Литературные заметки (Михайловский) — ДО

ЛИТЕРАТУРНЫЯ ЗАМѢТКИ.

«Мировичъ». Историческій романъ въ трехъ частяхъ. г. Г. Данилевскаго. (Вѣстникъ Европы).

«Король Сіона», «Пророкъ». Поэма въ десяти пѣсняхъ. Роберта Гамерлинга. Переводъ Ѳ. Б. Миллера. (Русскій Вѣстникъ).

I.

У насъ въ литературѣ нынче въ родѣ, какъ масляница: настоящей пищи мало, а больше историческіе романы, какъ блины" пекутся. Есть между этими романами скромные, безпритязательные, не уклоняющіеся по возможности отъ исторической дѣйствительности ни въ высь славословія, ни въ глубину пламенныхъ, чувствъ. Таковы романы г. Карновича, которыхъ онъ, впрочемъ, и самъ не называетъ романами. Есть романы, стремящіеся прикрыть свою наготу духовную приторными причмокиваніями, причитаніями и пародіями на лиризмъ, романы г. Мордовцева. Есть романы г" Всеволода Соловьева, которые суть романы «такъ», какъ бываютъ блины со снѣтками, блины съ яйцами и блины «такъ». Есть другіе разные. Несть, наконецъ, романъ г. Григорія Данилевскаго — «Мировичъ».

Это — единственный въ своемъ родѣ. Онъ обратилъ на себя наибольшее вниманіе, его много читали, и съ интересомъ читали, объ немъ говорили. Успѣхъ этотъ, впрочемъ, отнюдь на можетъ быть объясненъ какими-нибудь качествами самого автора, кромѣ развѣ прилежанія. Художественный талантъ г. Данилевскаго очень не великъ, не велика даже простая умѣлость, и нѣкоторые пріемы изложенія просто ребяческіе. Словомъ, въ художественномъ смыслѣ, этотъ ракъ — даже на безрыбьи не рыба. Но романъ имѣетъ своимъ центромъ исключительно горькую судьбу царственнаго узника, почти совсѣмъ неизвѣстнаго русской читающей публикѣ. Романъ обнимаетъ одну изъ самыхъ удивительныхъ и въ нѣкоторомъ отношеніи самыхъ любопытныхъ эпохъ русской исторіи. Въ немъ появляются, кто мелькомъ, а кто и во весь ростъ, Петръ Ш, Екатерина, Дашкова, Іоаннъ Антоновичъ, Биронъ, Минихъ, Лестокъ, Орловы, Потемкинъ, Ломоносовъ, Фонвизинъ, Новиковъ, Пугачевъ, Кондратій Селивановъ и проч. Правда, далеко не всѣ эти дѣйствующія лица вызываются внутреннею необходимостью, вытекающею изъ конструкціи самаго романа. Если, напримѣръ, относительно Фонвизина можно еще сомнѣваться, то, напримѣръ, Селивановъ и въ особенности Пугачевъ совсѣмъ не нужны роману, какъ онъ задуманъ и проведенъ авторомъ. На этомъ стдитъ остановиться.

У гроба Петра Ш стоитъ Пугачевъ вдвоемъ съ другимъ казакомъ. Они пріѣхали въ Петербургъ случайно.

«Долго чернобородый, пробравшись въ храмъ, не отходилъ отъ ступеней траурнаго катафалка, на которомъ, подъ чернымъ балдахиномъ, съ скрещенными въ замшевыхъ перчаткахъ руками, лежало тѣло почившаго монарха.

— Ну, Иванычъ, пора, шепнулъ, дернувъ его за кафтанъ, невзрачный, съ воспаленными, слезившимися глазами, бѣлокурый товарищъ.

— Не трошь, обернувшись, сумрачно отвѣтилъ чернобородый. Изъ-за высокихъ, блестѣвшихъ фольгой свѣчей, сдерживая

плечомъ напоръ вздыхавшей и набожно шептавшей молитвы толпы, онъ продолжалъ вглядываться въ лицо покойника.

— Да, сказалъ, вздохнувъ, про себя чернобородый: — не доля!.. врядъ-ли схожъ! набрехалъ на границѣ бѣглый солдатъ — гвардіонецъ… Ну, да ужъ коли Богъ восхощетъ, прибавилъ онъ, переводя быстрые, каріе глаза къ иконамъ: — коли милостью взыщетъ, ослѣпитъ очи гордыни, сокрушитъ выю злыхъ… чудо и безъ сходствія въ явѣ скажется…

Посланцы вышли изъ церкви, отвязали коней и трусцой пустились по нарискому тракту.

— О чемъ, Иванычъ, шепчешь? Про что твои думы? спросилъ бѣлокурый черняваго, когда, миновавъ заставу, они очутились въ полѣ.

Смерклось. Было душно. Темная, змѣившаяся молніями туча надвигалась отъ взморья.

— Не твое дѣло! не спрошенъ, не суйся, грубо огрызнулся чернявый: — вонъ каки знаменія, прибавилъ онъ, протянувъ руку: — сполоховъ ожидать, лихихъ господнихъ испытаній, чудесъ…

— А что? не утерпѣлъ спросить бѣлокурый.

— Сказываютъ… не государя хоронятъ, какъ бы про себя проговорилъ чернобородый: — а простого офицера, государь-же быдто живъ…

Казаки выѣхали въ лѣсъ, за которымъ дорога на-право шла въ Петергофъ, на-лѣво въ Гатчину.

— На Украйну бы уйти, въ село Кабанье, въ изюмскій полкъ, мыслилъ подъ вспышки молній чернявый: — сговоръ былъ съ парнемъ знакомца, казака тамошняго Коровки, какъ переходили границу; а не то бы въ Польшу, въ наши древней вѣры слободы, назваться выходцемъ изъ нѣметчины… Не кнутьемъ да батожьемъ токмо сыту быть. Пройдетъ время, забудутъ всѣ про бѣглаго… Въ тѣ-поры сызнова на Донъ, за Волгу… либо на Ликъ… Охъ, терпитъ, терпитъ мать сыра земля, старо благочестіе, подневольный народъ… Стонетъ родима сторонушка, вся какъ есть Рассея… Больше вытерпу нѣтъ! Охъ! съ Иргиза, съ Берды, съ Лабы-рѣки, съ Узеней, со всѣхъ скитовъ да уметовъ стекутся, сбѣгутся невольнички, попранной вѣры стадо… Я-де, православные, вашъ владыко и царь!.. Господь спасъ, вѣрный офицеръ выпустилъ изъ Питера.. Показался гвардіонцу, покажусь и всему честному Христову народу, всей голытьбѣ, готовой за волю, за дѣдовскій, изначальный законъ, на всяку погибель.».

— Ваше благородіе, а ваше благородіе, сталъ будить чей-то голосъ Миревича, заснувшаго подъ деревомъ близь Горѣлаго Кабачка, у перекрестка петергофской и гатчинской дорогъ.

Онъ открылъ глаза. Передъ нимъ, въ сумеркахъ, перегнувшись съ кона, стоялъ безъ шапки чернобородый казакъ; другой виднѣлся вдали.

— Это ли дорога на Гатчину? спросилъ казакъ.

— Она самая.

— Спасибо, ваше благородіе…

— А ты, стой, откуда? изъ Питера?

— Такъ точно.

Мировичъ вскочилъ.

— Схоронили государя? спросилъ онъ: — схоронили?

Казакъ покосился на офицера, надѣлъ шапку, отвѣтилъ: «живъ! — хоронятъ другого» и, хлестнувъ нагайкой по коню, поскакалъ въ догоику товарища.

«Новые смутные толки, шевелится сѣрый народъ! подумалъ Мировичъ: — сектанты, темная чернь волнуется, ковы готовятъ во тьмѣ»…

Этимъ и ограничивается роль Пугачева, которому, очевидно, разовыхъ пришлось бы получить немного. Въ такомъ же родѣ обработанъ и Кондратій Селивановъ. Спрашивается: для чего же было тревожить кости обоихъ этихъ самозванцевъ? Не то чтобы они не заслуживали вниманія историка или романиста. Совсѣмъ напротивъ, какъ читатель увидитъ съ нѣкоторою подробностью изъ второй половины предлагаемыхъ замѣтокъ. Было бы чрезвычайно любопытно и поучительно, рядомъ съ блестящимъ міромъ придворныхъ интригъ и взаимнаго пожиранія золоченыхъ людей, увидѣть тотъ современный ему темный міръ нищеты и страстныхъ исканій, который выдвинулъ лже-императора и лже-Бога. Но авторъ сознательно ограничилъ свою задачу сферою интригъ, изъ-за которыхъ мучатъ, а за тѣмъ и убиваютъ несчастнаго принца Іоанна Антоновича. Пугачевъ и Селивановъ являются въ романѣ только для полноты коллекціи: дескать, жили еще въ то время эти два будущіе самозванца, надо и ихъ показать читателю, хоть бѣгомъ провести мимо него. Никакой связи между этими людьми и всѣмъ сценаріумомъ романа нѣтъ. Присутствіе ихъ ничего не прибавляетъ роману, отсутствіе ничего бы не убавило. Селивановъ съ братіей плачутъ объ «искупителѣ», то есть Петрѣ III, но почему они видятъ въ немъ искупителя, гдѣ тѣ моменты его царствованія или его личности, которыми оправдывались бы эти горькія сѣтованія хлыстовъ и скопцовъ, этого г. Данилевскій не потрудился намѣтить даже самомалѣйшими, самыми легкими штрихами, хотя и сводитъ Селиванова лицомъ къ лицу съ Петромъ III. Повидимому, изображаемый имъ міръ интригъ представляется ему чѣмъ-то самодовлѣющимъ, въ себѣ самомъ несущимъ и источникъ, и цѣль, и весь историческій смыслъ своего существованія. Но допустимъ, что моментальное появленіе будущихъ, грознаго и тихаго, самозванцевъ устроено ради намека, что гдѣ-то тамъ, внизу, идетъ своимъ чередомъ другая жизнь, не имѣющая ничего общаго ни съ Орловыми, ни съ Мировичами. Если даже таково было намѣреніе г. Данилевскаго, то оно осталось намѣреніемъ. Да и вообще подобные намеки требуютъ большого искуства, какого, къ сожалѣнію, у г. Данилевскаго нѣтъ въ распоряженіи.

Приведенныя размышленія Пугачева у гроба Петра Ш могутъ служить хорошимъ образчикомъ художественной силы г. Данилевскаго. Говорятъ — поэтъ подобенъ пророку. Силою воображенія онъ опережаетъ черепашій ходъ логическихъ умозаключеній простыхъ смертныхъ и хотя можетъ и въ просакъ попадать, но можетъ и угадывать, уловлять невидимое, какъ бы видимое, желаемое и ожидаемое, какъ бы настоящее. Въ этомъ есть извѣстная доля правды: воображеніе — слишкомъ большая и слишкомъ реальная сила, чтобы можно было на нее фыркать. Но дѣло въ томъ, что есть поэты и поэтики, или, такъ какъ рѣчь сейчасъ о самозванцахъ шла, настоящіе поэты и поэты-самозванцы. Послѣднимъ особенное раздолье въ историческомъ романѣ, потому что здѣсь возможны пророчества заднимъ числомъ. И поэты-самозванцы, въ видахъ оправданія своего титула, обыкновенно прижимаются пророчествовать съ тою торопливою грубостью, которая характеризуетъ именно немастеровъ своего дѣла и которая такъ облегчается условіями историческаго романа. Образчикъ — размышленія Пугачева у гроба Петра III. Благодаря торопливой предупредительности т. Данилевскаго, Пугачевъ вкратцѣ развиваетъ у гроба Петра III всю картину своей дѣятельности и тутъ же, на мѣстѣ, удачно пускаетъ въ ходъ импровизированный слухъ, что хоронятъ не Петра, а простого офицера; столь удачно, что, по одному слову Пугачева, безъ всякихъ разспросовъ и сомнѣній, Мировичъ рѣшаетъ: «новые смутные толки, шевелится сѣрый народъ». Новыхъ смутныхъ толковъ еще нѣтъ, сѣрый народъ еще не шевелится, но такъ какъ все это несомнѣнно будетъ, то г. Данилевскій смѣло пророчествуетъ.

И не одно такое смѣлое предвидѣніе заднимъ числомъ можно найти въ романѣ г. Данилевскаго. Такъ, имѣя въ виду связать извѣстнымъ образомъ судьбу Поликсены Пчелкиной съ судьбой Іоанна Антоновича, г. Данилевскій заставляетъ эту дѣвицу уже въ раннемъ дѣтствѣ мечтать о роли Іоанны Д’аркъ, спасительницы несчастнаго короля. Мечты дѣвицы Пчелкиной хотя и не вполнѣ осуществляются, но все-таки приближаются къ осуществленію, что весьма натурально, ибо подлежащій спасенію принцъ самымъ планомъ романа заранѣе заготовленъ въ лицѣ Іоанна Антоновича.

Такъ вѣдь и въ жизни бываетъ. Дѣйствительно чуткій человѣкъ можетъ, даже безсознательно комбинируя различныя наблюденія, предугадать извѣстное событіе. Но когда событіе совершилось, тогда ужъ не требуется большой чуткости, чтобы говорить: «и былъ, братцы мои, въ эту ночь кругъ вокругъ луны, и такъ у меня сердце щемило, все думаю: не къ добру» и проч.

Есть еще другой, очень нехудожественный пріемъ у г. Данилевскаго. Надо ему, напримѣръ, разсказать читателю судьбу Іоанна Антоновича, какъ она складывалась до появленія его въ видѣ дѣйствующаго лица въ романѣ. Для этого онъ подмѣняетъ читателя Мировичемъ и сего послѣдняго заставляетъ выслушивать, разиня ротъ, краткую лекцію по дворцовой исторіи, причемъ, для благовидности и нѣкотораго оживленія, лекторами назначаются двое: Ломоносовъ и старуха Бавыкина. Выходитъ все-таки, несмотря на это механическое приспособленіе, сухо, дѣлано, деревянно и менѣе всего художественно.

Какъ бы то ни было, до всего этого мало дѣла большинству читателей, ищущихъ интереснаго чтенія. Пишу эти слова безъ обычныхъ въ подобныхъ случаяхъ ковычекъ, потому что не думаю иронизировать ни надъ читателемъ, ни надъ почтеннымъ авторомъ. Несмотря на всѣ свои недостатки, романъ даетъ дѣйствительно интересное чтеніе, благодаря новизнѣ, вѣрнѣе, нетронутости сюжета, его драматическому характеру и быстро, безостановочно развивающемуся дѣйствію; благодаря, наконецъ, тому, что передъ читателемъ мелькаютъ, хотя и грубовато отдѣланныя, но добросовѣстно изученныя историческія личности. Есть, наконецъ, въ романѣ и нѣсколько дѣйствительно удачныхъ сценъ; это — большей частью тѣ именно сцены, въ которыхъ дѣйствующія ляда ѣдятъ, пьютъ, веселятся, играютъ въ карта, кутятъ, но нетъ, въ которыхъ изображается какой-нибудь «подъемъ духа». Вообще житейскв-простое и даже плосковатое удается автору несравненно лучше, чѣмъ высокое въ какомъ бы то ни было родѣ. Въ послѣднихъ случаяхъ ему помогаетъ еще иногда драматизмъ самой фабулы, не имъ, а исторической дѣйствительностью сочиненной, но и тутъ, напримѣръ, въ сценѣ свиданія Петра III съ Іоанномъ Антоновичемъ (которая могла бы быть потрясающею въ рукахъ мастера) добродушный, простой, съ грубыми солдатскими манерами Петръ много удачнѣе, чѣмъ болѣе сложная и потому болѣе высокая фигура Іоанна Антоновича.

Жалѣть ли объ этомъ неумѣніи автора изображать подъемъ духа? Я думаю, что жалѣть не слѣдуетъ и что эта отрицательная особенность таланта г. Данилевскаго даже значительно способствуетъ украшенію романа, то есть, не романа вообще, конечно, а такого романа, какъ «Мировичъ». Безъ сомнѣнія, чѣмъ многостороннѣе авторскія силы, тѣмъ лучше для читателя и для литературы. Но бываютъ положенія, когда даже такіе труизмы допускаютъ исключенія.

Говорятъ, какой-то нѣмецъ написалъ цѣлую книгу, въ которой изслѣдуетъ — были-ли дѣйствительно сказаны нѣкоторыя знаменитыя изреченія, приписываемыя знаменитымъ людямъ. При этомъ оказывается, напримѣръ, что знаменитое предсмертное восклицаніе Гёте: «свѣта! больше свѣта!», если и имѣло въ дѣйствительности мѣсто, то совсѣмъ не въ томъ тонѣ, какъ обыкновенно думаютъ. Ничего поэтическаго, возвышеннаго въ этомъ восклицаніи не было: Гёте просто просилъ подвинуть къ нему свѣчку, и такъ какъ свѣчи въ то время употреблялись еще сальныя, скверныя, оплывающія, то въ цѣломъ получается не особенно поэтическій моментъ. Не знаю хорошенько, такъ ли именно разсказываетъ нѣмецъ, но дѣло не въ этомъ частномъ примѣрѣ, а въ общей идеѣ. Отвлеченно говоря, всякая правда одинаково хороша, значитъ хорошо узнать истину и насчетъ предсмертнаго восклицанія Гёте. Но вѣдь, собственно говоря, кому же тепло и кому холодно отъ достовѣрнѣйшаго изслѣдованія того обстоятельства, что, требуя передъ смертью свѣта, больше свѣта, Гёте имѣлъ въ виду скверную сальную свѣчку? Свѣчку, такъ свѣчку, скверную, такъ скверную. Изслѣдованіе это никоимъ образомъ не помѣшаетъ поклоннику поэта видѣть въ его предсмертномъ восклицаніи какъ бы нѣкоторое резюме всей его жизни. Пусть это случайность, пусть это самыя обыкновенныя, ничтожныя слова, сказанныя при обыдеинѣйшей обстановкѣ, но чтущій память поэта-натуралиста вкладываетъ въ нихъ свой собственный смыслъ, идеализируетъ ихъ. И онъ правъ, больше даже правъ, чѣмъ тотъ — да простится выраженіе — тупорылый человѣкъ, который будетъ твердить свое: да вѣдь онъ, молъ, сальной свѣчки просилъ. Однако, идеализація требуетъ извѣстнаго и не малаго умѣнья: надо знать, кого можно и кого нельзя идеализировать и какъ можно, и какъ нельзя. Если я идеализирую на свой собственный страхъ и для своего собственнаго домашняго обихода; если я, напримѣръ, обыкновеннѣйшіе поступки любимой женщины или милаго моему сердцу друга вижу въ ореолѣ идеальнаго сіянія, то въ большинствѣ случаевъ подставлять, вмѣсто этого идеальнаго свѣта, сальную свѣчку, будетъ все равно, что безцѣльно и безнужно плевать мнѣ въ сердце. Возможны, конечно, и такія положенія, когда, даже въ чисто личныхъ дѣлахъ для каждаго честнаго человѣка обязательно водрузить сальную свѣчку тамъ, гдѣ ей быть надлежитъ. Но общее правило все-таки таково, что въ сферѣ личныхъ отношеній идеализація должна быть свободна. Иное дѣло, когда рѣчь идетъ объ общественномъ дѣятелѣ или объ общественномъ положеніи. Здѣсь фальшивая, незаконная идеализація можетъ принести не исчислимый вредъ. И естественно, что вредъ этотъ будетъ тѣмъ больше, чѣмъ больше силы, таланта потрачено на идеализацію. Возьмемъ ту же смерть Гёте. Представимъ себѣ, что ее взялся изобразить художникъ большой силы. Если онъ, вопреки добросовѣстнымъ изслѣдованіямъ тупорылыхъ людей, устранитъ изъ своей картины сальную свѣчку совсѣмъ и введетъ въ нее моментъ идеальнаго свѣта, онъ будетъ все-таки правъ, ибо возможно все-таки связать жизнь Гёте съ установившимся, «приподнятымъ» толкованіемъ его предсмертнаго восклицанія. Это не будетъ фотографія, конечно, не будетъ тотъ «протоколъ» или еще какой-то «человѣческій документъ», объ который съ такимъ забавнымъ упорствомъ стукается лбомъ Эмиль 3ojа, но это будетъ все-таки правдивая картина. Условно правдивая, конечно, но вѣдь откуда же бѣдному человѣчеству взять безусловную-то правду? И не перемазать ли ужь намъ всѣ мраморныя статуи на томъ основаніи, что бѣлыхъ глазъ и волосъ въ натурѣ не бываетъ? Подставляя, вмѣсто сальной свѣчки, идеальный свѣточъ въ картину смерти Гёте, художникъ вѣрно, по крайней мѣрѣ, приблизительно вѣрно рисуетъ всю жизнь поэта, и зритель отъ этого только выигрываетъ, получаетъ больше, чѣмъ можетъ дать точнѣйшій протоколъ о сальной свѣчкѣ. Но это дѣло скользкое. Можно вѣдь и ошибиться выборомъ. Можно поднять на идеальный пьедесталъ и освѣтить идеальнымъ свѣтомъ душу грязную, какъ скотный дворъ, ибо художественная сила, сила таланта стоитъ довольно независимо отъ способности различить добро и зло. Понятно, что чѣмъ сильнѣе художникъ, чѣмъ онъ способнѣе произвести на зрителя или читателя впечатлѣніе и увлечь своей идеализаціей толпу, тѣмъ онъ опаснѣе.

Г. Данилевскій не опасенъ… Отнюдь не сатирически относясь къ нравамъ и людямъ изображаемой имъ эпохи и среды и даже нерѣдко пытаясь пустить туда цѣлые снопы идеальнаго свѣта, онъ обладаетъ однако, если можно такъ выразиться, до такой степени деревяннымъ дарованіемъ, что ничего изъ этихъ попытокъ не выходитъ. Повторяю, объ этомъ жалѣть нечего. Напротивъ, надо радоваться, что и нѣкоторая деревянность дарованія можетъ иногда оказать хоть отрицательную пользу…

Судьба Іоанна Антоновича, дѣйствительно, исключительно скорбная и фатально скорбная. Онъ ни даже самомалѣйшаго грѣха совершить не успѣлъ и страдаетъ безусловно неповинно. Онъ — «несчастнорожденный», какъ его называетъ устами Ломоносова г. Данилевскій. Мало того. Если приставленные къ нему исполнители чужихъ велѣній мучатъ и оскорбляютъ его, то высшіе представители власти относятся къ нему, какъ къ личности, съ величайшею гуманностью. Но въ тоже время они вынуждаются коллизіей политическихъ обстоятельствъ къ самымъ крутымъ относительно его мѣрамъ, даже чего круче и не бываетъ. Императрица Елизавета, увидавъ его, вздрогнула, залилась слезами и, прошептавъ окружающимъ: «голубь подстрѣленный, голубь! не могу его видѣть!» — уѣхала и болѣе его не видѣла и о немъ не спрашивала… А на замыслы Фридриха освободить принца объявила: «ничего не подѣлаетъ король; сунется, велю Иванушкѣ голову отрубить». Добродушный Петръ III тоже прослезился при свиданіи съ «Иванушкой». Екатерина опять-таки съ величайшею гуманностью вспомнила объ немъ при воцареніи, и все-таки Иванушка, когда Мировичъ задумалъ свое безумное дѣло, былъ убитъ.

Эта трагическая судьба естественно привлекаетъ къ Іоанну Антоновичу сердца. Въ числѣ ихъ и Мировичъ. Что же это за человѣкъ и какими побужденіями обусловливалась его попытка произвести государственный переворотъ освобожденіемъ и возведеніемъ на тронъ Іоанна Антоновича? На этотъ вопросъ собственно и отвѣчаетъ романъ г. Данилевскаго.

Мировичъ переступаетъ порогъ романа настоящимъ героемъ. Являясь въ первой же главѣ въ качествѣ «курьера изъ завоеванной Пруссіи», онъ полонъ одной мечтою принести пользу отечеству. Вновь вступившій на престолъ императоръ Петръ III, другъ и поклонникъ Фридриха II, отзываетъ, тотчасъ же но воцареніи, побѣдоносныя русскія войска изъ Пруссіи. Мировичъ, бѣдный армейскій офицеръ, скорбитъ объ этомъ и мечтаетъ измѣнить новое направленіе русской политики. «Себя не пожалѣю^, всю правду докажу, лишь бы отечеству польза». Такъ размышляетъ пылкій молодой человѣкъ. Онъ глубоко преданъ своему отечеству. «Родина, дорогая родина, мыслилъ онъ: — вотъ она, наконецъ, и я опять среди нея… Храмъ Соломона!.. далеко, кажется, до него… На чемъ-то они теперь стоятъ, чего держатся? Освѣтилъ ли ихъ хоть малость свѣтъ истинной жизни, свѣтъ разума и вышней братской любви? Или все тотъ же этотъ край хмурый, непривѣтный, запустѣлый и вѣющій холодомъ?..» Дѣло въ томъ, что горячій патріотъ Мировичъ, кромѣ тог.о, еще масонъ. «Міръ на трехъ основахъ сотворенъ, продолжалъ гордо и какъ бы въ раздумьи Мировичъ: — на разумѣ, силѣ и красотѣ. Разумъ — для предпріятія, сила — для приведенія въ дѣйство, красота — для украшенія. Жизнь наша — храмъ Соломоновъ, и каждый камень въ немъ да кладется безъ устали и ропоту»… Вдобавокъ Мировичъ имѣетъ нѣкоторыя вольныя мысли, которымъ преданъ до такой степени, что проповѣдуетъ ихъ даже въ кабакахъ или «вольныхъ* домахъ». Въ одномъ изъ этихъ домовъ, у нѣкоей Дреаденши, у него происходитъ слѣдующій любопытнѣйшій разговоръ съ товарищемъ.

«Подали нива, и опять подали. Изъ дальнихъ комнатъ доносились звуки музыки.

— Кутятъ гвардейцы, произнесъ Ушаковъ.

— Дьяволы, анаѳемы! опять, точно сорвавшись, сказалъ Мировичъ.

— Да о комъ ты это, разскажи? спросилъ, уставясь на него, Ушаковъ.

Мировичъ вздохнулъ. Въ его черныхъ, безъ блеска, сердитыхъ глазахъ начиналъ свѣтиться дикій, блуждающій огонекъ.

— Изъ-за чего такія несправедливости? Ну, изъ-за чего? произнесъ онъ, посмотрѣвъ куда-то въ воздухъ: — вѣришь ли, фу — какая тоска!

— Какія несправедливости?

— Да, какъ же, посуди. Ну, какъ могъ человѣкъ, по контракту «съ обществомъ и государствомъ, передать другимъ то, на что самъ не имѣетъ права, располагать своею свободою, совѣстью, жизнью?..

…Читалъ ты господина Руссо? читалъ его „Contrat social?“ Ну, что тамъ сказано о правахъ человѣчества? Понялъ теперь о правахъ? То-то же. И если что по правдѣ плохо у насъ, такъ это, что нашего брата, мелкую сошку, вездѣ ныньче считаютъ за ничто… Собаками, какъ есть собаками… Ни нажиться, ни произойти въ чины»…

Читатель, вѣроятно, пораженъ подчеркнутыми словами, ихъ неумѣстностью въ устахъ пламеннаго патріота, думающаго лишь "о пользѣ отечества, масона, для котораго жизнь есть храмъ Соломона, и поклонника Руссо. Я и самъ ими съ первоначала поразился, но затѣмъ, по мѣрѣ чтенія романа, убѣдился, что нетолько эти слова вполнѣ умѣстны, но что имъ надлежало бы даже стоять въ видѣ эпиграфа ко всему роману г. Данилевскаго. Нѣтъ никакой надобности принимать въ серьёзъ разнообразныя высокія чувства, влагаемыя авторомъ въ Мировича. Надо понимать дѣло такъ, что верховная цѣль его жизни вся исчерпывается магическими словами: «нажиться и произойти въ чины». Онъ можетъ, разумѣется, болтать и о храмѣ Соломона, и о Contrat social, какъ вообще болтали въ тѣ времена, но, заполучи онъ своевременно хорошенькій контрактъ на постройку, хоть и не храма, и хорошенькій чинъ въ придачу, эпизодъ, извѣстный подъ именемъ заговора Мировича, навѣрное не существовалъ бы. Ставъ на эту точку зрѣнія, вы увидите въ Мировичѣ настоящую центральную фигуру романа. Центральную не въ томъ только смыслѣ, что около него формируется завязка и развязка романа, а и въ смыслѣ типа своего времени и своей среды, въ смыслѣ образа, въ которомъ удачно совмѣщаются всѣ выдающіяся особенности эпохи. Онъ волнуется, шумитъ, ругается, протестуетъ противъ остального персонала романа, но онъ все* таки — его родной братъ. И вся продѣлываемая имъ грызня, и вся его дѣятельность отражаетъ въ себѣ, какъ солнце въ малой каплѣ водъ, цѣлый историческій моментъ. Г. Данилевскій настолько добросовѣстенъ, какъ историкъ, и настолько слабъ, какъ художникъ, что попытка идеализировать Мировича ему совсѣмъ не удалась, и романъ, несмотря на свою деревянность, получилъ серьёзный интересъ помимо воли автора.

Г. Данилевскій пустилъ въ ходъ три пружины, чтобы довести своего героя до попытки освободить Іоанна Антоновича. Во-первыхъ, Мировичъ, выслушавъ лекцію Ломоносова и старушки Бавыкиной, проникается непосредственнымъ участіемъ къ несчастному узнику. Во-вторыхъ, онъ желаетъ угодить своей возлюбленной, Поликсенѣ Пчёлкиной, той самой, которая уже въ ранней молодости пророчески мечтала о роли Іоанны Д’аркъ. Въ-третьихъ, наконецъ, онъ желаетъ добиться денегъ и чиновъ и, посадивъ на престолъ Іоанна Антоновича, стать тѣмъ же, чѣмъ стали Орловы. Эти три мотива разработаны авторомъ далеко не одинаково: слабѣе всего изображенъ чистѣйшій мотивъ непосредственнаго участія, лучше отдѣланъ мотивъ любви къ Поликсенѣ и еще лучше — мотивъ честолюбія и корыстолюбія. Это вполнѣ соотвѣтствуетъ общимъ свойствамъ таланта г. Данилевскаго, которому, какъ уже сказано, низкое и пошлое удается лучше, чѣмъ высокое. Но, счастливымъ образомъ, это соотвѣтствуетъ и дѣйствительности, дѣйствительному характеру эпохи, насколько онъ могъ отразиться въ личности Мировича.

Хищническіе инстинкты проснулись въ Мировичѣ очень рано. Бѣдный потомокъ богатыхъ предковъ, имѣнія которыхъ были конфискованы, Мировичъ воспитывался въ шляхетномъ кадетскомъ корпусѣ. Здѣсь онъ влюбился въ прекрасную дѣвицу Поликсену Пчёлкину, которая, однако, шутя, но напрямикъ объявила, что полюбитъ его,

Когда онъ будетъ богачемъ,

Вельможей, а не пастухомъ —

Чтобъ не въ убогой жить намъ хатѣ,

А въ раззолоченной палатѣ.

Г. Данилевскій придаетъ этой шутливой репликѣ необыкновенное значеніе, утверждая, что подъ ея именно вліяніемъ Мировичъ сталъ задумываться о чинахъ и деньгахъ, особенно о деньгахъ. Началъ онъ играть въ карты, ему повезло. Слухъ объ его счастливой игрѣ дошелъ и до начальника корпуса, князя Езупова, страстнаго игрока, который пожелалъ сразиться съ счастливымъ кадетомъ на зеленомъ полѣ.

Я вовсе не намѣренъ передавать въ подробности содержаніе романа и упомянулъ о сраженіи Мировича съ Евуповымъ только для того, чтобы обратить вниманіе читателя на эту сцену карточной игры. Ее стоитъ выписать почти цѣликомъ, потому что, несмотря на свою эпизодичность, она принадлежитъ къ числу лучшихъ въ романѣ. Схватка стараго безсовѣстнаго вельможи съ молодымъ, но уже много обѣщающимъ, кадетомъ очень удалась г. Данилевскому сравнительно съ напыщенною скудостью образовъ и картинъ высокаго благородства.

« — Ну, сядемъ въ бириби, сказалъ вельможный начальникъ, кладя карты на столъ: — огурчики-огурцы, пошли въ дѣло молодцы!.. такъ ли? ну-ка, сивая, пойдемъ въ походъ!.. деньги есть?

Кадетъ показалъ дукаты. Езуповъ поставилъ возлѣ себя ларецъ. Оми стали играть. „Мать пресвятая, владычица казанская, помоги! думалъ Мировичъ: — что, если выиграю у него не то что сотню, а полъ-тысячи, тысячу рублевъ? Онъ богатъ, въ игрѣ, слышно, зарывается, неотходчивъ… Тогда… о, тогда Поликсена моя…“

И онъ, дѣйствительно, сталъ выигрывать. Когда стемнѣло и подали свѣчи, — серебро, а потомъ и золото изъ ларца Езупова на половину перешли въ шляпу кадета. Руки князя дрожали, брови усиленно шевелились, старческое, апоплексически-красное лицо покрылось бѣлыми пятнами. Онъ не переставалъ сыпать любимыми поговорками.

— И начала она сомнѣватися!.. и начала! возглашалъ онъ, судорожно хлопая рукой по картѣ: — ура, сивая, не отставай! окунулся по уши, валяй и по маковку туда же…

Ларецъ Езупова опустѣлъ.

— Эй, вина! венгерскаго! выпьемъ, братъ! забывшись, крикнулъ начальникъ: — что-то душно…

— Не пью-съ! пролепеталъ блѣдный, взволнованный успѣхомъ Мировичъ.

— Вздоръ, приложимся! у меня, братъ, старое…

Подали бутылки и рюмки. Князь выпилъ, налилъ и партнеру, выпилъ и еще; труня надъ своей неудачей, распахнулъ окно въ оранжерею, а дверь заперъ на ключъ, досталъ изъ пузатаго, выложеннаго бронзой бюро горсть коралловъ и нѣсколько ювелирныхъ вещицъ и началъ удвоивать ставки.

— Ахъ, вы Сашки-канашки мои, куда дѣли подтяжки мои? шутилъ онъ, щелкая картами по столу.

Къ полночи Езуповъ выбился изъ силъ и откинулся на спинку кресла. Все вынутое было вновь проиграно. Глаза князя лихорадочно сверкали, на углахъ губъ выступила пѣна.

— Ты — магъ, кудесникъ! прохрипѣлъ онъ, въ охмѣленіи глядя на кадета и срывая съ горла обшитый суанъ-де-шпанами платокъ: — не вывезла, сивая, усомнилася!.. отстала!.. Уходи теперь, братецъ, какъ есть, будто не игралъ… иначе, прибавилъ вдругъ Езуповъ: — я тебя за карточную игру подъ судъ…

Мировичъ помертвѣлъ.

— Ваше сіятельство, князь! вы шутите? проговорилъ онъ заикаясь.

— Не шучу, не шучу… Иди по добру, по здорову. Не то я тебя, каналья, выпровожу… не чисто, знать, играешь…

— Какъ смѣете! вскрикнулъ, вскакивая, Мировичъ: — вы забылись. Такія слова природному дворянину… Мои предки не меньше вашихъ вельможами были…

На Мировичѣ не стало лица. Руки и подбородокъ его дрожали. Онъ, какъ пьяный, шатался, стоя, черезъ столъ, въ угрожающемъ положеніи передъ княземъ. Глаза его застилало пеленой.

— Вонъ, молокососъ, вонъ! закричалъ Езуповъ, также поднимаясь съ кресла и толстыми, прыгающими пальцами загребая снова въ ларецъ лежавшія на столѣ деньги, кораллы и ювелирныя вещицы: — я тебя, сударь, только пыталъ! Аль не догадался? Вижу нонѣ, какова ты птица… Езупова, братъ, князя не проведешь…

Свѣтъ окончательно померкъ въ глазахъ Мировича. Онъ опрокинулъ столъ съ картами и съ виномъ, рванулся къ князю, выбилъ у него ларецъ и ухватилъ его за руки. Борьба между сильнымъ, тучнымъ старикомъ и ловкимъ, дерзкимъ юношей началась отчаянная. Огромный парикъ князя слетѣлъ подъ софу, часы были обронены въ схваткѣ и растоптаны подъ ногами, рубаха и манжеты изорваны Въ клочки. Сильно досталось и кадету. Съ отхваченнымъ лацканомъ кафтана, лопнувшимъ по швамъ камзоломъ и съ развитою косой, онъ въ рукопашномъ бою нечаянно далъ выскользнуть сопѣвшему въ его объятіяхъ князю, получилъ отъ него меткій ударъ чѣмъ-то тяжелымъ въ голову, но изловчился, опять поймалъ его за каминомъ въ углу…»

Такъ въ тѣ времена играли въ карты. Такъ и жили: страстно и нагло рвали другъ у друга куски, не брезгая никакою низостью и, для украшенія, приправляя это безпардонное рванье храмомъ Соломона, патріотизмомъ и «господиномъ Руссо…»

Конечно, это — не первоклассная живопись. Но сравните ее, ну хоть съ картиной Пугачева, размышляющаго у гроба Петра III (которая, по сюжету, стоитъ въ романѣ совсѣмъ одиноко, но по искуству, вполнѣ для автора типична), и вы поймете, что можетъ и чего не можетъ г. Данилевскій. Поймете вмѣстѣ съ тѣмъ ту странную и нѣсколько двусмысленную тайну его романа, въ силу которой романъ этотъ украшается какъ сравнительнымъ умѣньемъ автора рисовать пошлость, такъ и совершеннымъ его неумѣніемъ идеализировать. Счастливымъ образомъ, онъ, не умѣющій идеализировать, наткнулся на сюжеты, и не подлежащіе идеализаціи. Счастливымъ образомъ, онъ порядочно рисуетъ сальную свѣчку, когда понимаетъ, что передъ нимъ сальная свѣчка, а когда ему хочется изобразить идеальный свѣтъ, у него все-таки выходитъ сальная свѣчка. Романъ, какъ художественное произведеніе, отъ этого, разумѣется, не выигрываетъ, но за то устраняется всякая опасность, что авторъ увлечетъ читателя незаконной идеализаціей.

Мы видѣли, что Мировичъ, пріѣхавъ курьеромъ отъ Паника изъ завоеванной Пруссіи, кипитъ негодованіемъ противъ мира. Полагая счастіе и величіе отечества въ продленіи войны, онъ самоотверженно рѣшаетъ себя не пожалѣть, а ужъ не скрыть истины, какъ онъ ее понимаетъ. Но вотъ судьба наталкиваетъ -его на самого императора. Петръ Ш пріѣзжаетъ въ Шлиссельбургъ навѣстить Іоанна Антоновича, относительно котораго онъ имѣетъ какія-то намѣренія, никому еще неизвѣстныя. Мировичъ случайно тутъ же, въ Шлиссельбургѣ. Онъ волнуется: "Ужли, наконецъ, и мнѣ окажетъ милость мачиха-фортуна?.. Но если произойдетъ чудо, если рѣшатъ возвратить ко двору принца? Кто лучше его сумѣетъ тогда быть защитникомъ, охраной всѣхъ несчастныхъ, сирыхъ, всѣхъ одѣленныхъ судьбой? Тогда и я подамъ прошеніе о возвратѣ дѣдовскихъ имѣній… Ну, отчего бы теперь государю, и безъ принца, не обратить на меня вниманія?.. Нѣтъ, заключилъ Мировичъ, прячась за спины другихъ: — лучше пусть онъ, добрый, безсильный, нерѣшительный, лучше пусть и не замѣтитъ меня. Еще пожалуй узнаетъ, что черезъ меня доставлены пропозиціи Панина о продленіи войны… Пронеси ело мимо, злосчастная судьба…*

Такъ-то разсыпались пылкія мечты Мировича принести пользу отечеству… Но эта внезапная трусость — еще не большая бѣда. Это, можетъ быть — простая слабость, общечеловѣческая. Но изъ дальнѣйшей исторіи Мировича съ несомнѣнною ясностью обнаруживается, что этотъ патріотъ своего отечества есть мерзавецъ своей жизни; что этотъ рыцарь несчастнаго узника и прекрасной Поликсены, этотъ масонъ и поклонникъ господина Руссо — чуть-чуть не нравственный идіотъ, незнакомый даже съ азбукой морали.

Оторванный Поликсеной отъ картъ и кутежа, Мировичъ ѣдетъ предупредить Петра III о грозящей ему опасности, о готовящемся, по слухамъ, переворотѣ. Но въ то же утро и еще до отъѣзда Мировича разыгралось «предпріятіе господина Орлова». Мировичъ встрѣтилъ на петергофской дорогѣ коляску, въ которой ѣхали Екатерина съ Бибиковымъ и съ Орловымъ на козлахъ. Не подозрѣвая, кого и куда везетъ эта коляска, онъ оказалъ таинственнымъ проѣзжимъ услугу, крикнувъ имъ, что у нихъ колесо сейчасъ свалится. Путники бросили коляску и пошли пѣшкомъ до встрѣчи съ каретой Барятинскаго, а Мировичъ поѣхалъ своей дорогой. Но Петру Ш Мировичъ такъ и не оказалъ услуги: Гудовичъ, которому онъ подалъ письменный доносъ, сунулъ его, не читая, въ карманъ. А время, между тѣмъ, ушло.

Казалось бы послѣ этого, пѣсёнка Мировича, по отношенію къ новой императрицѣ и ея приближеннымъ, спѣта: онъ вѣдь на нихъ везъ доносъ Петру. Однако, это нисколько не мѣшаетъ Мировичу лѣзть къ Григорію Орлову съ прошеніемъ о возвращеніи дѣдовскихъ имѣній и при этомъ съ невообразимою наглостью разсказывать ему, что я, дескать, спасъ жизнь императрицѣ, крикнувъ о соскочившемъ колесѣ! Забавно, что г. Данилевскій заставляетъ его держать себя во время этого разсказа такъ: "Я былъ «спасителемъ государыни въ числѣ прочихъ… я главную ей оказалъ услугу… облегчилъ ей престолъ! проговорилъ Мировичъ, окидывая горды**, подавляющимъ взоромъ Орлова». Этотъ проходимецъ еще чѣмъ-то гордится! Съ тѣмъ же разсказомъ онъ пристаетъ къ Разумовскому, подаетъ насчетъ своихъ дѣдовскихъ имѣній прошеніе за прошеніемъ, хотя въ то же самое время замышляетъ возвести на престолъ Іоанна Антоновича и такимъ образомъ повторить роль Орлова. Отказъ на прошенія окончательно утверждаетъ его въ этой мысли и — «заговоръ Мировича» готовъ.

Выходитъ любопытный образчикъ безсовѣстности и наглости: нечаянно спасъ новую царицу въ то самое время, когда желалъ погубить ее, и серьёзно ставитъ себѣ это въ заслугу, требуетъ награды; подаетъ этой царицѣ слезныя прошенія и тутъ же обдумываетъ планъ государственнаго переворота! А между тѣмъ это — типъ, это — сынъ своего вѣка и своей среды, и только въ этомъ смыслѣ онъ, конечно, и заслуживаетъ вниманія… Самъ по себѣ Мировичъ — такое ничтожество, объ которомъ и говорить не стдитъ. Онъ — рѣшительно тоже, что, напримѣръ, придворная старушка Бавыкина, благодушная, уважаемая Ломоносовымъ и пользующаяся очевидною симпатіей автора. У этой старушки происходитъ такой, напримѣръ, разговоръ съ императрицей Елизаветой. Императрица требуетъ, чтобы она разсказала ей сказку. Старушка отвѣчаетъ: «Казни, всевластная, не въ мочь; вся душенька во мнѣ трепехчется». — «Отчего же она у тебя трепехчется»? — смѣется государыня. — `"Какъ иду къ тебѣ, милостивая, будто на исповѣдь, а вышла, точно у причастія была". И припадетъ На, стасья къ постели царицы, ножки, юпочку ея цалуетъ, до утра ей тараторитъ. — «Въ чемъ счастье, Филатовна?» — «Въ силѣ, матушка государыня, въ знатности, да въ деньгахъ. По деньгамъ и молебны служатъ». — «А горе въ чемъ?» — «Безъ денегъ, всемилостивая». — «Да ты нешто, вѣдьма, жадна?» — «жадна, охъ жадна, и все, пресвѣтлая, что пожалуешь, возьму, деньга — охъ! она вѣдь и попа купитъ, и Бога обманетъ…»

Благодушная старушка Бавыкина, по крайней мѣрѣ, не приплетаетъ къ своему символу вѣры ни любви къ отечеству, ни народной гордости, ни Соломонова храма, ни господина Руссо, какъ это дѣлаютъ другія дѣйствующія лица романа…

II.

Давно уже, съ конца прошлаго столѣтія, раздаются протесты Противъ того типа историческихъ писаній, который исключительно и всецѣло занимается войнами, перемиріями и мирами, перемѣнами династій и тому подобными, такъ сказать, верхними пленками общественной жизни. Протесты не прошли безслѣдно. Если исторія и до сихъ поръ нерѣдко трактуется на старый ладъ, то все-таки очевидны значительные въ этомъ отношеніи успѣхи. Мы видимъ дѣйствительно, что историки стараются слѣдить и за экономическими условіями, и за литературой, и за характеромъ религіозныхъ воззрѣній, и за нравами изслѣдуемаго періода, и за многимъ другимъ, о чемъ въ старые годы не говорилось или почти не говорилось. Дѣло подвинулось настолько, что сталъ возможенъ сравнительно историческій методъ въ приложеніи къ соціологическимъ вопросамъ, всестороннее изученіе общественныхъ явленій на исторической почвѣ. Но потому ли, что дѣло это все-таки еще вновѣ, или по другимъ какимъ причинамъ, есть не мало въ высшей степени любопытныхъ явленій, можно сказать, дѣвственныхъ, почти нетронутыхъ историками и соціологами. И по странной, хотя довольно понятной, случайности, наименѣе изучаются тѣ явленія, которыя захватываютъ наибольшее число людей и интересовъ. Это объясняется, конечно, прежде всего общественнымъ положеніемъ самихъ изслѣдователей. Какъ въ старые годы историка занимали дѣянія властей и, главнымъ образомъ, военныхъ властей, на службѣ которыхъ онъ непосредственно состоялъ, такъ нынѣшній историкъ сосредоточиваетъ свое вниманіе преимущественно на дѣяніяхъ и интересахъ интеллигентнаго меньшинства, плоть отъ плоти котораго онъ самъ составляетъ. Масса народа, громадное большинство сѣраго, труждающагося и обремененнаго люда, силою врываясь на арену исторіи, заставляетъ, правда, иногда о себѣ говорить, но изъ этого разговора выходитъ въ большинствѣ случаевъ или холодный, чисто формальный рапортъ, или вопль ужаса въ виду грубости и звѣрства сѣрой массы, или наконецъ, словесное воспроизведеніе тѣхъ лубочныхъ картинокъ, на которыхъ подъ огромными ногами огромной лошади огромнаго генерала проходятъ ряды маленькихъ солдатиковъ. Есть, безъ сомнѣнія, и очень цѣнныя изслѣдованія жизни сѣрыхъ массъ, но если количество ихъ сравнить съ числомъ хорошихъ работъ по исторіи различныхъ моментовъ жизни интеллигентнаго меньшинства, такъ это будетъ капля въ морѣ. Это натурально, но фактъ все-таки тотъ, что вещи, которыми живутъ тысячи, находятъ себѣ гораздо больше и гораздо болѣе тщательныхъ изслѣдователей, чѣмъ вещи, которыми живутъ тьмы. Понятно, напримѣръ, что большинство историковъ склонно разсматривать въ микроскопъ какихъ нибудь крохотныхъ коровокъ, букашекъ, мушекъ, таракашекъ, подвизающихся на поприщѣ письменной литературы, съ восторгомъ говорить объ нихъ: «одни какъ изумрудъ, другіе какъ кораллъ» — и въ то же время не замѣтить слона въ устномъ народномъ творчествѣ. За послѣднее время, съ возникновеніемъ такъ называемой сравнительной исторіи культуры, дѣло какъ будто значительно измѣнилось въ смыслѣ болѣе справедливаго распредѣленія историческаго вниманія. Оно и дѣйствительно измѣнилось. Но не слѣдуетъ преувеличивать значеніе этого, безъ сомнѣнія серьёзнаго и почтеннаго, движенія въ новѣйшей наукѣ. Историкъ, напримѣръ, старинныхъ, отжившихъ въ большинствѣ цивилизованныхъ обществъ формъ землевладѣнія поневолѣ обращаетъ свой взоръ на ту многоголовую массу, въ которой тѣ формы еще сохранились вполнѣ или отчасти; но при этомъ онъ любопытствуетъ главнымъ образомъ знать: какимъ образомъ изъ поземельной общины выросла строго обрамленная частная собственность? Точно также историкъ умственнаго развитія интересуется первобытными формами мышленія и пониманія природы въ тѣхъ видахъ, чтобы объяснить себѣ свою собственную исторію, свою собственную и своихъ кровныхъ и близкихъ. Историкъ нравственности или политическихъ учрежденій, погружаясь въ глубь временъ и притягивая сюда по аналогіи факты изъ жизни низшихъ классовъ на ряду съ фактами изъ жизни дикарей, занятъ опять-таки только эмбріологіей интеллигентнаго меньшинства. Любое сочиненіе по исторіи культуры самою своею конструкціей показываетъ, что такова именно его цѣль, таковъ основной мотивъ изслѣдователя. Могутъ замѣтить, что психическій мотивъ изслѣдователя въ данномъ случаѣ не имѣетъ ровно никакого значенія и что разъ историкъ, углубляясь въ свою собственную эмбріологію, тѣмъ самымъ вынуждается изучать жизнь милліоновъ, дотолѣ остававшихся внѣ изученія, то болѣе справедливое распредѣленіе историческаго вниманія во всякомъ случаѣ осуществляется само собой. Но это замѣчаніе вѣрно только отчасти. Ни одинъ благоразумный человѣкъ не станетъ отрицать плодотворное значеніе переживаемаго нынѣ наукой поворота хъ изученію собственно народной жизни, жизни громаднаго большинства общества. Этотъ поворотъ будетъ засчитанъ современной наукѣ; онъ уже многое далъ и, безъ сомнѣнія, еще большее дастъ. Но это солнце не безъ пятенъ.