Всероссийское разорение

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ III

под редакцией

Д. РЯЗАНОВА

Всероссийское разорение

(«Соц.-Дем.», кн. IV)

В России голод. Широким, все уничтожающим потоком разлилось бедствие по лицу русской земли, захватив огромную полосу от Вятки до Акмолинской области, от Крымского полуострова до Тобольска. От так называемого на официальном языке недорода хлебов пострадали губернии: Нижегородская, Симбирская, Саратовская, Пензенская, Тульская, Казанская, Самарская, Оренбургская, Тамбовская, Рязанская, Воронежская, Вятская, Уфимская, Курская, Орловская, Костромская, Астраханская, Пермская, Херсонская, Харьковская, Тобольская, Таврическая, части Черниговской и Московской и области Уральская и Акмолинская. Не известно с точностью население этой обширной полосы; по некоторым расчетам оно доходит до 40 милл., т. е. превышает население всей Франции. Русское правительство очень заботится о том, чтобы газеты не волновали читающую публику слишком мрачными известиями из пострадавших местностей: за одну опечатку в телеграмме, касавшейся продовольственного вопроса, «Русские Ведомости» получили второе предостережение. Но истина, хотя и прикрытая цензурной рогожкою, пробирается, однако, на свет божий, производя потрясающее впечатление на всех тех, в ком не окончательно одервенели нервы. «Известия о голоде с каждым днем становятся все тревожнее, — говорил только что названный орган еще в No от 17 октября текущего года. — Газеты постоянно приносят новые страшные подробности, печатают раздирающие душу письма о бедствиях, испытываемых населением в неурожайных местностях. За исключением немногих скептиков, стремящихся отвести глаза от печальных картин, все согласны в том, что беда, постигшая нашу страну в этом году, громадна и беспримерна в летописях последних десятилетий. Всего печальнее то обстоятельство, что в большинстве местностей, постигнутых бедствием, неурожай коснулся всех родов возделываемых растений и что полный недобор хлеба совпал с отсутствием корма для скота».

Мы увидим ниже, до какой степени слова «Русских Ведомостей» далеки от преувеличения. Теперь же, немногими примерами, напомним читателю положение дел в различных уголках голодающей полосы.

«В последнем заседании самарского епархиального комитета доложено, между прочим, письмо священника села Андреевки, Бузулукского уезда. Письмо — совершенно простое, бесхитростное, не красноречивое, но оно в нескольких строках рисует картину ужасного бедствия, — народного голода.

«По словам священника, во вверенном ему приходе голод уже достиг крайних пределов. В августе население питалось остатками от скудного урожая и кое-какими заработками. В начале сентября распродали за бесценок домашний скот, чтобы прокормиться. С половины сентября — есть буквально нечего. Изнуренные голодом люди, с утра до вечера, бродят из дома в дом, выпрашивая милостыню, и возвращаются к своим семействам с пустыми сумами: милостыни уже никто не подает.

«Около недели, — пишет священник, — ко мне ежедневно приходят голодные, преимущественно же — женщины и дети, чтобы высказать свое отчаяние, причем сильно и подолгу плачут» («Новости», 15 октября).

А вот что пишет в редакцию «Нового Времени» госпожа Е. Половцова из Рязанской губернии:

«Милостивый государь. Хотя в настоящее время и организовано несколько центров, куда стекаются пожертвования, тем не менее, как свидетельница ужасных бедствий, разразившихся над нашим Скопинским уездом, вследствие полного неурожая, решаюсь обратиться ко всем тем, кто в состоянии отозваться на чужое горе.

«Голод — это чудовище, неумолимое, страшное, надвигается на нас все ближе и сильнее и жертвам его некуда бежать, некуда спрятаться.

«Едят лебеду вместо хлеба, но и лебеда уже к концу, а впереди почти год, страшный, голодный, холодный. Ни картофеля, ни капусты, ни огурцов; скотину кормить нечем, топить тоже нечем, нет ни мякины, ни соломы, даже побираться идти некуда, — пришлось бы просить у таких же бедняков, которые ничего не могут дать.

«Положение безвыходное.

«В довершение ужаса — пожары: сотни семейств остаются под открытым небом, голодные, без пристанища. „Лучше смерть“, говорят многие…»

О другом уезде, Епифановском, той же губернии г. П. Миртьенов рассказывал в ноябре истекающего года, что лебеда сделалась там главным питательным продуктом.

«…Заваривают кипятком один пуд лебеды, — получается что-то вроде грязи, с тяжелым запахом, — потом высыпают туда муки и пекут хлебы. Получается хлеб землистого цвета, с неприятным, тяжелым запахом; говорят, если поесть этого хлеба теплым, то совершенно очумеешь; собаки и кошки его не едят, а куры от него дохнут; ребята же от такого хлеба долго ревут и часто, наплакавшись, засыпают голодными. Но и этого хлеба станет не больше, как на одну неделю; плохо и грудным: они напрасно теребят пустые уже груди измученных и горем и такой пищей матерей; плач и стоны такого ребенка преследовали меня в вагоне почти без перерыва от Богородицка до Москвы; мать везла его в воспитательный дом».

Из Екатеринбурга, Пермской губ., в «Неделю» сообщают:

«Массы крестьян из деревень, в лохмотьях или совсем без покрова, все чаще и чаще начинают являться на улицах нашего города, прося христа ради хлеба. Ночь они проводят в „ночлежном“, где помещения на 200 человек, а их там набивается более 1.000. Понятно, что от этого развиваются болезни и смертность, так что ночлежный представляет и больницу, и мертвецкую. Администрация ограничивается пока тем, что понемногу спускает эту массу обратно в опустелые деревни; но это меры, очевидно, временные, потому что деревни представляют ужасные картины: скота нет, домашность и одежда распродана или заложена, дома большею частью заколочены. Если какой народ и сидит в деревне, то это доедающие последние крохи и ждущие, пока перемрут ребята, чтобы освободиться и идти в город. В город приходят положительно по нескольку дней не евши. Вот характерный случай в селе Покровском, в 80 верстах от Екатеринбурга: мать четверых ребят пришла к священнику исповедоваться и на духу говорит, что она думает зарезать ребят, так как не может видеть, как они умрут с голоду. Священник собрал кое-что и пошел накормить их, но было уже поздно: после того, как они поели, начались конвульсии и трое тут же умерли. Хлеб страшно вздорожал и достать его трудно».

Вот что происходит, вернее сказать, происходило, еще в истекшем сентябре, в Тульской губернии:

«В редакцию местной газеты „Орловский Вестник“ доставлены образцы „хлеба“, который едят крестьяне Новосильского уезда, Тульской губ. Состав этого хлеба следующий: жмыхи, лебеда, подсев, т. е. то, что остается от просевания ржи перед молотьбою, иначе говоря, земля с наихудшими, наимельчайшими зернами ржи, да еще с разною непитательною дрянью, и самую меньшую часть составляет ржаная мука; стало быть, голод в Новосильском уезде самый внушительный, когда там крестьяне принуждены есть такой „хлеб“. Вероятно, хотя подлинно и неизвестно, такой же хлеб едят и в нашей — Орловской — губернии, в уездах, прилегающих к Новосильскому, в Ливенском, Елецком; это я заключаю из того, что уезды эти были ничуть не в лучшем положении, чем Новосильский: в этих уездах уже давно ели знаменательную „болтушку“ из разных трав…» («Новое Время», от 29 сентября 1891)

В Вольском уезде, Саратовской губернии, «не уродилось ни хлеба, ни кормов; заработков нет; денежные и хлебные запасы истощились; нищенство день ото дня развивается все более, а предстоящая зима сулит некоторым местностям уезда голодовку, какой население не испытывало и в тяжелом 1880 г.» («Р. В.» № 304). Из Балашовского уезда, той же губернии, идут подобные же известия. Там уже осенью истекшего года были случаи, когда люди не ели по нескольку дней.

«Московские Ведомости» напечатали письмо г. Шишова от 11 октября, под заглавием: «Какой едят хлеб в Симбирской губ.». «Сегодня мною посланы вам образцы хлеба, которым питаются в большинстве сел и деревень в уездах Курмышском, Алатырском и Ардатовском, — говорит г. Шишов. — Нужда здесь страшная, люди едят то, что отказываются есть животные. Хлеб, который я вам посылаю, приготовляется из лебеды с примесью мякины и небольшого количества ржи; отвратительный на вкус, горький, и притом сыроватый, так как не пропекается вполне, он составляет единственную пищу и старого и малого в семье; получить другого неоткуда, посылать за милостыней — бесполезно, ибо ввиду грядущей нужды отказывают в подаянии и те, кто теперь пока еще имеет кой-какие запасы; невыносимо тяжело смотреть на детей, питающихся подобным хлебом».

«Грозная туча уже собралась над уездом и готова разразиться голодом повсеместным и почти поголовным, — писали в „Русские Ведомости“ в половине октября из Шадринского уезда, Пермской губернии. — Уже и теперь 77.000 жителей питаются хлебом из сорных трав с незначительной примесью ржи. Домашний скот, избалованный добрым сеном, отвертывается от этого хлеба, а люди едят и благодарят бога, у кого есть запас сорной травы на завтрашний день. Но и урожай сорных трав не был значительным. Недалеко то время, когда не останется ничего. Даже и теперь обычное явление, что люди по два и по три дня остаются без всякой пищи, а что будет дальше — страшно подумать. Мы, местные жители, с замиранием сердца ждем этого страшного бедствия»…

В Нижегородской губернии крестьяне, получив ссуду для посева озимого хлеба, во многих местах не могли выехать на пашню: обессиленные голодом, они уже неспособны были к работе.

С наступлением зимы к недостатку хлеба присоединился недостаток топлива, к бедствиям голода — бедствия холода. Неудивительно, что совокупность таких условий вызвала огромную заболеваемость в среде крестьянства. Голодный тиф уже начал свою страшную работу…

Пораженные неурожаем местности еще в недавнее время представляли собою самую плодородную часть России. Недостаток хлеба в этих местностях означает недостаток и дороговизну его в других частях империи, всегда нуждавшихся в привозном хлебе.

Наша крупная и мелкая промышленность поддерживается пока еще главным образом внутренним сбытом. Читатель понимает, какова может быть покупательная сила голодного или полуголодного крестьянства. Кустарные и фабрично-заводские изделия, от кумача до сельскохозяйственных орудий, лишаются сбыта; кустари бедствуют; крупные предприниматели «работают» неполные часы или совсем закрывают фабрики, нередки и случаи банкротства между ними; масса рабочих лишается занятий в ту самую минуту, когда, при дороговизне хлеба, она в них наиболее нуждается. Уже с осени в газетах появились самые печальные известия о положении рабочих в центральном промышленном округе и на Урале. Зимою оно, без всякого сомнения, еще более ухудшится.

Таким образом, бедствие пораженной неурожаем огромной полосы принимает размеры всероссийского бедствия.

Но и это еще не все. Хотя, по словам правительственных чиновников, в голодающих местностях были приняты все меры для своевременного обсеменения озимых полей, но огромная площадь земель осталась незасеянной. В Нолинском уезде, Вятской губ., по сведениям земских начальников, не засеяно 30 % озимых полей; «из других источников известно, что значительные площади остались незасеянными в Яранском, Уржумском и Малмыжском уездах» («Новое Время», 5 октября). Подобные же вести приходят с разных концов Поволжья. На юге, по словам корреспондента «Русских Ведомостей», озимые посевы повсюду находятся «в самом печальном положении… В южных уездах Херсонской губ. засеяна одна только седьмая часть той площади, которая обыкновенно засевается под озими». Изо всего этого следует, что в этих местностях надо ожидать голодовки и в будущем году. А в довершение всего оказывается, что озимые всходы плохи даже в тех местностях России, в которых урожай нынешнего года был не ниже среднего. Всероссийское бедствие грозит превратиться во всероссийское разорение.

Что же сделано до сих пор для избежания этого разорения? Какие меры принимает правительство? Как показывают себя органы местного самоуправления? Что думает «общество»? Что говорит печать?

Остановимся прежде всего на различных проявлениях нашего общественного мнения и нашей общественной самодеятельности.

«Вспоминая агитацию в обществе и печати во время архангельской и самарской голодовок шестидесятых и семидесятых годов, шумно взывавших к энергической помощи голодающим, — говорится в августовской книжке „Русского Вестника“, — и сравнивая тогдашнее тревожное настроение и торопливость властей с нынешним сдержанным тоном печати и деловым образом действий как высших правительственных, так и общественных учреждений, невольно вдумываешься в происшедшую перемену. Двадцать лет тому назад били тревогу по поводу народного бедствия, словно без барабанного боя оно осталось бы незамеченным, учреждали своего рода комитеты „общественного спасения“, будто и государственной казны, и наличной исполнительной власти было недостаточно для облегчения участи нуждающихся в каком-нибудь десятке уездов. Теперь недород хлебов поразил более десяти губерний, и никому не приходит в голову мысль о непосильности для государства борьбы с голодом в пострадавших от неурожая местностях… Печать исполняет свою обязанность, спокойно обсуждая меры необходимой помощи; земства, получив от государства широкий кредит, деятельно закупают продовольствие и посевное зерно, грузы коих уже плывут по разным направлениям. Все это делается без шума и треска, без воплей и стенаний сытых корреспондентов; сами нуждающиеся терпеливо ждут помощи…».

Итак, по мнению реакционного журнала, общество и печать ведут себя теперь гораздо лучше, чем вели они себя в подобных случаях 20—25 лет тому назад. Это очень большая честь — заслужить похвалу «Русского Вестника»; весь вопрос в том, насколько она может считаться заслуженной?

Читатель знает, что похвальный лист обществу и печати выдан был реакционным журналом в августе 1891 г. Что писали около этого времени о голоде наши «передовые» журналы и газеты?

Заглянем во внутреннее обозрение июльской книжки «Русской Мысли»: «Относительно неурожая, — читаем мы там, — можно еще надеяться, что более полные сведения уменьшат первое представление о его размерах. Урожай, по-видимому, обещает быть не ниже среднего в губерниях северных, западных, кавказских, привислинских, а отчасти и в губерниях центрального промышленного района. Сверх того, состояние яровых хлебов оказалось удовлетворительным даже в некоторых местностях, входящих в черту неурожая. Но полоса, охваченная неурожаем, весьма обширна… Вздорожание хлеба приписывается в значительной степени спекуляции. Но такая спекуляция, которая рассчитывала бы на искусственное поднятие цены, вследствие одного скупа его, могла бы иметь значение только в течение какого-нибудь месяца, т. е. до жатвы. Если же спекуляция состоит в том, что уже теперь возвышается цена хлеба в расчете на то, что урожай, по своей недостаточности, ее не понизит, то против такой спекуляции можно действовать только ее же путем, т. е. покупая хлеб в губерниях, где цены в настоящее время ниже, для составления запасов в местностях, где цены высоки, с открытием затем из земских и казенных складов продажи по пониженной цене и по определенному количеству в одни руки. — Некоторые газеты уже заговорили было о наложении пошлины на отпускной хлеб и даже о временном воспрещении вывоза. Но действительное положение дела, кажется, не оправдывает столь крутых мер, которые, вдобавок, повели бы к разорению сельского хозяйства. Есть иные меры для отвращения нужды, которые могут быть вполне достаточными, если только будут проведены без откладывания: удешевление провоза в нуждающиеся губернии хлеба, назначенного на продовольствие населения и обсеменение полей, ссуды и пособия из общего экономического капитала по ходатайству земств и согласно с собранными ими сведениями, покупка земствами хлеба в местностях более урожайных, образование складов и, в случае дальнейшего вздорожания, мест дешевой продажи хлеба и т. д. Не мало можно сделать и на те 11 миллионов руб. продовольственного капитала, которые состоят налицо, но само собою разумеется, что эта сумма не составит предела для пожертвований государства в случае необходимости… Высшие правительственные органы чутко отнеслись к делу предупреждения хлебного кризиса»…

Дело ясно: что касается «Русской Мысли», то реакционный орган был прав. В лице «передового» «толстого» журнала печать «спокойно обсуждала меры необходимой помощи»; даже более того, она старалась образумить людей, склонявшихся к «шуму и треску»; она доказывала, что дело обстоит лучше, чем это кажется на первый взгляд; она не одобряла запрещения вывоза хлеба на том основании, что подобная мера может повредить интересам «сельского хозяйства», т. е. интересам господ-помещиков. Она с верой, надеждой и любовью указывала на «чуткость» правительства. Словом, она вполне заслужила похвалу, которой «Русский Вестник» осчастливил общество и печать за их примерное спокойствие и доверие ко власти верховной, от бога установленной.

А что сказать о «Русских Ведомостях»? Не заметно ли было с их стороны какой-либо крамолы? Избави бог! В то время, к которому относится похвальный отзыв «Русского Вестника», передовая московская газета вообще не считала нужным пугать общественное мнение страшным призраком голода. Она долго держалась того убеждения, что дело обойдется без запрещения вывоза за границу. Но когда принята была эта, будто бы «крутая» и «вредная» для сельского хозяйства мера, «Русск. Вед.» и тут не возроптали. Они поспешили успокоить сельских хозяев. «Правительство прибегло к этому средству содействия нуждающемуся населению лишь после тщательного исследования хлебных запасов от урожаев прежних лет, — уверяла она, — и притом в такое время, когда уже выяснились результаты жатвы текущего года. Запрещение заграничного экспорта хлеба последовало, стало быть, при наличности достаточных сведений о вероятном снабжении внутренних рынков рожью, и эти данные, как мы указывали еще при возбуждении первых толков в печати о тех или иных запретительных мерах по отношению к нашей внешней хлебной торговле (и что за язык!? неужели нельзя писать иначе!), имеют определяющее значение при решении подобных вопросов» (№ 209, 1 августа 1891 г.). Правда, «Русские Ведомости» не могли удержаться от тяжелого вздоха по поводу несимпатичного им правительственного распоряжения. «Закрывая европейскую границу для ржи и ржаной муки… нельзя, разумеется, отрицать, — прибавила она, — что прекращение вывоза сопряжено с значительными неудобствами в сфере сложившихся торгово-промышленных отношений». В последующих NoNo редакция не упустила случая воспроизвести все те отзывы русской и иностранной печати, которые подтверждали ее опасения. Но этим все и ограничилось. Благовоспитанная газета не изменила свойственного ей тона умеренности и аккуратности.

Так держались самые влиятельные и самые «передовые» органы «легальной» интеллигенции. Впоследствии им как будто стыдно сделалось столь похвального поведения. «Русская Мысль» нашла, что "лучше бы обществу и печати пересуетиться, нежели отстать на 2—3 месяца в деле помощи голодающим, лучше бы давно уже «шумно взывать к энергической помощи» и «тревожиться», нежели предаваться «спокойствию», рекомендованному «Русск. Вестником» (Ноябрь, Библиографический отдел, стр. 516—517). Это совершенно справедливо. Но почему общество и печать склонились именно к спокойствию, а не к энергическому образу действий? «Общество до такой степени приучено не суетиться, не соваться первому со своими мнениями и деятельностью, пока его не спросят, — отвечает „Русская Мысль“, — и так ко многому вопиющему привыкло сравнительно с прошлым относиться спокойно, что в начале казалось даже, что оно совсем безучастно относится и к страшному появлению голода». Вот оно что! Мамка зашибла этих почтенных людей, и с тех пор от них, действительно, немножко отдает… «спокойствием». Виновата мамка, приставленная к ним историей, а сами они решительно ни в чем не виноваты.

В настоящее время, по мнению «Русской Мысли», «почти ни одна черта идиллической картины „Русского Вестника“ не соответствует более действительности», теперь язык печати уже гораздо энергичнее, а общество уже не безучастно к судьбе голодающих. Но что же собственно слышим мы теперь от русской печати? Что находим мы хотя бы в той же «Русской Мысли», в той же самой книжке, из которой мы заимствовали вышеприведенные строки? Внутреннее обозрение этой книжки рисует современное положение дел очень яркими красками: «Настала зима — зима голодного года. Сколько неизреченных страданий для многих миллионов людей вмещают в себе эти три слова! Нет нужды дожидаться тех картин, какие станут рисовать, по местном, частным своим наблюдениям, корреспонденты. Нет необходимости и в особой силе воображения для того, чтобы представить себе вперед, в живых образах ту грозную действительность, какая должна соответствовать словам — голодная зима. Теперь не осталось уже ни единого дня срока для споров о размерах нужды, о лучшей организации пособий и т. д. Все сословия, все население государства, в силу первейшего долга, связующего граждан одной страны, должны соединиться в одной мысли. Самым решительным образом, всеми способами, какие только доступны для каждого из нас в отдельности, для теснейших кружков и целых обществ, мы должны вступить в борьбу с народным бедствием». По мнению господина обозревателя, для серьезной помощи голодающим нужно никак не меньше 292,5 милл. руб. (а в июле ему казалось, что «не мало можно сделать и на 11 милл. руб. продовольственного капитала!»); цифра эта очень велика (т. е. не 11 милл., а 292,5), но правительство сумеет достать необходимые средства; «как ни велик размер бедствия, он не таков, чтобы даже силою одних только средств, находящихся в распоряжении казначейства и добываемых путем кредита, оно не могло быть прекращено». Г. обозреватель не спрашивает себя, захотят ли прекращать бедствие те люди, в руках которых находится государственное казначейство. По-видимому, он не допускает даже возможности сомнения в доброй воле царского правительства. «Итак, нет причины отчаиваться и опускать руки, — восклицает он; — пусть только пойдут широким руслом частные пожертвования — и наиболее острый кризис без особого труда будет осилен». Частные пожертвования! — в этих двух словах выражается вся программа деятельности, указываемая обществу нашим «передовым» журналом. Мы увидим, насколько может быть удовлетворительна подобная программа.

Как бы, однако, ни была она неудовлетворительна, нельзя сомневаться в том, что предлагающие ее люди искренно желают теперь помочь голодающему народу. Это очень «спокойные» и очень недальновидные, но все-таки честные люди. Они представляют собою во всяком случае лучшую, хотя и наименее влиятельную, наиболее запуганную часть нашего «общества». Другие части общества гораздо менее их заботятся об интересах голодающих, а вернее сказать — они вовсе не заботятся о них. Тако-во, например, «всероссийское купечество». От «частных пожертвований» оно, правда, не отказывается, но, давая одной рукой, оно другою старается залезть в тот самый народный карман, в котором замечаются теперь самые недвусмысленные признаки полнейшего оскудения. Нижегородский ярмарочный комитет ходатайствовал перед министерством финансов об установлении вывозной пошлины на хлопчатобумажные изделия. Подобные пошлины необходимы будто бы в интересах рабочих, которым «предстоит перебиваться чем бог послал при нынешней дороговизне хлеба» и при сокращении производства вследствие неурожая. Подобная заботливость гг. предпринимателей об их рабочих «руках» встретила довольно справедливую оценку на страницах «Русского Вестника». «Кому что, а нашим мануфактуристам подавай новые льготы, гарантии, раскошеливайся казна! — с негодованием восклицает реакционный журнал. — И сколько великодушия и патриотизма в этой угрозе выгнать в голодный год и в зимнюю пору на улицу десятки тысяч рабочих! Пусть-де эти несчастные с их семьями „перебиваются чем бог пошлет“. Вот истинно торгашеский цинизм, откровенный до наглости и жестокости, до отрицания всякой человечности!» Но благородное негодование на цинизм торгашей не мешает «Русскому Вестнику» требовать всякого рода «льгот» для гг. землевладельцев. По его словам, «окончательно разорять „помещичьи имения“ в неурожайные годы нежелательно, прежде всего, в интересах обеспечения народного продовольствия; даже слабые помещичьи хозяйства в состоянии помогать нуждающимся крестьянам, давая им работу». А чтобы предупредить «окончательное разорение» помещиков, им надо предоставить кредит для улучшений в способах возделывания земли и отсрочить взнос государственного земского сбора, а также и платежи дворянскому банку. И это в то время, когда крестьянский банк в неурожайных местностях ни мало не стесняется продавать земли неисправных должников. Нечего сказать, дворянский цинизм ни мало не уступает «торгашескому».

Движимое чувством сострадания к голодающим, московское дворянство в экстренном собрании 23-го октября постановило пожертвовать в их пользу 25 тыс. руб. Это очень немного, совсем ничего, если принять во внимание доходы московского дворянства, богатейшего в России. Но что ж бы вы думали? И эти жалкие 25.000 руб. способны были растревожить дворянскую алчность. Г. Бланк возбудил в «Московских Ведомостях» вопрос о том, кого следует подразумевать под словами: нуждающееся население — всех ли вообще жителей империи без исключения или одних только крестьян. В ответ на этот, чрезвычайно «своевременный» вопрос, г. Семенкович предложил отдать пожертвованные московским дворянством 25.000 руб. нуждающимся семьям дворян. Свое великодушное предложение г. Семенкович подкреплял чрезвычайно чувствительными жалобами на бездействие дворянства, которое, по его мнению, не обнаруживает достаточной жадности в деле расхищения сумм, пожертвованных в пользу голодающих". «Руки опускаются — голосил г. Семенкович — когда видишь, что не только люди сами не хотят делать ничего для себя и в защиту от нападающих со всех сторон врагов, но даже не хотят воспользоваться тем, что им предоставляется законом».

Но все это было бы еще ничего. Пусть бы старались вырвать кусок хлеба изо рта голодных крестьян эти люди, возросшие и выхоленные на бесчеловечной эксплуатации крестьянства! Пусть бы жадничали они, не нарушая, однако, заповеди: «Не послушествуй на друга твоего свидетельства ложна». Пусть бы только не клеветали они на бедствующее крестьянство. Но, к сожалению, и от клеветы не могло удержаться доблестное российское дворянство! Знаменитый представитель его, чувствительный поэт Фет вздумал уверять, что крестьянство бедствует единственно только по своей лености и склонности к пьянству. В подтверждение своей мысли он привел несколько «фактов», которые тотчас же были опровергнуты печатью. Мы не знаем, насколько гнусная ложь и беззастенчивая клевета мирятся с эстетикой г. Фета, но мы должны привести в его защиту одно смягчающее обстоятельство: в его лице дворянство судило по себе, оно мерило крестьян на аршин своих собственных, дворянских склонностей к беспутному мотовству и пьянству. В неурожайном 1847 году, когда правительство выдавало ссуды помещикам для продовольствия их крепостных «душ», обнаружилось, что «помещики, получая в ссуду деньги для продовольствия крестьян, употребляли их на свои надобности. В одном продовольственном комитете заемщики только переходили из присутствия в другую комнату, и там многие проигрывали в карты деньги, выданные им совсем для другого употребления». Спустя четыре года, начальник Смоленской губернии, вспоминая поведение дворян в 1847 году, говорил, что "невозвратное зло последовало от раздачи правительством ссуд деньгами, ибо соблазн к получению денег действует сильно на всех помещиков, находящихся и не находящихся в нужде, и многие помещики, получив деньги, не употребляли их для той цели, для которой получили, или давали только часть, оставляя крестьян своих в бедствии. Первый случай (т. е. соблазн к получению денег) подтвердился и в настоящее время (1851 г.). По губернии распространились слухи, что правительство ассигновало сумму для раздачи помещикам «а закупку хлеба для продовольствия их крестьян; многие из помещиков приехали в город просить денег; когда же узнали, что в продовольственной комиссии лишь составляется одно предположение об оказании пособия не деньгами, а хлебом, то желающие уже не являлись».

«Русская Мысль» не замедлила оттенить противоречие, в которое попадает орган наших реакционеров при оценке домогательств «торгашей» с одной стороны и помещиков — с другой.

И она, разумеется, хорошо сделала, оттенив это противоречие. Беда лишь в том, что когда «Русская Мысль», высказываясь против запрещения вывоза ржи, ссылалась на интересы сельского хозяйства, она отстаивала в сущности выгоды того же класса, о котором хлопочет «Русский Вестник». Разумеется, она поступала так безо всякой злой воли, просто по недоразумению. Употребляя выражения г. Протопопова, можно сказать, что в требованиях гг. фабрикантов и помещиков заметен ум, но не заметно благородства; в требованиях же нашей передовой печати замечается бездна благородства, но… не хватает кое-чего другого.

Перейдем теперь к земствам. Насколько усердно и насколько удачно содействовали они облегчению народной беды?

Увы! Наша «земская смышляевщина» (как выражался когда-то г. Мордовцев) в лучших случаях оказалась не чем иным, как земской обломовщиной. Начать с того, что земские «лутчие люди» не имели мужества взглянуть беде прямо в глаза и настоятельно потребовать от правительства серьезной помощи. Они предпочли другой прием. Они всеми способами стали «сокращать едоков», уменьшать — разумеется лишь на бумаге — число крестьян, нуждающихся в продовольственной ссуде. Так, например, казанское экстренное земское собрание исключило из числа «едоков» всех лиц рабочего возраста от 18 до 55 лет и малолетних до 5-ти-летнего возраста. Выдавать решено им по 30 фун. хлеба в месяц на каждого едока. Обсеменение рассчитано им на 75 процентов общей площади яровых полей.

Николаевское земство, Самарской губ., распределило семенную ссуду во ревизским душам. А так как многие сельские общины давно уже переделили землю по наличным душам, то им и пришлось предпринять новый передел семенной ссуды. На каждую наличную душу досталось не более 1 пуда 5 фунтов. На продовольствие многие общества получили по 8 фун. ржи на едока.

Новоузенское земство выдавало ссуду на надельные дворы, занимающиеся хозяйством; все же бесхозяйные дворы лишены были ссуды, а таких в уезде оказалось налицо 9.182 двора или 18,4 процента общего числа дворов в уезде. «Земское собрание постановило всех таких бесхозяйных, вдов, сирот, посторонних лиц и мещан, проживающих в селениях, продовольствовать на средства общества из остатков от полученных ссуд». Между тем, одних только мещан (из бывших помещичьих крестьян) и бесхозяйных дворов числится в губернии 41.833 двора, да в посторонних дворах проживает 19.202 дв., следовательно, для прокормления одного только этого населения в течение года потребуется до 2 милл. пудов хлеба («Р. В.»).

Крестьянам Самарской губернии, купившим в собственность землю при помощи крестьянского банка, как землевладельцам, земства совершенно отказали в выдаче ссуды. В то же время этим «землевладельцам» грозит продажа с молотка их недвижимого имущества ввиду того, что они не могли уплатить своего долга банку.

В Шадринском уезде, Пермской губернии, по сведениям «Каз. Лист.», земство решило выдавать на обсеменение ссуды только тем крестьянам, которые сеяли е недавнем прошлом и у которых уцелел хозяйственный инвентарь. Тамошние «пролетарии» сильно «возбуждены» этим решением. Названная газета склонна, по-видимому, приписывать их «возбуждение» влиянию кулаков, которые пользуются будто бы этим «возбуждением бедноты, чтобы направлять ее против лиц, почему-либо пришедшихся им не по вкусу». Но, спрашивается, — неужели недовольство «пролетариев» не может найти другого, более серьезного объяснения? Ведь земские сборы наверное взыскивались с земель «бедноты» не менее усердно, чем с земель любезных земским деятелям хозяйственных мужичков. Почему же земство отказывается теперь помочь бедноте, т. е. именно тем людям, которые более всего нуждаются в помощи? Потому ли, что беднота давно уже перестала обрабатывать свои поля? Но это могло происходить потому, что они находили более выгодным пропитываться какими-нибудь посторонними заработками, чем ковырять малодоходную землю; теперь же, когда заработков нет и когда на будущий год можно ожидать нового неурожая, т. е. еще большего усиления бесхлебья, беднота решила попробовать счастья «около земли». Какое право имело земство отказать им в поддержке? Права на это у него не было никакого, но очевидно, что шадринское земство, подобно многим другим земствам, " своих попечениях о крестьянстве руководствуется известным принципом: если ты имеешь много, то тебе еще дадут, если же мало, то и это очень малое возьмут.

Тульское губернское земство сам губернатор находит, по словам корреспондента «Новостей», «в некоторых случаях даже слишком осторожным» (понятно, что речь идет о «случаях» помощи голодающим, и что земская «осторожность» выражается в сокращении размеров этой помощи).

Вообще, по словам «Русских Ведомостей», губернские земства, «не желая слишком обременять себя (!) тягостью продовольственного долга, еще до представления высшему правительству своих ходатайств, значительно, иногда в три, четыре раза урезывали оценки уездных земств». Но все это было бы еще только полбеды. О настоящей же беде говорят нижеследующие факты:

«В некоторых волостях Новоузенского уезда было роздано на обсеменение овинное зерно, т. е. мертвое, обреченное погребению в земле, а не нарождению колоса. На протесты местных обывателей последовали опровержения двух гласных, закупивших мертвое зерно, и земского начальника. В протестах обывателей, между прочим, было указано на опыт крестьянина Покровской слободы, В. Я. Сергиенко — посеять 100 зерен мертвого хлеба, после чего получилось всего 2 отростка… Крестьян спасли не гласные и не земский начальник, а местным же крестьяне, обменивавшие мертвое зерно на живое.

Из Николаевского уезда той же губернии помещик Протопопов писал в «Русск. Ведом.» (15 сентября): "Крестьяне составили в свое время приговоры о выдаче им пособия на обсеменение за круговой их порукой. На основании этих приговоров, сельские писаря составляли списки нуждающихся, по которым уполномоченные крестьяне получили хлеб. Тут обнаружилось какое-то странное недоразумение. Так, крестьяне села Подъема …к удивлению своему узнали, что их уполномоченным выдано на некоторых самых бедных домохозяев по одному или по два пуда, между тем как люди зажиточные, даже торговцы, вовсе не производящие посева, получили, кто десять, а кто двенадцать пудов… Одному из крестьян села Подъема приходилось, ввиду неправильности распределения пособий, получить всего 1 пуд. Он отказался и с отчаяния хотел зарезаться косой. И лишь частная помощь выручила его (конечно, на короткое время). Пишущему эти строки пришлось «го видеть: он шел, еле передвигая ноги, нервно теребя лохмотья зипуна; лицо у него было потемневшее, исхудалое; он и четверо детей его уже несколько дней не ели хлеба»… Как видите, и здесь тот же принцип: если ты имеешь много, то тебе еще дадут, если же мало, то и это очень малое не возьмут лишь по невозможности взять его, и уже во всяком случае предоставят тебя всем бедствиям голода и нищеты.

В том же уезде на продовольствие крестьянам в сентябре было выдано только по 10 фун. хлеба на нерабочего человека (рабочим не давали ничего), а в октябре по 20. «Отчаяние овладело крестьянами» — говорит г. Протопопов. Еще бы нет!

В селе Абашеве (Самарского уезда) отпущено на октябрь 62 пуда ржи (на 699 едоков), к которым опять-таки относятся только лица нерабочего возраста). «Это составляет по 3½ фунта на едока в месяц или по 14½ золотников в день».