я предпочитаю дождаться ответа г. Иванова-Разумника.

Во-вторых, даже упраздняя определение буржуазии, как группы «прежде всего» сословной, мы все-таки сохраняем ее определение, как классовой группы (почему не просто класса?). Что же у нас теперь получается? А вот что.

Хотя мещанство, как группа, «неизмеримо шире» буржуазии, но очевидно, что в состав мещанства входит также и буржуазия. Это мы непременно должны допустить, по крайней мере для настоящего времени и для такой страны, как, например, современная Франция, в которой старый порядок уничтожен был основательнее, чем где бы то ни было. Значит, в современной Франции существует буржуазный класс, и этот буржуазный класс является составною частью «внеклассовой» (хотя, за уничтожением сословий, и не «вне-сословной») группы мещанства. Но если это так, — а это, как видит читатель, не может быть иначе, — то имеем ли мы право называть мещанскую группу — внеклассовой? Очевидно, нет! Та общественная группа, одной из составных частей которой является буржуазный класс, сама должна иметь, п о крайней мере, до некоторой степени классовый характер. До какой же именно степени? Это зависит от той роли, какую играет названный класс в этой группе. Если роль, которую играет принадлежащая к этой группе буржуазия, есть влиятельная роль, то и группа эта по необходимости приобретает буржуазный характeр. Если же роль эта мало влиятельна, то и группа, включающая в себя буржуазию, лишь в незначительной степени пропитается классовым духом буржуазии.

Но и в этом случае мы еще не получим права называть группу мещанства внеклассовой группой. Если одною из составных ее частей является буржуазный класс, то другими ее составными частями могут явиться только какие-нибудь другие классы или слои. Ведь это же ясно, как день. А если ясно, то спрашивается: какие же классы или слои? Г. Иванов-Разумник хранит на этот счет самое упорное глубокое молчание. Но молчание — не довод.

В обществе, разделенном на классы, всякая общественная группа по необходимости имеет классовый характер, хотя, в зависимости от обстоятельств, этот ее характер и не всегда получает яркое выражение. Но тот, кто хочет писать историю общественной мысли, должен уметь понять его даже и тогда, когда он остается бледным и неясно выраженным. В противном случае ему придется только mit Worten kramen, по известному выражению Мефистофеля.

Я взял для примера современную Францию, как страну, где метла великой революции вымела за порог общественного здания весь сор сословного строя. И я прошу еще раз г. Иванова-Разумника ответить мне: имеют ли какой-нибудь классовый характер те группы, которые, вместе с буржуазией, входят в этой стране в собирательную группу мещанства? Если — да, то какой именно; а если — нет, то почему не имеют. И что это значит?

Я буду с нетерпением ждать ответа, а в ожидании его я останусь при том твердом убеждении, что в нынешней Франции печать буржуазии лежит на всех других общественных классах и группах, за исключением пролетариата, да и то лишь постольку, поскольку этот последний сознательно, — или хотя бы бессознательно, — восстает против буржуазной гегемонии.

Г. Иванов-Разумник не любит пускаться в социологические рассуждения; он предпочитает оставаться в области этики. Это, конечно, его дело. Но посмотрим, насколько богаты содержанием те выводы, к которым приходит он в этой области.

«Определяя возможно широко сущность этического мещанства, — говорит он, — мы скажем, что мещанство, это — узость, плоскость и безличность, — узость формы, плоскость содержания и безличность духа; иначе говоря, не имея определенного содержания, мещанство характеризуется своим вполне определенным отношением к какому бы то ни было содержанию: самое глубокое оно делает самым плоским, самое широкое — самым узким, резко-индивидуальное и яркое — безличным и тусклым…

«Мещанство, это — трафаретность, символ веры мещанства, и его заветное стремление, это — „быть, как все“; мещанство, как группа, есть поэтому та сплоченная посредственность (conglomerated mediocrity по цитированному Герценом выражению Милля), которая всегда и всюду составляла толпу, доминирующую в жизни…» (I, 15—16).

Итак, «мещанство, это — трафаретность». Поэтому антимещанство должно быть не чем иным, как антитрафаретностью, а история русской общественной мысли оказывается борьбой антитрафаретности с трафаретностью. Это поистине новый (чуждый всякой «трафаретности») и глубокий взгляд на исторические судьбы «бедной русской мысли»!.

«Понятие мещанства неизмеримо шире» понятия буржуазии. Мы уже знаем, что это ясно разве только для людей, смотрящих на историю с точки зрения борьбы антитрафаретности с трафаретностью, а менее глубокомысленные люди наталкиваются здесь на непреодолимые для них трудности. Но допустим, что эти трудности превзойдены; допустим, что г. Иванов-Разумник уже объяснил нам, — чего он, правда, еще не сделал да, пожалуй, и никогда не сделает, — в каком отношении стоит, например, французская буржуазия к другим общественным группам, вместе с нею составляющим во Франции, как и во всех буржуазных странах, несравненно более широкую «группу мещанства». Предположив, что мучившие нас трудности превзойдены, мы, как это само собой понятно, испытываем значительное облегчение. Но очень скоро нами опять овладевает мучительное беспокойство.

Говоря о борьбе с «литературным мещанством», наш автор упоминает, между прочим, о так называемой мещанской драме (I, 47). Но что такое «мещанская драма», чем она была в свое время? Формой литературного выражения борьбы буржуазии со старым порядком, или, — чтобы употребить выражение г. Иванова-Разумника, — формой борьбы буржуазии с литературной трафаретностью. Выходит, стало быть, что было такое время, когда буржуазия не являлась составною частью группы мещанства, а стояла вне ее и боролась с нею. Буржуазия против мещанства — таково было положение дел во Франции не далее, как в половине XVIII века. Вот это-то положение меня и смущает. И всякий должен будет признать, что это — крайне парадоксальное, положение. Когда Герцен кидал в мещанство острые стрелы своего сарказма, он, очевидно, и не подозревал возможности подобного исторического парадокса. А вот мы с г. Ивановым-Разумником его открыли. Почему же это нам так повезло? Да очень просто! Герцен смотрел на «этическое мещанство», как на плод известных общественных отношений, как на известный фазис в истории западной буржуазии. «Этическое мещанство» представлялось ему духовным свойством буржуазии времен упадка. Потому-то он и мог сочувственно говорить о других фазисах ее развития, о тех эпохах, когда на исторической сцене появлялись «Рафаэли и Буонаротти, Вольтеры и Руссо, Гете и Шиллеры, Дантоны и Мирабо». И по той же самой, весьма понятной, причине он не считал мещанства свойственным ни средневековому рыцарству, ни русскому крестьянству. Но мы с г. Ивановым-Разумником ушли «вперед» от Герцена. Мы покинули точку зрения социологии и превратили мещанство, это свойство буржуазного класса, в вечную «этическую» категорию. И совершив с ним эту операцию, мы уже не удивляемся, наблюдая борьбу мещанской драмы с мещанством, майора Ковалева со своим собственным носом, буржуазии со своей собственной «духовной сущностью». О, мы далеко «опередили» Герцена!

Мещанство, это — трафаретность; антимещанство, это — антитрафаретность. Мы имеем две категории, которые в самом деле могут быть названы вечными, а, стало быть, также «внесословными» и «внеклассовыми». Но эти вечные, «внесословные и внеклассовые» категории тождественны с категориями старого и нового. Защитники старого с полным правом могут быть названы представителями трафаретности, а новаторы — ее врагами. Вся история есть борьба нового со старым; если бы всегда существовало одно старое, то не было бы и истории. Это неоспоримо. Но эта неоспоримая истина еще более тоща, чем самая тощая из коров, приснившихся фараону. И она, как нельзя более, «трафаретна». Она ни на один шаг не подвигает нас к пониманию хода общественного развития. Понимает это развитие не тот, кто открывает в нем борьбу нового со старым, а тот, кто умеет объяснить себе, откуда взялось старое (которое тоже ведь было когда-то новым); почему оно не удовлетворяет в данное время новаторов; чем обусловливается ход, и от чего зависит исход борьбы новаторов с консерваторами. Вот в чем дело! А чтобы справиться с этой задачей, необходимо перейти на почву социологии. Всякая данная философия истории лишь постольку и имела теоретическую ценность, поскольку она переходила на эту почву, поскольку ей удавалось определить социологический эквивалент тех или других «этических» явлений. К тому времени, когда Герцен писал свои блестящие страницы о западноевропейском мещанстве, в этом направлении сделано было уже довольно много.

И недаром он прошел незаменимую школу классической немецкой философии: он понимал, что мещанство не падает с неба и не существует от века, а создается мещанскими условиями общественной жизни. Потому блестящие страницы, посвященные им мещанству, до сих пор сохранили значение серьезного — хотя далеко не всегда полного и безошибочного — анализа западноевропейской духовной жизни. А г. Иванов-Разумник ушел от Герцена «вперед»… в область бессодержательных абстракций, и потому теоретическое значение его «Истории русской общественной мысли» уже теперь — пусть он простит мне резкое суждение — совершенно ничтожно.

V

Г. Иванов-Разумник, вероятно, возразит мне, что он смотрит на ход развития русской общественной мысли не с точки зрения борьбы старого с новым, а с точки зрения борьбы индивидуализма с мещанством. И он будет по-своему прав, но заметьте: прав только по-своему, т. е. неправ. Носительницей принципа индивидуализма является у него интеллигенция. А что она такое? На этот вопрос он сам отвечает: «интеллигенция есть этически антимещанская, социологически внесословная, внеклассовая, преемственная группа, характеризуемая творчеством новых форм и идеалов» (I, 16, курсив подлинника).

Разве это не то же самое, что я сказал?

Правда, — и на это, разумеется, будет сильно напирать г. Иванов-Разумник, — интеллигенция характеризуется у него не только творчеством новых форм и идеалов, но также «и активным проведением их в жизнь в направлении к физическому и умственному, общественному и личному освобождению личности» (там же, курсив опять в подлиннике).

Это добавление, наверно, кажется ему существенным; но он жестоко ошибается: оно не только не поправляет дела, а еще больше портит его.

В лучшем случае оно показывает только то, что наш историк не ограничивается констатированием борьбы нового со старым, но также и определяет, в чем это новое состоит, т. е. каковы те идеалы, за которые борются новаторы. Допустим, что определение, даваемое им, ясно и точно, хотя я и не совсем понимаю, что значит «личное освобождение личности». Но ведь вопрос-то вовсе не в том, каковы идеалы новаторов, а в том, каков их социологический эквивалент, т. е. откуда они взялись, почему возникли они на данной ступени общественного развития.

Это самый важный вопрос всякой серьезной философии истории общественной мысли, а именно он-то и пропадает, и непременно должен пропасть из виду у всех тех, которые захотят держаться точки зрения г. Иванова-Разумника.

До какой степени это так, покажет весьма простой пример. Русская интеллигенция, в самом деле, много занималась разработкой всякого рода вопросов, относящихся к «личности», но на это была весьма определенная общественная причина: наш «индивидуализм» явился, как реакция против закрепощения всего и всех в московском и петербургском периодах нашей истории. Так как по неразвитости наших общественных отношений представителем этой реакции не мог явиться какой-нибудь общественный класс (или сословие), то она, естественно, приняла «групповой», т. е. «внесословный и внеклассовый характер». Это хорошо понимал еще Герцен, хотя он — вследствие логической ошибки, которая собственно и позволила ему стать «родоначальником народничества», — видел в этом не беду нашу, а наше преимущество перед западными народами. Но у г. Иванова-Разумника наш «индивидуализм, порожденный нашей великой исторической бедою, нашей страшной экономической отсталостью, получает, подобно мещанству, значение вечной категории и потому не рассматривается при свете социологии, который один только и может обнаружить его слабые стороны, делавшие его разновидностью утопизма, до тех пор, пока он не начал — в последнее время — превращаться в нечто несравненно худшее и совсем непривлекательное».

Другой пример. У нашего автора мещанством является как тот мелкобуржуазный дух, от которого Герцена тошнило на Западе, так и тот дух казармы, — барабанной цивилизации, как выражается где-то богатый на эпитеты Герцен, — который характеризовал у нас эпоху Николая I. Это далеко не одно и то же, но у г. Иванова-Разумника мещанство имеет «нумeнальный смысл» и, следовательно, уже не обусловливается обстоятельствами времени и места, феноменами общественной жизни, проходящей через различные фазы развития.

Я сказал — и этого, конечно, не опровергнут никакие «индивидуалисты», — что в обществе, разделенном на классы, стремления новаторов, как и консерваторов, всегда определяются отношениями классов. В капиталистическом обществе новым является тот идеал, сущность которого состоит в устранении всякого классового господства, или, выражаясь отвлеченнее, в устранении эксплуатации человека человеком, или, выражаясь еще отвлеченнее, в «общественном освобождении личности». Почему этот идеал разрабатывается именно в капиталистическом обществе на известных ступенях его развития, это опять объясняется взаимными отношениями классов в названном обществе, но, раз возникнув в капиталистических странах Запада, этот идеал ввезен был и в отсталую, еще не капиталистическую тогда Россию: освободительные идеи издавна ввозятся к нам с Запада вместе со всем, «чем для прихоти обильной торгует Лондон щепетильный». А раз попав в отсталую, еще не капиталистическую Россию, он по необходимости, — именно потому, что Россия являлась отсталой страной, в которой новейшие классовые отношения были еще в зародыше, — он по необходимости принял наиболее отвлеченный вид, т. е. был формулирован, как «общественное освобождение личности». В этом своем отвлеченном виде он попал, наконец, в голову г. Иванова-Разумника, который, в качестве «личности», знакомой с философской терминологией, немедленно придал ему «нуменальный смысл». Но как бы мы ни назвали розу, она не лишится своего запаха, и какое бы имя ни придумал наш «историк» для самого передового и самого светлого изо всех нынешних общественных идеалов, этот идеал все-таки не лишится своего метрического свидетельства. Для всех, сколько-нибудь понимающих дело, он останется идеалом, порожденным известными классовыми отношениями, а кто станет утверждать, что он происходит от неизвестных «нуменальных», родителей, что он появился на свет божий на каком-то «внесословном и внеклассовом» пустыре, тот покажет одно из двух: или то, что он ничего не знает об этом деле, пли же то, что он имеет какие-нибудь посторонние поводы для искажения истины.

Г. Иванов-Разумник утверждает, что в состав интеллигенции могут входить люди самых различных общественных положений. Это, в самом деле, так, но что же из этого? Мирабо и Сийес были аристократами, но это не помешало им стать идеологами третьего сословия. Маркс, Энгельс и Лассаль были буржуазного происхождения, но это не помешало им стать идеологами пролетариата. Говоря о французских мелкобуржуазных идеологах 1848 г., Маркс очень хорошо замечает: «не следует воображать, будто представители демократизма (буржуазного. Г. П.) сами поголовно принадлежат к классу мелких лавочников или обожают их. По своему образованию и по своему личному положению они могут отстоять от лавочников, как небо от земли. Их делает представителями мелкого мещанства лишь то обстоятельство, что умственно, теоретически они не заходят дальше тех пределов, за которые в жизни мещанство не переходит практически… Таково, вообще, то отношение, в которое становятся политические и литературные представители какого-нибудь класса к этому классу».

VI

Мы видим: вторая часть того определения, которое г. Иванов-Разумник дает интеллигенции, получает некоторый смысл единственно благодаря тому, что в нее проникает — хотя и в бледном, обескровленном, отвлеченном виде — содержание идеала, родившегося на конкретной почве классовых отношений. А это значит, что она приобретает некоторый смысл лишь в той мере, в какой ею отвергается точка зрения г. Иванова-Разумника. Потому-то я и говорю, что она не поправляет дела, а только портит его.

Далее. Если наш историк не ошибся, указывая нам, в чем заключалась «ошибка» Герцена; если эта ошибка действительно состояла в том, что «антимещанства» он искал в классовой и сословной группе, между тем как его нужно искать только в группе интеллигенции, потому что «сословие и класс — всегда толпа, масса серого цвета, с серединными идеалами, стремлениями, взглядами», то ясно, что масса всегда останется пропитанной мещанством. А так как освобождение «личности» предполагает «прежде всего» ее освобождение от мещанства, то ясно, как божий день, что тот идеал, за который боролась и борется, по словам г. Иванова-Разумника, русская интеллигенция, для массы недостижим, т. е. ясно, как божий день, что это — идеал, до которого могут — по народному выражению — достукаться только избранные люди, цвет нации, «отдельные более или менее ярко окрашенные индивидуальности из всех классов и сословий». Иначе сказать, это — идеал, достижимый лишь для некиих «внесословных и внеклассовых» свepхчeловeков. Еще иначе: идеал г. Иванова-Разумника при ближайшем рассмотрении оказывается… своей собственною противоположностью. Стало быть, я собственно не имел права сказать, что в этот идеал проникло содержание самого передового западноевропейского идеала, взращенного западноевропейской классовой борьбою. Где там! Для г. Иванова-Разумника этот последний слишком «трафаретен».