О задачах социалистов в борьбе с голодом в России

О задачах социалистов в борьбе с голодом в России (Изд. «Библ. Совр. Соц.», Женева, 1892 г.) (Письма к молодым товарищам).

Письмо первое. Причины голода

« второе. Вероятные последствия голода

« третье. Наши задачи

О задачах социалистов в борьбе с голодом в России.

ПИСЬМО ПЕРВОЕ. Причины голода.

La carestia russa non e solo il risultato di un cattivo raccolto, essa e una parte della immensa rivoluzione sociale che la Russia ha compiuto dopo la guerra di Crimea.

Фридрих Энгельс. (La carestia in Russia, «Critica sociale» 1 aprile 1892).

Дорогие товарищи!

Вам известно современное положение дел в нашей стране. Вы знаете, что почти половина европейской и часть азиатской России поражены ужасным бедствием, таким бедствием, подобного которому мы напрасно стали бы искать в новой истории западной Европы. Только в варварских деспотиях варварской Азии возможны те потрясающие явления, которые во множестве совершаются теперь в нашем отечестве. Голодный тиф, голодная смерть, самоубийство от голода, убийство близких людей с целью избавить их от невыносимых мучений, а в лучшем случае, полное экономическое разорение — вот что выпало теперь на долю и без того уже совсем не избалованных судьбою крестьян, бедных городских мещан и рабочих. При виде этого страшного положения чувство ответственности перед родиной пробуждается даже в таких сердцах, которые никогда еще не сочувствовали народному горю; сознание гражданских обязанностей закрадывается даже в такие головы, вся политическая мудрость которых исчерпывалась правилом: бога бойся, царя почитай. Тем энергичнее должны исполнять свою обязанность мы, социалисты, давно уже открывшие глаза на бедственное положение народа и объявившие решительную, беспощадную войну всем его эксплуататорам.

Теперь, при уходе за больными жертвами голода, ежедневно рискуют своею жизнью даже такие люди, на которых мы привыкли смотреть с некоторым пренебрежением, как на сторонников маленьких социальных («законных») полуреформ, мирных деятелей, напрасно старающихся вычерпать чайной ложечкой глубокое безбрежное море народных страданий. Эти мирные — и, по правде сказать, очень нелогичные — люди бесстрашно исполняют свой долг, как они его понимают. Неужели мы останемся позади них? Неужели наша энергия и наше самоотвержение не удесятерятся в виду настоятельных требований переживаемого нами исторического момента? Если так, то надо наперед помириться с тою мыслью, что отныне русские социалисты-революционеры не будут иметь нравственного права называть себя самыми неустрашимыми, самыми деятельными защитниками народных интересов.

Но я уверен, товарищи, что так не будет, что так не может быть. Русская социалистическая партия останется достойной своего славного прошлого, и если теперь цивилизованный мир с сочувствием следит за самоотверженною деятельностью наших легальных «добровольцев», то недалеко время, когда он с восторгом станет рукоплескать нелегальным добровольцам, ополчившимся на борьбу с общественными причинами голода в России.

Что голод вызван чисто общественными причинами, это ясно, как, день, в этом согласны между собою люди самых различных, даже прямо, противоположных направлений. Я привел в эпиграфе мнение знаменитого социалиста и революционера Энгельса, который говорит, что нынешнее бедствие есть часть «огромной социальной революции, пережитой Россией со времени Крымской войны». Ниже мне придется ссылаться на «Московские Ведомости», и вы увидите, что этот влиятельнейший орган наших реакционеров ищет причин голода в общем и несомненном расстройстве русского крестьянского хозяйства. Таким образом, с этой стороны серьезные споры невозможны. Разногласия начинаются лишь там, где заходит речь о помощи голодающим и об устранении причин, вызвавших кризис. В этом случае каждая партия смотрит на вопрос со своей особой точки зрения и потому естественно приходит к особому решению.

В глазах «охранителей» мы, социалисты-революционеры, являемся, в лучшем случае, самыми легкомысленными фантазерами. Наши программы кажутся им совершенно нелепыми, наши стремления — совершенно неосуществимыми. А между тем, при менее пристрастном отношении к делу, они легко могли бы убедиться, что последователи современного научного социализма чужды всяких утопий и что каждый параграф в их программе, каждый шаг в их деятельности основывается на внимательном изучении действительности. В России, как и во всем цивилизованном мире, современные социалисты основываются на научном исследовании общественной жизни и только на научном исследовании. Они изучают ход исторического развития и, ничего не измышляя, ничего не прибавляя от себя, они берут его за исходную точку своих стремлений, которые, в свою очередь, представляют собою лишь сознательное выражение бессознательного, слепого исторического процесса.

В этом сила современных социалистов. Руководимые светом науки, строгой, беспристрастной науки, которая не щадит никаких, даже самых дорогих людям предрассудков и не боится никаких, даже, по-видимому, самых безотрадных выводов, они твердо идут вперед, презрительно смеясь над бесчисленными ошибками своих ослепленных противников и заранее зная, что им, и только им, достанется победа.

Внимательное, научное изучение общественных явлений требует много спокойствия и, если угодно, даже холодного бесстрастия. Но зато только оно может создать прочную основу для страстной деятельности самоотверженного политического борца, только оно способно предохранить его от разочарований, только оно может выработать таких революционеров, которые не упадут духом от частных неудач и не смутятся временными успехами врагов. Короче, только оно, только оно одно создает несокрушимых и непобедимых деятелей, революционеров и по логике и по чувству.

Вот почему даже теперь, в тяжелую годину народного бедствия, когда так трудно рассуждать спокойно и когда, наоборот, так легко отдаться первому впечатлению, даже теперь, говорю я, мы должны остаться верные духу современного научного исследования и ставить себе, в борьбе с голодом, лишь такие задачи, которые не заключают ничего несбыточного и ничего фантастического. Теперь, как и всегда, мы, подходя к вопросу, должны отказаться от всяких предвзятых мнений и рассматривать действительность, как она есть и какою она становится. Не логика должна служить у нас чувству, а, наоборот, чувство должно следовать указаниям логики. Только при этом условии оно не рискует попасть на ложную дорогу.

Я сказал, что стремления современных социалистов представляют собою лишь сознательное выражение бессознательного, слепого исторического процесса. Если это справедливо вообще, то должно быть справедливо и в нашем частном случае. Другими словами, стремления русских социалистов в борьбе с бедствием, поразившим русский народ, должны и могут быть лишь сознательным выражением бессознательного процесса, называемого историческим развитием России.

Само собою разумеется, что мы будем рассматривать этот процесс лишь с той его стороны, которая имеет отношение к интересующему нас вопросу. Так, например, нам нет никакой надобности касаться здесь истории русской литературы, или русской науки, или русской так называемой православной церкви. Нас интересует здесь экономическая сторона вопроса, и мы имеем право ограничиться ею. Итак, мы должны узнать, каковы были те экономические причины, историческое действие которых привело к нынешнему голоду в России. Определив эти причины, мы без труда увидим, какие средства необходимы для борьбы с бедствием.

Излишне прибавлять, что речь пойдет у нас только о главнейших, о коренных причинах голода. Второстепенные и третьестепенные частности, вполне уместные в специальном историческом трактате, только увеличили бы безо всякой нужды объем нашего исследования.

Нам придется начать издалека, а именно, нам нужно кинуть по крайней мере беглый взгляд на историческое отношение нашего государства к нашему народу, точнее, — к непривилегированной «податной» части народа.

Вам известно, конечно, каково было это отношение.

С незапамятных времен все государственное здание покоилось у нас на худой, изможденной, но тем не менее чрезвычайно выносливой спине податного населения, т. е. преимущественно крестьянства. Государство издавна закрепостило крестьянина с весьма простой и понятной целью его эксплуатации. Вводя и усиливая крепостную зависимость крестьян по отношению к помещикам, государство лишь передавало «служилым людям» свои владельческие права над землепашцами. Без сомнения, никакое государство не может существовать иначе, как на счет производителей, от которых оно получает — или отбирает — средства, необходимые для отправления своих многообразных функций. Но никогда и нигде государство не брало у производителей так много, как брало и берет оно в России. Это объясняется, конечно не личными свойствами ее правителей, а суровой экономической необходимостью.

Дело в том, что благодаря соседству с западной Европой русский крестьянин, экономическая отсталость которого могла бы сравниться разве с отсталостью азиатского крестьянина, вынужден был поддерживать сбоим трудом очень сложную и очень дорогостоящую государственную машину. Его расходы на поддержание этой машины были гораздо больше соответственных расходов азиатского крестьянина. Уже со времен Грозного русский земледелец стонет под тяжестью государства, которое разоряет его «пуще, чем турки и татары». Смутное время было неудачной — и притом, при тогдашних обстоятельствах, заранее осужденной на неудачу — попыткой народа сбросить с своих плеч все сильнее и сильнее давившее на них государственное бремя. Реформа Петра Великого в особенности увеличила это бремя. Со времен Петра Россия представляла собой такую страну, в которой на фундаменте производительных сил, не превосходивших сил самых отсталых земледельческих стран Востока, покоилось государство, стоившее дороже западноевропейских государств, т. е. государств, сложившихся в гораздо более богатых странах. Поэтому уже со времен Петра русское государство было относительно самым дорогим, а русский крестьянин, безусловно, самым бедным крестьянином в мире.

Когда русский солдат, этот оторванный от сохи и одетый в мундир крестьянин, попал во время войны в Болгарию, он с величайшим удивлением увидел, что несчастный, замученный нехристями болгарин живет несравненно лучше него, «свободного» земледельца православного государства. И это совершенно понятно: варварская Турция никогда не сумела бы так чисто обобрать крестьянина, как обирает его европеизированная русская бюрократия.

Что касается земледельцев западной Европы, то как ни кричат у нас, например, об ирландской бедности, несомненно, однако, что никогда ирландцы не в состоянии были бы вынести того, что выносят русские крестьяне. Сами охранители прекрасно сознают, что бедность нашего крестьянина есть нечто исключительное и совершенно беспримерное. Иногда такое сознание выражается у них в чрезвычайно наивной форме. В конце февраля нынешнего года в «Московских Ведомостях» появилась интересная заметка под названием «Правда об русском народе». В заметке шла речь о предисловии известной госпожи Новиковой к только что вышедшей тогда книге Гарри де-Уинда «Siberia as it is» («Сибирь, какова она есть»). Высказанные госпожой Новиковой взгляды удостоились величайшего одобрения со стороны реакционной газеты. «Московские Ведомости» с радостью приветствовали «этот голос, напоминающий англичанам то простое, но существенно важное обстоятельство, которое не вмещается в головах наших нигилизированных философов, а именно, что для оценки всего отклоняющегося от нормы нужно знать и помнить реальную норму данной страны или народа, а не делать сравнений условий качественно различных». Но к чему же сводится указанное г-жой Новиковой «простое, но существенно важное обстоятельство»? Вот что сообщает об этом орган охранителей.

«Россия, — говорит г-жа Новикова, — это страна стоицизма, укрепленного христианством. Это в конце концов не плохая школа для формирования характера, но школа суровая. Наша деревенская жизнь полна самоотвержения, тяжкого труда, лишений. В иных отношениях жизнь нашего крестьянина так сурова, что мы, люди высших классов, не способны были бы ее вынести. Как тесно и темно его жилище, как бедна его ежедневная пища! И, однако, люди, ведущие эту жизнь, в общем имеют вид крепкий, довольный. Они весело шутят и после долгого трудового дня, с зари до заката, возвращаются домой с плясками и песнями.

«Понятие о комфорте здесь, слава Богу, мало развито. И потому у нас тюрьма, по-видимому, очень суровая, оказывается даже чересчур комфортабельною. Эта простота и суровость жизни легко может ввести в заблуждение иностранца при посещении им неурожайных местностей. Видя обстановку грубую, европеец, особенно не слыхавший о голоде, легко припишет ее нужде, тогда как она может быть такою же, как в год полного благосостояния» («М. В.» № 57).

Из этого высокопарно-лицемерного вздора видно, что, по признанию самих охранителей, государство оставляет крестьянину лишь «песни и пляски» и что даже в годы «полного благосостояния» этот несчастный живет при такой обстановке, которая может показаться европейцу результатом острого стихийного бедствия. Трудно найти лучшее свидетельство в пользу справедливости того, что я сказал о положении нашего земледельца!

Девятнадцатое февраля 1861 г., положивши конец помещичьей власти, сделало крестьян свободными только по имени. В действительности оно лишь перенесло в другое место центр тяжести крепостной зависимости бывших помещичьих крестьян: из крепостных по отношению к «барину», к «пану», они стали крепостными по отношению к казне. Под весьма благовидным предлогом обеспечения их быта «освобожденным» крестьянам были навязаны земельные наделы, за которые взыскивается выкуп, значительно превосходящий их стоимость. Не заплатив этого выкупа, крестьянин не мог оставить свою землю. Он остался привязанным к ней, и как плохо приходилось ему подчас на привязи, показывает следующий характерный случай, имевший место в 1874 г. в Великолуцком уезде.

На крестьянах названного уезда накопилось тогда очень много недоимок. Правительство нашло нужным послать особую комиссию для исследования причин этого явления. Комиссия нашла, что ни в одной деревне у крестьян не хватало хлеба для собственного продовольствия; что крестьянские поля оставались почти без удобрения, потому, что количество скота у них постоянно уменьшалось; что крестьяне нередко платили с отведенной им негодной земли по 2 руб. с десятины, тогда как при вольном найме за нее нельзя было бы получить и 50 к. и т. п. «Под влиянием всех этих условий несколько деревень согласились не вносить в казну выкупных платежей, а другие самовольно уменьшили их на половину». Разумеется, правительственная комиссия вознегодовала. Вот как описывал корреспондент ее объяснения с неблагодарными крестьянами.

«Представьте себе, приезжает комиссия в одну деревню 2-го участка, не платившую выкупных платежей с начала шестидесятых годов. Сзывают крестьян. «Почему не платите?» — Да не за что; земля дурная. — «Ах, братцы, — увещевает мировой посредник, — да ведь вы сами же согласились платить вместо 8 руб. 3; значит, земля стоит же 3-х рублей; отчего же вы их-то не вносите?» — Нет, видим, теперь, что и трех рублей не стоит; не из чего их платить. Чиновник от министерства вспылил: «Ах вы такие-сякие, да как вы смеете это говорить. Вы думаете, это вам даром пройдет: нет, от вас землю отберут». — А и бери себе ее на здоровье, коли тебе нужна, а нам ее не надо, равнодушно отвечают ему крестьяне. — «Не только землю отберут, продолжает чиновник, но вас самих в арестантские роты сошлют; вы должны будете там отработать все, что задолжали правительству: не дарить же оно вам станет». — В арестантские роты? А и в арестантские роты нешто; по крайности там кормят и одевают; хоть с голоду не околеешь; пущай себе и в арестантские роты, а платить все же не из чего. — «Каковы варвары! — говорил мне чиновник, — даже свободой не дорожат…».

Этот случай прекрасно характеризует ту лицемерную комедию, которую многие добрые, но наивные люди до сих пор называют освобождением русских крестьян с землею. Непомерно высокие платежи за землю, местами совершенно никуда негодную, или розги и арестантские роты — вот тот единственный выбор, который предоставило «свободному» крестьянину будто бы народолюбивое правительство Александра Н. И вы только что видели, товарищи, что «освобожденный» крестьянин иногда вынужден был выбирать именно розги и арестантские роты.

Но это еще не все. «Освободив крестьян с землею», правительство поспешило увеличить налоги. В 1861 г. доходы государственного казначейства простирались до 411.584.000 руб.; через десять лет они дошли уже до 508.187.600 руб., а по росписи на 1891 г. они уже превосходили внушительную цифру 900 миллионов рублей.

Абсолютная величина налогов, платимых каждым данным народом сама по себе, как известно, еще ровно ничего не показывает. Все дело в том, как относятся налоги к платежным силам населения; если эти силы не велики, то даже незначительные сами по себе налоги могут очень вредно отзываться на народном хозяйстве; и, наоборот, даже очень значительные сами по себе налоги могут быть взимаемы без вреда для хозяйства плательщиков, поставленных в благоприятные экономические условия. Со времен «освобождения» экономическое положение русского крестьянина очень значительно изменилось к худшему. Отсюда следует, что налоги, взимаемые с каждой крестьянской «души», стали бы относительно тяжелее даже в том случае, если бы абсолютная величина их осталась неизменной. Но так как на самом деле они росли с удивительным постоянством и с поразительной быстротой, то окончательный результат не мог подлежать сомнению: струна, натягиваемая все туже и туже, должна была, наконец, лопнуть; все более и более обираемый крестьянин должен был, наконец, придти в такое положение, когда уже ни кутузка, ни розги не могут выбить из него ни копейки. «Эластичность платежной силы народа имеет свои пределы», — почтительнейше заметил однажды Грейг. Теперь эти пределы для многих местностей европейской России уже достигнуты.

Я сказал, что экономическое положение крестьян очень значительно изменилось к худшему со времени реформы 1861 года. Это известно всем и каждому. Но всмотримся внимательнее в ту связь, которую имеет это всем известное явление с нынешним голодом.

Припомните, товарищи, какие открытия сделала комиссия, отправленная правительством в 1874 году в Великолуцкий уезд для исследования причины накопления там недоимок: ни в одной деревне у крестьян не хватает хлеба для собственного продовольствия; количество крестьянского скота постоянно уменьшается, а вследствие этого крестьянские поля остаются почти без удобрения. Но каков же мог быть урожай на полях, остававшихся без удобрения? Ясно, что доходность земледелия должна была понижаться, а ее понижение, разоряя земледельцев, должно было, с своей стороны, причинять дальнейший упадок земледелия. Рано или поздно — и скорее рано, чем поздно — должно было наступить такое время, когда возделывать землю значило работать в убыток.

Обратите внимание на следующую таблицу, заимствованную г. Шараповым из земского сборника Новоузенского уезда и относящуюся ко всему среднему Поволжью:

1880 г. — неурожай.

1881, 1882, 1883 и 1884 гг. — урожай.

1885 г. — неурожай, саранча.

1886 г. — неурожай, почти голод.

1887 г. — травы хороши; рожь пропала; яровое ниже среднего.

1888 г. — то же; раздавали продовольствие.

1889 г. — травы плохи; рожь пропала; яровые ниже среднего.

1890 г. — урожай хлебов и трав плох.

1891 г. — полный неурожай всего.

Эта таблица показывает, что в Поволжских губерниях неурожай стал обычным явлением, а урожай представляет собою только счастливую случайность. Это, без преувеличения сказать, страшное положение. И оно не ограничивается Поволжьем. Вот, например, в Курской губ., по словам губернского земства, «почва до того истощилась, что уже не может давать сколько-нибудь хороших урожаев». В таком же или почти в таком же положении находятся, как мы увидим ниже, крестьянские земли по всей России. Но раз почва «уже не может давать сколько-нибудь хороших урожаев», — понятно, что неурожай становится совершенно естественным и неизбежным явлением.

Это не значит, конечно, что русская земля совсем отказывается кормить земледельца. Курское губернское земство утверждает, что «так как верхний слой земли сильно истощился, то только возделывание земли глубоко взрезывающим плугом в состоянии поднять урожай б губернии». Но может ли в конец обедневший крестьянин обзавестись плугом и необходимым при нем рабочим скотом? Очевидно — нет. Чтобы дать ему возможность сделать это, надо поставить его в другие, более благоприятные условия.

Приятно ссылаться на людей, которых никто не заподозрит в пристрастии к нашим воззрениям. Поэтому я с удовольствием обращаюсь еще раз к «Московским Ведомостям» (№ 42), в которых я нахожу следующие слова одного из опытных сельских хозяев:

«Нахожу неуместным распространяться здесь о результатах заведенных мною в полеводстве порядков, а ограничусь указанием на факт, в действительности которого имело случай убедиться земство через своих уполномоченных. В неурожайный в Смоленской губернии 1870 год я собрал на круг по 8 четвертей ржи с казенной десятины, когда мои соседи-крестьяне, не получившие даже посевных семян с озимого поля, покупали рожь на посев по 12 руб. за четверть. Овсяный клин в засушливое лето менее 10 четвертей с казенной десятины мне не давал, но были участки, где я собирал и больше».

Благодаря лучшему возделыванию, помещичья земля давала прекрасные для Смоленской губ. урожаи даже в годы, ознаменовавшиеся неурожаем на истощенных крестьянских землях. Но могут ли наши крестьяне практиковать на своих наделах улучшенные приемы земледелия?

«Это вопрос, на который способен ответить всякий, кто знаком с крестьянским земельным положением в России. Тут немыслимы ни весенний взмет пара, ни перепашка ржаного жнитва в августе. И то, и другое не может быть допущено деревней из-за нужды в пастбищах. Поневоле станешь держаться старых приемов в обработке земли и терпеть порождаемые ими неурожаи и бескормицу, которые, с ослаблением плодородия пахотных угодий, будут повторяться все чаще и чаще. Какого же ждать тут иного исхода, кроме упадка и полного расстройства предоставленных самим себе русских крестьянских хозяйств». («М. В.» № 42).

В последних словах сквозит уже намек на необходимость опеки над крестьянами. Мы еще увидим, к чему приводит крестьянина правительственная опека. Теперь же я прошу вас, товарищи, заметить, что и «охранители» понимают всю невозможность сколько-нибудь успешного земледелия при тех общественных условиях, в которые поставлен русский земледелец. Отметив это многозначительное обстоятельство, возвратимся к нашему предмету.

Мне могут заметить, что неурожай 1891 г. коснулся не одних только крестьянских земель, что от него пострадали также и более или менее привилегированные землевладельцы. А, между тем, эти люди не могут пожаловаться на податный гнет. Следовательно, помимо этого гнета, существует какая-то другая причина бедствия, причина настолько сильная, что неурожай объясняется ею, по крайней мере, на землях частных владельцев.

В ответ на это возражение я замечу, прежде всего, что во многих местах неурожай был в прошлом году, как крестьяне выражаются, пестрый: хлеб уродился на полях хорошо удобренных и хорошо возделанных и не уродился на захудалых нивах крестьянской бедноты. Тут уж несомненно действие именно той причины, на которую указывал цитированный «Моск. Вед.» сель-ский хозяин: отсутствие у крестьян всяких средств для сколько-нибудь удовлетворительной обработки полей. Но во многих случаях неурожай действительно распространился на все земли данной местности, без различия «званий и состояния» их владельцев. Чтобы объяснить это явление, надо припомнить, в каком положении находилось наше частновладельческое земледелие со времени реформы 1861 года.

«Поместное и частное землевладение, очень шаткое на Руси до Петра Великого, поддержанное крепостным правом в течение XVII столетия, потом временно и случайно усиленное пожалованиями императриц XVIII ст., с другой стороны, подрываемое порядком наследования и самовластными конфискациями и, наконец, расстроенное абсентеизмом крупных землевладельцев в царствование Александра и Николая, поместное владение, говорим мы, со времени освобождения крестьян, видимо склоняется к ликвидации, к распродаже недвижимых имуществ, к упразднению господских хозяйств и запашек. Землевладение, разумея под этим словом и право собственности, и право пользования, т. е. арендование, эксплуатацию земель, переходит от прежних помещиков дворянского происхождения к двум разрядам новых владельцев: а) промышленникам, торговцам, спекулянтам, скупающим или арендующим оптом большие имения, и б) к крестьянам, раскупающим или снимающим те же земли по мелким участкам. Об этом ходе поземельного нашего быта заявляется со всех краев России так единогласно и настойчиво, что мы признаем эту черту характеристикою современного нашего социально-аграрного положения».

Эти строки написаны были князем Васильчиковым еще в семидесятых годах, но время, протекшее с тех пор, только усилило указанное здесь экономическое движение: дворянство, как землевладельческий класс, еще дальше отступило на задний план и еще больше бывших помещичьих земель очутилось в руках купечества и всякого рода «спекулянтов», с одной стороны, и в руках крестьян — с другой. Что касается крестьян, то помещичьи земли переходили в их руки двумя путями: богатые крестьяне — наша сельская буржуазия — приобретали в собственность более или менее крупные участки; бедняки же, побуждаемые созданной актом 1861 г. ирландской теснотой, снижали на короткие сроки небольшие участки, при чем платили гг. помещикам чрезвычайно высокую ренту. Само собою понятно, что эти бедняки лишены были всякой экономической возможности завести на арендованных клочках сколько-нибудь улучшенное хозяйство. Они так же точно «ковыряли» арендованную землю, как «ковыряли» свои наделы. К этому надо прибавить, что во многих местах помещики, разлакомившись высокой рентой, не давали арендуемой крестьянами земле отдыхать под паром, и тем, разумеется, очень быстро ее истощали. Что же касается завладевших помещичьими землями «спекулянтов» всех родов, видов и разновидностей, то они — в тех местах, где они вели собственное хозяйство, а не ограничивались раздачей своей земли в аренду деревенской бедноте — придерживались таких хищнических приемов эксплуатации своих имений, что о рациональном земледелии в них не могло быть и речи. Князь Васильчиков объясняет это невежеством нашей буржуазии. Но подобное объяснение недостаточно, как показывают следующие его же собственные слова: «Привыкнув в спекулятивных своих предприятиях к быстрым, краткосрочным оборотам, преследуя и в хозяйственном своем управлении торговую систему извлечения наибольшей не-посредственной прибыли из затраченного капитала, купцы и евреи, концесси-онеры и строители железных дорог отличаются всеми достоинствами отважных предпринимателей, но и всеми недостатками дурных хозяев». Это уже ближе к истине. Но это еще не истина. Вопрос решается здесь указанием на привычку «спекулянтов» к быстрым оборотам, к извлечению высокой прибыли из затраченного капитала. Не трудно «привыкнуть» к хорошему барышу. Но ясно, что если «отважные предприниматели» имели экономическую возможность придерживаться своей «привычки», то, значит, были в общественной жизни такие условия, которые делали хищническую культуру более доходной, чем рациональное земледелие. Князь Васильчиков обходит молчанием эту сторону вопроса, а между тем от него-то и зависит его окончательное решение.

В последние тридцать лет русское правительство так усердно служило интересам торгово-промышленного капитала, что даже не очень «отважные» предприниматели очень быстро наживались. Земледелие не могло приносить таких высоких доходов, как торговля или промышленность. Неудивительно поэтому, что ни у кого не было охоты затрачивать капитал на сельскохозяйственные улучшения. И не только ни у кого не было охоты делать это, но явилось противоположное стремление: высасывать всеми возможными средствами капитал из сельскохозяйственных предприятий и превращать его, так сказать, в жидкое состояние с тем, чтобы потом искать счастья в торговле или в промышленности. В этом и заключается вся тайна сельскохозяйственной практики «купцов и евреев, концессионеров и строителей железных дорог».

Но, истощая землю, эти господа, разумеется, подрывали ее производительность. Неурожаи учащались в их имениях, как учащались они на землях раздавленного государством крестьянства. Постепенно приближался и, наконец, наступил день расчета. Ограбленная земля не в силах приносить доход своим «отважным» владельцам, как разоренный крестьянин не в силах поддерживать разорившее его государство.

Таким образом мы видим, что и в имениях привилегированных владельцев неурожай причинен был тем же самым истощением почвы, благодаря которому голодают теперь десятки миллионов. Разница лишь в путях, приведших к неурожаю крестьян и «спекулянтов». Спекулянты пришли к нему путем быстрого набивания кармана; крестьяне — путем постоянного, безостановочного оскудения.

Я не стану распространяться о таких, например, всем известных проявлениях хищничества, как истребление лесов, от которого пострадала вся Россия, т. е., следовательно, и люди совершенно в нем неповинные. Я обращу ваше внимание, товарищи, лишь на одно явление, проливающее новый свет на современное положение русского крестьянина.

Припомните, какое значение имеет для земледелия вывоз зерна из деревень на внутренние или иностранные рынки. Наука давно уже выяснила это. «Можно ли думать, — восклицал Либих, — что богатая, плодородная страна, ведущая деятельную торговлю, которая в течение десятилетий вывозит произведения ее почвы в виде скота и хлеба, останется плодородной даже в том случае, если торговля не возвращает ее почве, в виде удобрения, тех извлеченных из нее составных частей, которых не может возместить атмосфера! Не должна ли подобная страна придти в положение некогда богатой и плодородной Виргинии, в которой нельзя уже возделывать ни пшеницы, ни табаку?».

Все искусство земледелия сводится, по замечанию того же Либиха, к восстановлению в почве равновесия, нарушаемого питанием растений. Но если это так, то не трудно понять, какое влияние могло иметь на русское земледелие развитие товарного производства, окончательно вытеснившего у нас в последние тридцать лет старое натуральное хозяйство. Чем более развивалась внутренняя и внешняя торговля, тем больше хлеба вывозилось из деревни. В то время, когда крестьянин жил при условиях натурального хозяйства, на гумне у каждого мало-мальски зажиточного хозяина часто можно было найти старый, необмолоченный хлеб, сохранившийся от урожаев прежних лет. Теперь о подобных запасах крестьяне вспоминают, как о чем-то совершенно баснословном. Теперь хлеб есть товар, не долго залеживающийся в деревне. И несомненно, что потребление людьми и домашними животными хлеба и других сельскохозяйственных произведений очень значительно сократилось на месте их производства, вследствие развития торговли, давшей возможность быстро превращать в деньги каждую копну сена, каждый четверок хлеба, а иногда и каждый горшок молока. Замечу мимоходом, что только благодаря этому обстоятельству и правительство могло выжимать из мужика гораздо больше, чем выжимало оно в «доброе старое время» натурального хозяйства. Только благодаря чрезвычайно быстрому развитию товарного производства правительство могло, с грехом пополам, поддерживать свое грешное существование со времени севастопольского погрома. Но это же развитие вело за собою не менее быстрое истощение русской почвы. Рассуждая отвлеченно, можно сказать, что легко было пособить этому горю, так как стоило только восстановлять указанное Либихом химическое равновесие. Но в том-то и дело, что крестьяне, с каждым годом все более и более бедневшие, не имели необходимых для этого средств, а «спекулянты» предпочитали, как уже сказано, другие, более выгодные для них, затраты капиталов. Печальное предсказание Либиха сбылось, наконец, в России, как сбудется оно во всякой другой стране, поставленной в такие же условия: русская почва стала, наконец, бесплодной.

Чтобы оживить ее истощенные силы, чтобы восстановить нарушенное химическое равновесие, надо поставить русское земледелие в новые общественные условия, а это будет возможно только тогда, когда изменятся экономические отношения России.

ПИСЬМО ВТОРОЕ. Вероятные последствия голода.

Où il n'y a rien, le roi perd ses droits.

Некоторые из наших ученых усвоили странную манеру отзываться на животрепещущий теперь вопрос о голоде. Они усердно и обстоятельно подсчитывают, как часто и как сильно голодал русский крестьянин в «прошлые века». Такие «исследования» дают богатейший фактический материал для успокоительных рассуждений на тему: «да он же привык!» В самом деле, «в прошлые века» русский «мужичек» голодал часто и сильно, а вот помог же ему Господь дожить до нынешнего голода; стало быть, нечего отчаиваться: доживет и до… следующей голодовки. Это, бесспорно, очень отрадный вывод. Беда лишь в том, что он очень мало убедителен.

В «прошлые века» крестьянин жил совсем не при тех экономических условиях, при которых он живет в настоящее время.

В «прошлые века» он вел натуральное хозяйство, а теперь ведет хозяйство денежное.

В «прошлые века», при натуральном хозяйстве, у него оставались такие запасы хлеба, которые сильно облегчали ему борьбу с бедствием, и которых не оказалось у него в 1891 году.

В «прошлые века» русская почва была очень далека от того истощения, которое замечается в ней в настоящее время.

Да и сам крестьянин в «прошлые века» был, несмотря на все сыпавшиеся на него невзгоды, еще очень далек от полной экономической беспомощности, составляющей его характеристическую особенность в наши дни.

Следовательно, пример «прошлых веков» еще ровно ничего не доказывает по отношению к настоящему времени. В «прошлые века» голодовки вели за собой одни последствия, теперь ведут совершенно другие.

Если уже обращаться к «прошлым векам», то лучше всего сравнить положение французского крестьянина времен «старого порядка» с нынешним положением русского «мужичка».

«Опустошения, вносимые в крестьянскую среду переходом от натурального хозяйства к хозяйству денежному, которое представляет собою необходимое условие возникновения внутреннего рынка для промышленного капитала, классически изображены Буагильбером и Вобаном на примере Франции времени Людовика XIV. Но то, что происходило там, оказывается совершенными пустяками по сравнению с тем, что происходит в России. Здесь, во-первых, пропорции указанного явления втрое или вчетверо больше, а, вовторых, изменение условий производства… совершается несравненно быстрее и решительнее. Французский крестьянин медленно вовлекался в сферу влияния мануфактуры, русский — сразу попадает в водоворот крупной промышленности. Если мануфактура била крестьян кремневым ружьем, то крупная промышленность вооружается против них — новейшим магазинным».

Но разрушение старых экономических отношений России означает разложение той исторической почвы, на которой вырос и укрепился наш политический строй. И чем скорее совершается экономическая эволюция, тем быстрее близится время политического переворота.

Нанося последний удар старой экономии России, нынешнее бедствие является в то же время агонией царизма.

Что делает, что может сделать царизм в борьбе с голодом?

Вам известно, товарищи, что царское правительство старалось поддержать население пострадавших губерний выдачей ссуд на продовольствие и на обсеменение полей, а также и организацией «общественных работ». Всем известно, как мало соответствуют размеры правительственной помощи размерам народной нужды. Но я не буду останавливаться на этом. Я предположу, что правительство дало бедствующему народу не только все то, что оно могло дать, но также и все то, что надо было дать ему при нынешних трудных обстоятельствах. Другими словами, я предположу, что с этой стороны, со стороны количественной оценки его помощи народу, нам совершенно нельзя упрекнуть в чем бы то ни было правительство его величества. Но в то же время я попрошу вас обратить внимание на качественную сторону дела.

Потрудитесь вдуматься в смысл следующих фактов.

В феврале текущего года газеты напечатали следующий циркуляр курского губернатора г. фон-Валя ко «вверенным» ему земским начальникам: