Внутреннее обозрение

Г. В. ПЛЕХАНОВ

СОЧИНЕНИЯ

ТОМ III

под редакцией

Д. РЯЗАНОВА

Внутреннее обозрение.

(«Соц.-Дем.», кн. I)

" " II

(«Соц.-Дем.», кн. II)

" « III

(„Соц.-Дем.“, кн. III)

Внутреннее обозрение

„Вечная смена форм, вечное отвержение формы, порожденной известным содержанием или стремлением, вследствие усиления того же стремления, высшего развития того же содержания, — кто понял этот великий, вечный, повсеместный закон, кто приучился применять его ко всякому явлению, — о, как спокойно призывает он шансы, которыми смущаются другие!.. Он не жалеет ни о чем, отживающем свое время, и говорит: пусть будет, что будет, а будет в конце концов все-таки на нашей улице праздник!“

Н. Г. Чернышевский.

I.

Почти немедленно по воцарении Александра III охранительная печать торжественно уведомила читающую публику о том, что „правительство идет“. Это было очень странное известие, так как никто не подозревал, что русское правительство находилось до того времени в отсутствии. Но недоумение публики продолжалось недолго. Скоро все увидели, что под пришествием правительства охранители понимают пришествие крайней реакции. Казалось бы, что реакционными мерам трудно удивить русского человека. Наши самодержцы никогда не заходили далеко по пути либерализма. Несколько полулиберальных полуреформ, значение которых, и без того уже очень ограниченное, тотчас же суживалось разными добавлениями и прибавлениями, — вот все» на что решались русские монархи даже во время самых сильных увлечений своим либерализмом. При том же либеральный период их царствования продолжался обыкновенно недолго. Пошалив полуреформами, они скоро приходили в рассудок, остепенялись и по примеру «возлюбленных», «в Бозе почивших» предков своих принимались за решение истинной задачи русского царизма, которая заключается, как известно, в измышлении всякого рода «препон и препятствий». Наконец, много ли можно насчитать у нас даже и таких, хоть на короткое время увлекавшихся либерализмом, самодержцев? Раз, два, да и обчелся? Повторяем, русского человека трудно изумить реакционными подвигами. Но Александру III удалось сделать это трудное дело. С тех пор, как он сел на прародительский престол, русские люди только и делают, что изумляются. Каждый год, каждое полугодие, почти каждый месяц приносят с собой новую «контрреформу», и каждая новая контрреформа по своему реакционному направлению далеко оставляет за собой все предшествовавшие. Мы долго не кончили бы, если бы вздумали перечислять все реакционные подвиги Александра III. Достаточно сказать, что все царствование его отца считается им одной сплошной ошибкой, вся правительственная система Александра II кажется ему крайне неблагонамеренной, чуть ли не якобинской. Известно, что празднование двадцатипятилетия крестьянского освобождения было запрещено в России. Известно также, как ломаются теперь земские и судебные учреждения. Нежный, почтительный сын решился до конца истребить все сделанное «обожаемым родителем». И он ни перед чем не останавливается для достижения этой цели, он идет напролом, обнаруживая изобретательность, настойчивость и неусыпность щедринского «помпадура борьбы», Феденьки Кротикова. Мы переживаем теперь период реставрации николаевских порядков. Это и значит, на языке охранителей, что правительство пришло.

Переживаемая нами реставрация по отличительным свойствам своим похожа на все другие реставрации: много лицемерия, много шуму, много свирепости, часто бесцельной и бесполезной, много реакционной риторики и вместе с тем, — у всех сколько-нибудь проницательных сторонников реакции, — мало искренней веры в успех предпринятого дела. Сознание невозможности вернуть безвозвратно минувшее ставит обыкновенно гг. реставраторов в двойственное, противоречивое положение. Они «искореняют» отдельные личности, ломают учреждения, разрушают уже сложившиеся и окрепшие формы народной жизни, но часто даже и не пытаются остановить ее общего, глубокого течения, идущего совсем не туда, куда хотелось бы «придти» правительству. Мало того, течение это уносит их с собой и заставляет их собственными руками доканчивать разрушение той самой основы, на которой только и могли бы укрепиться дорогие им политические и социальные порядки. Поэтому никакие реставрации никогда и ничего надолго не реставрируют. Конечно, они делают много зла как отдельным лицам и сословиям, так и всей стране в ее целом. Упавшим духом друзьям прогресса кажется подчас, что ненавистная им старина воскресла с новыми силами. Но проходит некоторое время, — и здание старых порядков, «реставрированное» с таким трудом, шумом и гвалтом, разлетается как карточный домик, а на развалинах его водворяются новые общественные формы, в которые необходимо должно было вылиться историческое течение страны. Жизнь оказывается бесконечно сильнее полицейских распоряжений, и как ни мудрят над нею «охранители», она в конце концов обращает себе на пользу даже их реакционные «мероприятия».

Как ни усердно заняты своим делом помпадуры Александра III, но социальный строй России с каждым днем все более и более удаляется от их идеала. В глубине народной жизни происходит беспощадная и беспрерывная ломка старых порядков. Возникающие на их месте новые отношения частью еще не вполне оформились, однако общий характер этих отношений достаточно определился уже и в настоящее время. Достаточно ясно и то, что эти новые отношения находятся в полнейшем, непримиримом противоречии с стремлениями реакционеров.

Разрушение старых «устоев» народной жизни в значительной степени причиняется уже простым механическим давлением государства на общину. Об этом уже много было говорено в русской литературе, поэтому нет надобности входить в подробные объяснения на этот счет. Укажем лишь на одно относящееся сюда и очень характерное явление. Перед нами № 282 «Русских Ведомостей» за 1887 год. Мы находим там следующее известие: «Смоленская губерния. За последние годы здесь особенно часто стали встречаться случаи досрочного выкупа крестьянами своих наделов. Результаты таких операций уже начинают обозначаться довольно ясно. Теперь для всякого, даже не особенно наблюдательного, человека в деревне с первых же шагов заметно что-то неладное. Юхновский уезд, по числу выкупленных наделов, занимает первое место в губернии. До 1887 г., как видно из данных присутствия по крестьянским делам, 167 лицами выкуплено 760 наделов. В уездах же: Гжатском, до 1886 года, выкуплено 224 лицами 629 наделов, в Сычевском, к тому же времени, 174 лицами 498½ и в Вяземском 74 лицами только 222 надела. В остальных уездах число выкупов, к счастью, не так значительно. Замечательно то, что больший процент выкупленных наделов в нашей губернии приходится именно на уезды неплодородные, и потому малоземледельческие, где крестьяне большую часть года питаются хлебом, покупаемым на деньги, добытые в большинстве случаев сторонними заработками, на каковые и уходит почти поголовно все мужское население. (См. В.)». Как вы думаете, читатель, чем объясняется такое противоречивое явление: крестьяне землей очевидно не дорожат, питаются покупным хлебом и почти поголовно уходят на сторону, а между тем, торопятся выкупить свои наделы? Не правда ли, это очень странно? Было бы странно, если бы лежащие на крестьянских землях платежи не превышали их доходности. А теперь не только не странно, но как нельзя более естественно. Так как земля у нас во многих местностях не только не обеспечивает благосостояния крестьянина, но является для него источником всякого рода обременении, то неудивительно, что он старается разделаться с нею. Самым верным средством для этого является выкуп земли и ее отчуждение. И вот умножаются «досрочные выкупы наделов». Здесь представляется, по-видимому, новое противоречие: выкупают до срока земли — значит имеют деньги, а если имеют деньги, то кажется ясно, что малоземелье и высокие платежи не в конец еще подорвали благосостояние крестьянства, и что толки о крестьянском разорении неосновательны. Но и это противоречие разрешается очень простым образом. Из наблюдений по другим губерниям видно, что досрочные выкупы часто производятся состоятельными крестьянами с целью оградить себя от увеличения надела и связанных с ним платежей. Это, разумеется, возможно только там, где платежи превышают доходность земель. Там же, где между доходностью и платежами существует обратное отношение, досрочные выкупы не всегда выгодны для состоятельных крестьян, потому что увеличение надела приносит им прибыль, а не разорение. Зато в таких случаях досрочный выкуп совершается нередко беднейшими крестьянами, которым закабалившие их кулаки дают на него деньги, с тем, чтобы присоединить выкупленную землю к своим владениям (см. в октябрьской книжке «Трудов Вольно-экономического Общества» за 1887 год статью г. Миллера о досрочных выкупах в Моршанском и Кирсановском уездах Тамбовской губ.).

По каким бы соображениям ни совершались выкупы крестьянских земель, они ведут к разложению общины уже по той причине, что величина наделов крестьян-собственников остается неизменной. За каждым домохозяином упрочивается владение именно тем числом десятин, за которое он внес выкуп: на уменьшение своего надела каждый такой домохозяин согласится только тогда, когда налоги на землю превышают ее стоимость. Но в таком случае ему выгоднее навсегда разделаться с землей, что он и не замедлит сделать в качестве собственника. Конечно, возможно еще и такое положение дел, при котором большинству членов общины выгоднее будет настаивать на новом переделе выкупленных земель. Так называемые «многодушные семьи», пользовавшиеся большим числом наделов и вносившие выкуп за них, могут стать, как говорят крестьяне, «малодушными». Если таких семей окажется много, то «миру» выгоднее будет приступить к новому переделу. Такие случаи и происходят в действительности, и на них-то особенно охотно ссылаются наши народники для доказательства прочности «устоев»: посмотрите, мол, они с успехом сопротивляются даже разлагающему влиянию выкупа. Но такие случаи доказывают лишь то, что крестьянин не поцеремонится оттягать у своего соседа землю, если только к тому представится возможность, в этом мы никогда не сомневались. Но мы очень сомневаемся в том, что многие общины крестьян-собственников согласятся повторять подобные переделы. Для повторения их нужно довольно редкое сочетание интересов, становящееся все менее и менее возможным ввиду возрастающей запутанности всех деревенских отношений. Благодаря этой запутанности самые переделы земель являются в современной общине лишь дележом добычи между деревенскими кулаками. Хотите ли знать — почему? Пусть объяснит это один из самых горячих наших народников, Н. Н. Златовратский. «Передел все больше и больше теряет свое практически-рациональное значение и делается игрой в „свалку и навалку душ“, при которой, на второй же день после передела, только что уравненные наделы снова складываются в прежнее statu quo, с незначительными изменениями: наделы подбираются экономически — мощными хозяевами, иногда группирующими в своих руках до 8—10 наделов, обрабатывать которые нанимают батраков, между тем как сами хозяева этих наделов уходят в города, в заработки или в батраки на собственные наделы».

Современный «мир» взваливает на крестьянина такую массу тяготы и ответственности, что бедняки стараются просто разделаться с землею, люди же зажиточные, имеющие возможность обрабатывать землю, часто стремятся разделаться по крайней мере с общиной. В Елисаветградском уезде Херсонской губернии крестьяне, выкупившие свои наделы, «подавали заявление с надлежащими документами о зачислении их в разряд частных землевладельцев, особо от земли сельского общества» («Русские Ведомости», № 301, 1887 г.). Херсонская казенная палата не уважила их ходатайства, и наши народники, вероятно, очень благодарны ей за это. Но когда известное стремление коренится в экономических условиях общества, его не подавят никакие палаты. Община прочно держалась до тех пор, пока держаться за нее выгодно было общинникам. Теперь, когда она, утратив все свои выгодные стороны, становится простым орудием угнетения крестьянства, она быстро идет к разложению. Она должна быть разрушена, и она разрушается, и разрушится окончательно если не тем, так другом путем.

Посмотрите, как все в современной русской жизни способствует ее разрушению. Правительство хотело оказать поддержку крестьянскому землевладению и устроило крестьянский поземельный банк. Народники не замедлили умилиться при сей верной оказии и уже заранее говорили о предстоящем упрочении устоев. Вышло, однако, не то. Не угодно ли вам вникнуть в отчет о деятельности крестьянского банка в 1888 году, («Русские Ведомости», декабрь 1889 г., №№ 358 и 360). И отчета видно, что в 1888 году банком были выданы ссуды по 1.057 сделкам. Покупщиками явилось 25.187 домохозяев, которыми приобретено 190,463 десятины. Спрашивается, какую роль играли в этом приобретении наши знаменитые «устои»?

«Из всего количества приобретенной при содействии банка земли наибольшая часть, около 100.000 десятин или более 52 %, приобретена товариществами крестьян, 87.000 десятин или 46 % — сельскими обществами и около 3.000 десятин или 2 % — отдельными крестьянами». Уже одни эти цифры должны были бы показать народникам, что деятельность крестьянского байка гораздо более способствует разрушению «устоев», чем их упрочению. Что такое эти покупающие землю товарищества? Из каких крестьян они составляются? Из тех же общинников — но только общинников, отличающихся большей степенью зажиточности, не желающих иметь дело с сельской беднотой и потому составивших из себя при покупке земель новые группы. Таким образом, эти товарищества представляют собой продукт все того же «слоения деревни», разделения ее на пролетариев и богачей или, по крайней мере, «состоятельных домохозяев». Этому последнему слою досталось, как мы видели, больше половины земель, купленных в 1888 году при содействии крестьянского банка. Этот слой и прежде господствовал над беднотой, благодаря своей зажиточности. Крестьянский банк делает его еще более зажиточным, а, следовательно, дает ему новые средства для поедания бедноты. Таким образом процесс «слоения деревни» еще более усиливается. Можно, конечно, уте-шать себя немного тем соображением, что, по крайней мере, меньшая часть купленных при содействии банка земель досталась сельским обществам, а не одним только богатым домохозяевам. Но и это утешение в значительной степени отнимается у нас такого рода данными: «средние цифры, характеризующие размеры содействия банка, распределяются по трем группам покупщиков следующим образом: причитается на душу купленной земли: у сельских обществ — 1,88 дес., у товариществ — 2,92 дес. и у отдельных крестьян 4,51 дес. Таким образом у сельских обществ, у этой наиболее заслуживающей внимания и поддержки группы покупщиков, количество купленной земли значительно менее, нежели при покупках товарищеских». Мало того, «средняя цена купленной сельскими обществами десятины оказывается много дешевле, чем у товариществ; меньше и размер выдаваемых банком ссуд». В отчете не сказано, к сожалению, чем объясняется это последнее обстоятельство. Но оно могло произойти только от двух причин: или сельским обществам досталась земля худшего качества, чем товариществам и отдельным крестьянам, или общества эти выступали покупщиками преимущественно в губерниях с малоценными землями, между тем как в более населенных губерниях главными приобретателями были только представители зажиточного слоя деревни. Вероятнее, впрочем, что действовали обе эти причины вместе: с одной стороны, лучшие земли попали в руки товариществ, которым, при большей состоятельности их членов, покупка гораздо сподручнее, чем целым обществам; а с другой — сельские общества должны проявлять больше крепости в губерниях, отдаленных от центров, и менее населенных, где процесс «слоения деревни» пока еще гораздо слабее. Поэтому сельские общества и выступали, вероятно, главными покупщиками земли в этих губерниях.

Не подумайте, что только в 1888 году товариществам зажиточных домохозяев удалось оттеснить на задний план сельские общества. Это явление замечалось и прежде, хотя несомненно, что прежде оно было несколько слабее. «Вообще с каждым дальнейшим годом деятельность банка направляется все более и более в сторону содействия товарищеским покупкам», — говорят по этому поводу «Русские Ведомости».

Не подумайте также, что «устои» окончательно упрочились в тех сельских обществах, которым удалось увеличить душевой надел своих членов в среднем на 1,88 десятины. Во-первых, это ничтожное увеличение само по себе ничего упрочить не может, а, во-вторых, есть серьезные основания думать, что эти прикупленные земли послужат именно новой причиной разложения общины. На каких основаниях совершается распределение купленной земли между членами сельских обществ? Об этом ничего не говорят наши исследователи. Но не трудно видеть, что в огромнейшем большинстве случаев оно должно совершаться на тех же основаниях на каких распределяются выкупленные надельные земли: кто больше внес денег, тот и земли больше получает. Раз этот принцип установится по отношению к купленным землям, он не только косвенно будет способствовать дальнейшему «слоению деревни», но и прямо подорвет своим влиянием прочность общинных обычаев, сложившихся при господстве естественного, а не денежного хозяйства. Наконец, ведь не одна только бедность и не одно малоземелье ведет к разложению общины. Где землею дорожат, — а дорожить ею можно только в том случае, если ее достаточно для сколько-нибудь сносного хозяйства, — там у зажиточной части крестьянства является новый соблазн к поеданию бедноты, а следовательно, и к разложению общины. Некоторые наши исследователи прямо говорят, что община разлагается всего сильнее там, где владение землею всего выгоднее крестьянам. Не будут ли некоторые сельские общества поставлены именно в такие выгодные условия покупками земель с помощью банка?

Нужно, впрочем, заметить, что часто купленная крестьянами земля не удерживается в их руках уже потому, что они оказываются не в состоянии правильно расплачиваться с банком. Известно, что банк выдает крестьянам только часть — правда, наибольшую часть — суммы, необходимой для уплаты за покупаемую ими землю; другая же часть доплачивается продавцу ими самими. Вот эти-то «доплаты» и являются часто источником крестьянского разорения. Не желая упустить продаваемый участок из своих рук, крестьянин входит в долги или «спускает за бесценок свой инвентарь, лишь бы выполнить условия сделки с продавцом. Результатом подобных сделок сплошь и рядом является совершенная невозможность со стороны крестьян-собственников обрабатывать свою вновь приобретенную землю отсюда и недоимки в погашении долга банку» (см. корреспонденцию из Екатеринослава, перепечатанную в № 292 «Русск. Ведомостей» 1887 г. из «Одесского Вестника»). Крестьянскому банку, разумеется, остается только продавать земли несостоятель-ных плательщиков, что он и делает с энергией, которой очень и очень могло бы позавидовать правление дворянского банка.

«При первых случаях продажи крестьянским банком земли, купленной при его содействии, — говорит „Русская Мысль“, — можно было еще утешать себя надеждой, что это будут единичные случаи, не имеющие значения в совокупности всей операции, под которой разумелось некоторое частное исправление, при помощи банка, крестьянского малоземелья. Но теперь, когда число этих случаев все возрастает и продажи начинают принимать значительные размеры, может возникнуть именно общий вопрос: чем собственно представляется, в конечном результате, деятельность банка и к каким последствиям она может повести в своей совокупности? Поведет ли деятельность банка к округлению и упрочению крестьянского землевладения или к некоторой его ликвидации?». (Январь 1890, Внутреннее обозрение, стр. 230).

Заводя крестьянский земельный банк, правительство хотело поддержать крестьянство вообще. На деле же оказалось, что оно, своим банком, поддерживает только известную часть крестьянства, только зажиточный его слой, беднота же, благодаря ему, станет еще беднее и все больше будет превращаться в пролетариат.

Да и что может сделать правительство для обеспечения быта этой бедноты? Ее хозяйственного положения не улучшишь никакими банками. Чтобы обеспечить его, нужна целая экономическая революция. Читали ли вы статью г. Никифорова «О причинах экономического оскудения крестьян Волжско-Камского края» во 2-ой книжке «Северного Вестника» за 1888 г.? Статья эта способна привести в рассудок самого упрямого оптимиста. Из нее он узнает много самых поразительных вещей. Узнает, например, что на всем пространстве обширнейшего Волжско-Камского края, этой «житницы России», крестьяне страшно страдают от малоземелья, так как многие и многие из них имеют менее двух десятин на душу. Число таких крестьян простирается в Оренбургской губ. до 58,9 %, в Самарской и Саратовской до 42 %, в Казанской и Уфимской до 39 %, в Пермской и Симбирской до 32 % и т. д. Все такие крестьяне уже по малоземелью своему являются кандидатами на звание пролетариев, но государство ускоряет разорение их хозяйств своим экономическим давлением. По вычислениям г. Никифорова, «оказывается, что сумма платежей с лежащими ныне на крестьянах долгами больше чистого крестьянского урожая в губерниях: Тверской почти в десять раз (больше на 991,6 %), в Вятской — больше в 3,5 раза; в Костромской — в 1,5 раза (154 %); в Ярославской платежи превышают стоимость чистого сбора хлебов на 121 %, в Саратовской — на 93 %, в Самарской — на 72 %, в Нижегородской — на 69 %, в Казанской — на 54 %, в Оренбургской продажа чистого урожая не только не в состоянии погасить текущие платежи, но еще на продовольствие не хватает хлеба на 1.380.000 рублей». Такое положение дел вынуждает крестьян бросать свои хозяйства и идти в отхожие промыслы, чтобы как-нибудь свести концы с концами. Число крестьян, уходящих в отхожие промыслы, постоянно возрастает. Во многих селениях летом не остается «буквально ни одного мужика рабочего возраста, при чем все надельные земли, покидаемые крестьянами, сдаются в большинстве случаев за ничтожную цену, не оставляющую и четверти лежащих на них платежей» (курсив г. Никифорова). А мы-то все радуем себя соображениями о том, что наш рабочий тот же крестьянин, что он только зимой работает на фабрике, а летом спешит возвратиться вся власть земли! Было так когда-то, но теперь дело уже изменилось, и чем дальше, тем больше будет оно изменяться, так как новые порядки быстро распространяются на новые и новые местности. Теперь крестьянин в огромном числе случаев уже тяготится своим наделом; если он, тем не менее, возвращается в деревню из своих скитаний на заработках, то очень часто не в силу «власти земли», а единственно только в силу власти полиции. Тяготится он, как мы уже видели, и общиной. «Мужик-общинник превращается городским влиянием в мужика-индивидуалиста и, явившись в деревню, насмехается над мирской властью, — печально повествует г. Никифоров, — он уже не уживается в одном доме с родителями и старшим братом, власть которых ему, индивидуализировавшемуся (батюшки, какое ужасное слово!) бродяге, уже не снести. Наступают усиленные семейные разделы… За усиленными семейными разделами последовали и переделы общинной земли на подворные участки. Община разлагалась (у г. Никифорова, очевидно, не поднялась рука написать: община разлагается, поэтому он предпочел прошедшее время). В местностях с наименьшим земельным обеспечением процесс разложения общины принял поражающе острый характер. Так, в Ярославской губернии, по словам губернаторского отчета, переделили землю на подворные участки в 1880 г. — 13 сельских обществ, в 1881 г. — 49, в 1882 г. — 77 и в 1885 число обществ, перешедших с общинного владения на подворное, достигло уже 100. …Когда дробилась семья и разрушалась община — одновременно совершалось и слоение деревни, неизвестное дотоле крестьянству. Быстро формировался, с одной стороны, сельский пролетариат, а с другой, вырастал кулак, еще туже затягивавший петлю над деревней. Народилась кабала, ставшая самостоятельным фактором в процессе разложения общины».

Общины не спасли бы теперь никакие реакционные помпадуры и никакие народники, даже в том случае, если бы меры, принимаемые для ее спасения, и не обращались логикой вещей в новые причины ее погибели. Община погибнет, потому что существование ее не имеет теперь никакого экономического смысла. Она является теперь, в руках кулаков и в руках государства, лишь орудием эксплуатации народа. Но и в этом качестве она оказывается очень устарелой, поэтому за нее не будут крепко держаться ни кулаки, ни государство.

Пусть справедливость наших слов подтвердит уже цитированный нами, убежденный, горячий народник. «Мы можем указать в особенности на большие села, которые представляют характерные примеры особого рода землевладения, именно „общин землевладельцев“, а не „общин земледельцев“, — свидетельствует Златовратский. — В этих селах фактически владеют землей из 700 душ всего 40 хозяев, которые берут на себя обработку всей земли, нанимая на время летних работ целые армии батраков. Настоящий же „правовой“ хозяин земли ходит в заработках или просто no миру… Вы совершенно поражаетесь, когда видите, что в селах с 500—700 душ весь сельский сход состоит только из 40 человек, да из них только половина работает сама, а прочие — лавочники, кабатчики, кулаки, „хозяева“; собственно же рабочая масса, — женщины, батраки и владельцы наделов, ушедшие в заработки, — не принимают тут никакого участия и на сход не ходят. Вследствие всего этого весь хозяйственный инвентарь все больше сосредоточивается в руках незначительного меньшинства; большинство теперь почти совсем перестает его заводить и начинает жить на хлебах». — Скажите, читатель, кому польза от существования этих «общин землевладельцев»? Конечно, уже не сельской бедноте, это разумеется само собою. Кулакам? Во-первых, нам до их выгод нет никакого дела, а, во-вторых, не трудно было бы показать, что и им, говоря вообще, выгоднее поскорее размежеваться. Но об этом когда-нибудь в другой раз.

В деле охранения и упрочения устоев очень многие рассчитывают у нас на крестьянские переселения. К переселениям относились у нас сочувственно все партии, кроме помещичьей, которая всегда боялась, что переселения уменьшат число дешевых рабочих рук и выгодных съемщиков земель, принадлежащих крупным владельцам. Под влиянием помещичьей партии правительство долго откладывало решение этого вопроса, но, наконец, собралось таки с духом и обнародовало в прошлом году закон о переселениях. Этот закон, так называемый закон 13-го июля, во всех своих подробностях разобран уже в нашей «легальной» печати. Таким образом читателям, наверное, уже хорошо известно, что он страдает многими недостатками. Новый закон не обещает переселенцам никаких пособий, поэтому переселяться будет по-прежнему лишь более состоятельная часть крестьянства. Каждое отдельное переселение связано с длиннейшим рядом формальностей, с истинно «нестерпимой» административной «волокитой». По шестой статье закона 13-го июля образование переселенческих участков допускается лишь в тех местностях, где это не принесет "ущерба выгодам казны, т. е., иначе сказать, переселенцам не будут предоставляться те (конечно, лучшие земли), которые казна может сдавать в аренду на выгодных условиях. Наконец, новый закон воспрещает самовольные переселения крестьян под страхом административного возвращения их на родину. Ввиду всего этого, трудно даже и решить теперь, увеличит или уменьшит новый закон число крестьянских переселений. Но допустим, что он увеличит их, допустим также, что со временем он будет доведен до всевозможного совершенства. В каком смысле может повлиять он на экономический строй крестьянской жизни?

При обсуждении этого вопроса, как и во всех других случаях, необходимо прежде всего помнить действительное положение современной России. Было время, когда переселения, происходившие, главным образом, по народному почину и очень часто даже вопреки явно выраженной воле правительства, действительно содействовали у нас упрочению старых порядков крестьянской жизни. Если Сибирь, Заволжский край, Новороссия и Прикавказье вовсе не стояли в таких отношениях в Центральной России, в каких стоят европейские колонии к своим метрополиям, то это происходило потому, что и в центральной России и во всех заселенных русскими выходцами местностях тон экономической жизни задавался крестьянством, жившим при условиях естественного хозяйства. Современное отношение колоний к метрополиям предполагает товарное производство и широкое разделение труда, которого не знала крестьянская Россия. Так было прежде. Но развитие русского капитализма придало современным русским переселениям совершенно новый смысл. В этом убедят читателя «Статистические сведения о современном состоянии Сибири», приложенные к книге г. Ядринцева: «Сибирь как колония». Сведения эти показывают, что приток переселенцев в Сибирь из центральных, промышленных губерний России совершенно ничтожен. Так, в период времени от 1846 по 1878 год в Тобольскую губернию выселилось: из Владимирской губ. — 91 чел., из Московской — 22, из Тульской — 429, из Ярославской — ни одного. Между тем, из земледельческих губерний в то же время выселилось: из Воронежской — 5.427 человек, из Пензенской — 2.312, из Витебской — 2.343, из Курской — 5.337, из Псковской — 7.031. Ведомость о переселении крестьян в Томскую губернию охватывает лишь 1870—1879 гг. По сведениям томской казенной палаты оказывается, что, между тем, как из Тамбовской губ. переселилось за это время 2.177 человек, из Воронежской — 1.855, из Самарской — 1.054, — из Владимирской губ. выселилось только 383 человека, из Московской же и Ярославской губ., по-видимому, не переселилось ни одного. Ведомость о переселении крестьян из внутренних губ. России в Алтайский горный округ дает следующие цифры 1866—1877 гг.: из Пермской — 1.131, из Самарской — 906, из Воронежской — 1.217, из Тамбовской — 1.376, из Владимирской — 43, из Московской — 4. из Тверской — 9, из Ярославской — ни одного. До 1863 года наибольшее число переселенцев давали главным образом земледельческие губернии, как Тамбовская, Воронежская, Пензенская, Калужская, Орловская и Курская. Положим, что это отчасти объясняется преобладанием в этих губерниях государственных крестьян, переселение которых не могли запрещать помещики, но и после 19-го февраля, когда к переселенцам из перечисленных губерний присоединилось множество выходцев из губерний заволжских, центральная, промышленная полоса России продолжает, как мы видели, принимать в переселениях лишь самое ничтожное участие. Дайте себе труд следить в течение некоторого времени за сведениями о переселениях, часто сообщаемыми в наших периодических изданиях; вы увидите, во-первых, что переселенцы продолжают направляться на окраины исключительно из земледельческих губерний; вы увидите также, что из этих губерний переселяется не столько беднота, сколько средний деревенский слой, дорожащий землей, но не имеющий достаточных наделов. Сельская беднота и в этих губерниях уже не думает о переселениях, а идет в отхожие промыслы, ищет заработка в батраках. В центральных же, промышленных губерниях о переселениях не думает, как мы видели, почти никто, потому что там преобладают уже не земледельческие, а промышленные интересы. Вследствие этого даже самая широкая организация крестьянских переселений не могла бы отразиться непосредственно на экономических отношениях центральной, промышленной России. Правда, ее посредственное влияние было бы очень велико: она повела бы, во-первых, к созданию новых рынков на окраинах, а во-вторых, к увеличению покупательной силы населения земледельческих губерний, избавленных от нынешнего малоземелья. Увеличение спроса на произведения промышленных местностей России повело бы частью к увеличению спроса на рабочие руки, а следовательно, к некоторому улучшению участи сельской бедноты, стремящейся на заработки, частью же оно повело бы за собой усовершенствование способов фабричного производства. Все это, разумеется, было бы очень хорошо. Но могло ли бы это помешать развитию капитализма? Напротив, все это усилило бы его развитие, а следовательно, и разложение старых устоев. Таким образом, мы видим, что по какой-то странной игре экономических сил все проекты, придуманные нашими народниками для борьбы с капитализмом, пошли бы и отчасти уже идут при своем осуществлении ему на пользу. А может быть в этом нет ничего удивительного? Может быть иного и ожидать нельзя в тех странах, которые уже попали на след естественного закона капиталистического развития? Мы не станем спорить с читателем, если он вздумает настаивать на таком объяснении.

Не менее, чем о крестьянском банке и о переселениях, наша печать толкует теперь о кустарной промышленности. Положение русских кустарей с каждым годом делается все более и более затруднительным. Борьба со скупщиками и фабрикантами все более становится для них непосильною. Об этом печатается теперь много известий, мы приведем только одно. Недавно г. Штанге, в своем докладе кустарному отделению общества для содействия русской промышленности и торговле, так характеризовал положение кустарей знаменитого села Павлова: «В Павлове население развито, с большим чувством человеческого достоинства; нищенства нет, а, напротив, внешний вид села богат… Шелковую шубку можно встретить изредка и на жене кустаря, в домах кустарей чистота, на окнах цветы, стены оклеены хорошими обоями. Но все это остатки прежнего благополучия; теперь уже не сошьешь шубки и не поправишь избы; многие семьи питаются месяцами одним хлебом, да и то не до-сыта, а, между тем, вся семья — жена, мать, дети — сидит за работой с 1 часу ночи и до позднего вечера; в избе не топлено, освещение — лучина, работники почти голые». Источник такого печального положения докладчик видит во вредном влиянии скупщиков, которые берут изделия кустарей за бесценок и тем понижают их доход до ничтожного уровня. "Лет семь тому назад давняя их борьба против кустарей увенчалась успехом, и все дела общества села Павлова перешли в их руки… Эти господа сумели обойти земство, власти, захватить всякую помощь, адресуемую извне кустарям, а последних чуть ли не довести до голодной смерти («День», № 570, 11 января 1890 г.). Бедные кустари обратились к «высшему правительству» с прошением, которое подписано 500 с лишним отцов семейств и в котором они молят о скорой помощи. Говорят, что к этому прошению сочувственно отнеслись министерства финансов и государственных имуществ, а земство, со своей стороны, поспешило, как говорится у нас, придти к ним на помощь. Кустарям наобещали множество самых приятных и полезных вещей: открытие в Павлове ломбарда с выдачей ссуд под изделия, учреждение конторы для правильного непосредственного сбыта товаров, расширение существующею музея для поднятия техники производства и проч. Теперь кустари должны быть очень довольны тем, что им пришло в голову обратиться к «высшему правительству». Неизвестно только, в какой мере будут сдержаны данные им обещания, и не сумеют ли как-нибудь на новый манер извернуться скупщики и фабриканты, которые в течение нескольких лет были воротилами даже в пресловутом «всесословном» земстве. Газета «День» смотрит на этот вопрос очень оптимистически; она говорит, что теперь «видимо владычеству кулаков наступает конец». Мы, по свойственному нам пессимизму, не разделяем этой приятной уверенности. Кустарям давно уже обещают «придти к ним на помощь», они терпеливо ждут помощи, а она или не приходит совсем, или даже попадает иногда, как уверяет г. Штанге, в руки все тех же скупщиков и фабрикантш; таким образом, «барина все нету, барин все не едет»…

Ну, а что, если он, наконец, приедет? Мы лично думаем, что он никогда не сделает этого, но, по принятому нами обыкновению, мы не навязываем своего мнения читателю, а хотим, напротив, внимательно вдуматься в вероятные и возможные последствия предполагаемого приезда «барина». Итак вообразим, что он приехал, и при том приехал к кустарю вообще, а не к одному павловцу, т. е. что помощь кустарям не ограничилась пределами нескольких селений. Кустарей у нас считается около 7.000.000; но допустим, что их только 3.000.000. Сколько миллионов рублей нужно для того, чтобы оказать им серьезную материальную помощь? Мы от себя ничего не подсказываем читателю, пусть он делает какую ему угодно смету, пусть он доводит в своих расчетах искомую цифру до минимума. Он, во всяком случае, согласится, что денег для помощи кустарям нужно много, очень много. Допустим теперь, хотя и не имеем для этого достаточного основания, что деньги кустарям даны. Что сделают они с этими деньгами? Сделают то, что подсказывает им их экономическое положение: это ясно. Но что же именно может подсказать оно им? Чтобы ответить на этот вопрос, нужно выяснить себе, что такое кустарь, как производитель. В этом отношении кустарь характеризуется тремя признаками: 1) в своей мастерской он более или менее самостоятелен; 2) он работает не по заказу, как ремесленник, а для сбыта на большом внутреннем, а отчасти даже и заграничном, рынке, требования которого ему не могут быть известны, и 3) в своих способах производства он является очень и очень отсталым. Мы говорим, что даже в своей мастерской кустарь является лишь более или менее самостоятельным. И в самом деле, кустарь нередко имеет нескольких «работничков», которые в скором времени рассчитывают стать самостоятельными производителями. Через положение «работничка» случается проходить многим кустарям, а потому самостоятельность их и является лишь относительною. Другие из указанных нами признаков не нуждаются ни в пояснении, ни в доказательствах. Посмотрим же теперь, как отразилось бы на положении кустарей устройство, положим, хоть банка для содействия кустарной промышленности. Чтобы успешно бороться с крупными производителями, кустарям нужно прежде всего усвоить новейшие способы производства. В значительном числе случаев это окажется невозможным для них потому, что новейшие способы производства требуют для своего применения обширных мастерских; в маленькой же мастерской кустаря они не применимы. Положим, что некоторые кустари заведут артели. Но, ведь, не все заведут их; как же устроят свои дела кустари, не вошедшие в артели? У одних способы производства окажутся лучше, у других хуже, одни станут работать с помощью более или менее усовершенствованных приемов, другие вынуждены будут придерживаться старины. Вот уже вам первая причина возрастания неравенства между кустарями: те, которые окажутся в состоянии завести более совершенные способы производства, явятся опасными конкурентами отсталых производителей. Пойдем далее. Выдавая ссуды покупателям земли, крестьянский банк не лишает их права обрабатывать купленные участки с помощью батраков. Если бы даже законодатель и захотел запретить им это, то он не имел бы никакой возможности следить за исполнением закона. То же было бы и с воображаемым «кустарным» банком. Поэтому получаемые из него ссуды нередко шли бы на наем лишних «работничков». Вот вам другая причина усиления неравенства между кустарями. Пойдем еще далее. Кустари работают, сказали мы, не на заказ, как ремесленники, а на обширный, отчасти даже заграничный, рынок, требования которого им никогда не известны в точности; они работают наобум, как и крупные предприниматели. К чему же ведет неизвестность требований рынка и вообще современная анархия в производстве? Она ведет к колебаниям цен и к кризисам. Как отражаются кризисы на положении отдельных предпринимателей? Слабые разоряются, сильные богатеют. Спасет ли правительственный кредит кустарей от такого рода рыночных влияний? Не только не спасет, но, напротив, обеспечивая за ними более деятельную роль на рынке, он тем более усилит их зависимость от всех его законов. Следовательно, влияние рынка с своей стороны будет развивать неравенство между кустарями. Можно было бы не без пользы обратить внимание еще на некоторые условия, но и сказанного достаточно, чтобы видеть, до какой степени кредит кустарям уподобился бы по своим последствиям кредиту, оказываемому крестьянам при покупке земель. И тот и другой одинаково могут лишь усилить: один — «слоение» деревни, другой — слоение массы кустарей. А это значит, что и тот и другой, далекие от того, чтобы задержать развитие капитализма, могут только ускорить его окончательное торжество. Однако не довольно ли нам толковать о народе и о всякого рода самостоятельных и несамостоятельных производителях? Неужели нет более интересной темы? Позволительно ли забывать о доблестном российском дворянстве, которое, по его собственным словам, вступает теперь в новую эру существование? Действительно, пора поговорить нам об этом почтенном сословии.