Две неволи (Лейкин) — ДО

1879

ДВѢ НЕВОЛИ.

(повѣсть былаго времени).

I.

Въ началѣ 1860 года, когда уже слухи объ освобожденіи крестьянъ перестали быть тайною, въ одной изъ усадебъ Т—ской губерніи, въ кабинетѣ, уставленномъ жесткою мебелью и увѣшанномъ охотничьими принадлежностями и картинами нескромнаго содержанія, за письменнымъ столомъ сидѣлъ помѣщикъ Петръ Петровичъ Перестаровъ. Перестаровъ былъ въ халатѣ, въ торжковской шитой золотомъ мурмолкѣ, курилъ трубку съ длиннымъ чубукомъ и просматривалъ списокъ своихъ крѣпостныхъ, отпущенныхъ на оброкъ. Передъ нимъ въ почтительномъ отдаленіи, наклонясь корпусомъ впередъ и заложа за спину руки, стоялъ прикащикъ, длинный и худой среднихъ лѣтъ малый, въ длиннополомъ сюртукѣ и брюкахъ на выпускъ. Даже и плохой физіономистъ при взглядѣ на фигуру Перестарова тотчасъ же бы опредѣлилъ въ немъ военнаго человѣка. Гладко выстриженные волосы, одутловатое красное лице, круглые щетинистые усы, крупныя губы, быстрые до дерзости сѣрые глаза, коренастость, переходящая въ дородность, и поминутное подбочениванье — вотъ вамъ его портреты Перестаровъ былъ бездѣтный вдовецъ, служилъ въ кавалеріи, лѣтъ десять тому назадъ вышелъ въ отставку и поселился въ своемъ помѣстьѣ, забавляясь охотою и «мамзюльками», какъ онъ называлъ своихъ двухъ крѣпостныхъ дѣвушекъ, которыя жили у него, въ мезонинѣ его дома, и цѣлый день проводили въ грызнѣ подсолнечныхъ зеренъ и кедровыхъ орѣховъ, или-же въ перебранкѣ изъ-за какого-нибудь платка, барскаго подарка. Дѣвушки эти находились въ интимныхъ отношеніяхъ съ бариномъ. Дворня, обязанная имъ прислуживать, ненавидѣла ихъ, бранила за глаза и называла «барскими барынями». И такъ Перестаровъ курилъ и просматривалъ списокъ оброчныхъ крѣпостныхъ. Пересмотръ этотъ дѣлался съ цѣлью надбавки оброка.

— Александра Петрова. Тридцать рублей… Какая такая? — спросилъ онъ, пустивъ клубъ дыму и вскинувъ на прикащика глаза.

— А это, изволите видѣть, Сашка, Марфина дочь. Прачка Марфа была, что позапрошлый годъ умерла. Эту самую Сашку она, значитъ, съ солдатомъ пригуляла…

— А! Помню. Покойница барыня ее въ ученье, въ модистки отдала.

— Точно такъ-съ. Она теперича въ Петербургѣ у мадамы въ магазинщицахъ будетъ.

— Мало тридцати рублей. Родни нѣтъ, помогать не кому. Пусть пятьдесятъ платитъ. Ей черезъ мѣсяцъ срокъ паспорту. Напиши ей.

— Слушаю-съ. Это, Петръ Петровичъ, доподлино на нее надбавить можно, потому, когда я лѣтось въ Питерѣ былъ, она мнѣ сказывала, что пятнадцать рублевъ въ мѣсяцъ у мадамы получаетъ, заговорилъ прикащикъ. — Дѣвчонка молоденькая, смазливенькая… Чтожъ, и на сторонѣ, пожалуй еще на порядкахъ достанетъ.

Прикащикъ тряхнулъ волосами.

— Само-собой, ободрилъ его баринъ. — А ты думалъ какъ? Питеръ-то вѣдь городъ-забалуй.

Послѣ Александры Петровой пошли Сидоры Михайловы, Вавилы Степановы и пр. И на нихъ также рѣшено было наложить: на кого пять, на кого десять, пятнадцать рублей. Просмотръ списка кончился. Баринъ сидѣлъ, съ остервенѣніемъ курилъ трубку, выбивалъ пальцами по столу зорю и что-то соображалъ. Прикащикъ все еще стоялъ и изрѣдка откашливался въ руку.

— Ну, ступай, Герасимъ. Напиши.

Прикащикъ поклонился и направился вонъ изъ кабинета.

— Герасимъ! — окликнулъ его баринъ.

Онъ остановился.

— Ты, говоритъ, хороша эта Сашка? — спросилъ его баринъ. Ты ее видѣлъ?

— Отмѣнно хороша. Теперича, извольте видѣть, не крупна она, ростомъ невеличка, только кругла и аппетитна. Дѣвчонка въ акуратѣ будетъ. Девятнадцатый годъ пошелъ.

Баринъ облизнулъ усы и улыбнулся.

— Ну, ступай! Такъ напиши-же смотри, сказалъ онъ.

— Слушаю-съ, отвѣчалъ прикащикъ и снова поклонился, тряхнувъ волосами.

Сапоги его уже скрипѣли въ третьей комнатѣ, какъ вдругъ баринъ потеръ себѣ лобъ, сильно затянулся трубкой и во все горло крикнулъ:

— Герасимъ!

Прикащикъ снова появился на порогѣ кабинета.

— Не писать ей ничего объ оброкѣ. Я отдумалъ. Мы ее сюда возьмемъ. Пусть моихъ мамзюлекъ обшиваетъ, а то тѣ дуры иглы взять въ руки не умѣютъ, порядочнаго платьишка сшить себѣ не могутъ и всякая одежа на нихъ какъ на коровахъ сидитъ. Такъ не посылать Сашкѣ паспорта, а написать ей, что я ее къ себѣ требую. Пусть сюда пріѣдетъ, закончилъ баринъ, всталъ и заходилъ по кабинету, дымя трубкой.

Результатомъ всего этого было то, что вечеромъ того-же дня прикащикъ сидѣлъ въ конторѣ и строчилъ слѣдующее письмо:

«Любезная Александра Петровна»!

«Въ первыхъ сихъ строкахъ свидѣтельствуемъ вамъ свое почтеніе и низко кланяемся, а также симъ спѣшимъ увѣдомить, что въ семъ году баринъ вашъ воспретили вамъ высылать пашпортъ на прожительство, такъ какъ вы, по его барской волѣ, оказались ему по домашеству нужны; въ силу чего онъ приказываетъ вамъ явиться въ деревню немедленно по окончаніи срока пашпорту вашему. Значитъ, вы пашпорта оного не ждите и оброка не высылайте. При семъ присовокупляю, чтобъ вы не пужались, такъ какъ они злобы или гнѣва на васъ не чувствуютъ, а собственно требуютъ васъ для домашняго обихода. Сожительница моя свидѣтельствуетъ вамъ почтеніе и заочно съ любовію низко кланяется, а также и всѣ дворовые. Отправля ясь изъ Петербурга, захватите съ собою для насъ съ сожительницею полфунта чаю и пятокъ лимоновъ, такъ какъ мы здѣсь хорошаго не имѣемъ и весь чай, что въ городѣ ни купишь, завсегда отзывается прелью или навозомъ. Новостей никакихъ нѣтъ, окромя развѣ того, что у насъ на погостѣ объ Михайловѣ днѣ опился пономарь и Богу душу отдалъ».

«Вашъ покорный слуга прикащикъ села Перестаровки-Рыбицы, тожъ Герасимъ Кузьминъ сынъ, Колотушкинъ».

Съ вечера, ложась спать, прикащикъ сказалъ супругѣ:

— А вѣдь Сашѣ-то не миновать мезонина… Попадетъ въ мамзюльки, Ужъ это вѣрно: потому давеча меня разспрашивалъ какова она изъ себя.

— Ой! Врешь?! — проговорила прикащица. — Экая ненасытная утроба! Неушто ему, Ироду, двухъ-то мало? — добавила она и черезъ пять минутъ начала всхрапывать.

На-утро письмо покатило въ Петербургъ.

II.

На Морской, въ мастерской комнатѣ моднаго магазина мадамъ Ривьеръ, сидѣли мастерицы и шили. Начинался зимній вечеръ. Было пять часовъ. Рожки газа подъ матовыми колпаками ярко освѣщали лица мастерицъ, ихъ работу, обрѣзки матерій и бумажнаго болвана, лежавшаго на столѣ. Мастерицы были большею частью молодыя дѣвушки, почти всѣ были не дурны собой, но одна изъ нихъ отличалась особенною миловидностію. Это была полная высокаго роста дѣвушка лѣтъ восемнадцатой, съ быстрыми глазками, съ роскошными русыми Полосами и чуть замѣтными ямочками на щекахъ. Вся фигура ея дышала свѣжестію и молодостію; хорошо сшитое кембриковое платье кокетливо обхватило ея стройный, гибкій станъ. Дѣвушка эта была Александра Петровна, та самая «Сашка», которую, какъ мы уже видѣли, помѣщикъ Перестаровъ приказалъ вытребовать въ деревню. Она шила и мурлыкала себѣ подъ носъ какую-то заунывную пѣсню.

— Ну, Саша, брось!… Что тоску-то затянула, — сказала ей сосѣдка по работѣ. Лучше поговоримъ объ чемъ нибудь.

— О чемъ-же говорить-то? Ужъ и то, кажется, обо всемъ переговорили. Вотъ кофеишку надо купить, потому весь вышелъ.

— Ну вотъ кофеишко! За кофе-шикомъ стоитъ только внизъ спуститься, а ты подумай-ко лучше какъ бы намъ на маскарадъ билетиками раздобыться. Въ субботу на будущей недѣлѣ маскарадъ въ Нѣмецкомъ клубѣ. Вотъ, дѣвушка, кабы не надсмѣялись мы прошлый разъ надъ Петромъ Гаврилычемъ, такъ билеты-то были бы. Не плюй въ колодезь, — пригодится водицы напиться!

— Ну его, Петра Гаврилыча!.. Ты думаешь онъ на что бьетъ? — сказала Саша и прибавила съ улыбкой: — Извѣстно ужъ на что… Только ошибается… Оттого я и насмѣхалась надъ нимъ. Ему вѣтренницъ надо, такъ какихъ нибудь…

— Эка неприступная! — послышалось гдѣ-то.

— А то какже? Я, дѣвушка, себя берегу, потому я замужъ хочу. Вонъ все говорятъ, что скоро воля будетъ. Чтожъ, можетъ на нашу долю какой и найдется не мудренькій прикащичекъ.

— Знаемъ, знаемъ на кого ты мѣтишь. Знаемъ кто отъ Казанской отъ обѣдни то тебя всякій разъ провожаетъ, — заговорили дѣвушки.

— А хоть-бы и на его бью? Человѣкъ смирный, учтивый, не ахальникъ какой нибудь, ну и не дуренъ. А главное, я его знаю давно, сколько сама въ Петербургѣ. Я его помню, когда еще онъ въ прикащики вышедши не былъ.

— Ну, такъ вотъ и попроси у него два билетика. Что же, коли онъ тебя своимъ предметомъ считаетъ, такъ ужъ можетъ, чай, на это-то раззориться.

— И достанетъ, безпримѣнно достанетъ, только я сама не хочу, — отвѣчала Саша.

— Э, дѣвушка! Стоитъ о билетахъ толковать! — воскликнула высокая брюнетка, расправляя усталую спину. Захочу, такъ хоть пятокъ достану. Стоитъ только къ Шапкину въ лавку сходить!

Воцарилось молчаніе. Слышно было, какъ стучалъ маятникъ стѣнныхъ часовъ, какъ звякали ножницы, брошенныя на столъ, какъ откусывалась нитка.

— Нѣмецъ родился, послышалось на концѣ стола.

— Не люблю я нѣмцевъ, сказала высокая брюнетка. — Вотъ, какой хочешь, хоть золотой присватайся — ни за что не пойду.

— А я такъ слыхала другую примѣту. Покойница маменька мнѣ говорила, что когда тихо, такъ въ это время чья-нибудь душа изъ тѣла вылетаетъ.

— А страшно умирать. Зароютъ тебя это…

Разговоръ перешелъ на смерть, на предчувствія, на сны, на видѣнія. Каждая разсказывала все что она слыхала и что знала по этому предмету, какъ вдругъ дверь отворилась и въ комнату вошла хозяйка, мадамъ Ривьеръ. Дѣвушки умолкли.

Хозяйка держала въ рукахъ письмо.

— Александра Петровъ! Саша! вамъ письмо, сказала она ломанымъ языкомъ.

Саша вздрогнула, краска бросилась ей въ лице, сердце сильно забилось. «Откуда это?» недоумѣвала она, взявъ письмо, быстро сломала сургучъ и начала читать. Дочитавъ до половины, она опустила на колѣни руки и заплакала.

— Что съ тобой, Саша! Что? начали ее спрашивать товарки.

— Въ деревню требуютъ. Баринъ требуетъ, еле могла она выговорить, и облокотившись руками на столъ и положа на нихъ голову, громко зарыдала.

Письмо начало ходить по рукамъ. Брали и смотрѣли на него всѣ; даже и неграмотныя. Пришла снова хозяйка, и узнавъ въ чемъ дѣло, пожала плечами, покачала головой и обозвала барина и всѣхъ русскихъ вообще варварами. Она жалѣла Сашу. Саша была хорошая работница.

— Ну, что-же теперь ей дѣлать надо? — спросила она мастерицъ.

— Ѣхать надо, мадамъ, въ деревню, или откупиться. Деньги нужно послать. Аржанъ… пояснили ей насколько могли дѣвушки.

— Что это стоитъ? — спросила она.

— Дорого, мадамъ: дешевле трехъ сотъ рублей нельзя… Труа санъ… А можетъ быть и совсѣмъ откупиться нельзя, коли баринъ заупрямится. Баринъ съ своей крѣпостной, что хочетъ можетъ сдѣлать.

— И убивать можетъ? спросила Ривьеръ.

— Были случаи, что и убивали и то не отвѣчали.

— О, какой варвары! — воскликнула француженка, всплеснула руками и отправилась сообщать объ этомъ своему мужу.

А Саша все рыдала и рыданія ея перешли наконецъ въ истерику. Товарки суетились около нея, давали ей нить воду, примачивали голову. Къ этотъ вечеръ она уже не могла больше работать.

III.

Всю ночь Саша не могла сомкнуть глазъ и проплакала. Тяжелыя думы давили ей сердце. «Господи! Какая я безталанная!» сквозь слезы шептала она. «Что дѣлать? Что дѣлать?» — спрашивала она себя и не находила отвѣта. «Откупиться?» думалось ей. «Но гдѣ взять деньги?» Она перебирала все свое имущество, которое можно продать или заложить, но не набиралось и трети суммы. Судя по прачкѣ изъ одной съ нею деревни, которая откупилась въ прошломъ году, Саша считала, что ежели баринъ и возьметъ съ нея выкупъ, то отнюдь не меньше трехъ сотъ рублей. Мысленно искала она знакомыхъ у кого можно-бы было занять такую сумму, но знакомыхъ не было. Жизнь въ деревнѣ, въ барскомъ домѣ, безъ возможности заработать хоть копѣйку, казалась ей неизбѣжною. «А баринъ? — Говорятъ, онъ волокита. Ни одной хорошенькой дѣвушки въ селѣ не пропускаетъ. Что, ежели онъ и на меня польстится? Вѣдь баринъ все можетъ сдѣлать», и при этой мысли кровь быстро приливала ей въ голову.

И въ самомъ дѣлѣ, положеніе ея было ужасно. Привыкши, живя у француженки, къ болѣе или менѣе независимой жизни, одѣваясь на свои трудовыя деньги по желанію, получая нѣкоторыя развлеченія, имѣя въ Петербургѣ кой-какія знакомства, привязанности, она должна была перенестись въ міръ дворни, въ міръ ежедневнаго неоплаченнаго труда, пользуясь объѣдками и лохмотьями, которыя заблагоразсудитъ ей дать баринъ, имѣющій неограниченную власть надъ ея дѣйствіями и тѣломъ. Только подъ утро, ослабши отъ слезъ, уснула Саша и уснула тяжелымъ сномъ.

На другой день опять тѣже думы, тоже болѣзненное сжиманіе сердца. Подруги и хозяйка жалѣли ее. Но что онѣ могли для нея сдѣлать?

— Надо, дѣвушки, за ней присматривать, потому какъ-бы тутъ грѣха не было, говорила одна изъ подругъ. Вишь, она совсѣмъ деревянная отъ горя сдѣлалась, а ужъ коли эта деревянность нападетъ, такъ тутъ и до грѣха не долго. Вотъ когда я въ ученьи жила, такъ у насъ также одну дѣвушку въ деревню потребовали, такъ что вы думаете? — вѣдь въ канаву бросилась. Насилу вытащили.

Вечеромъ хозяйка, мадамъ Ривьеръ, подошла къ Сашѣ, похлопала ее но плечу и взяла за подбородокъ.

— Pauvre enfant! сказала она. Ne pleure pas! Не плачь! Можетъ все будетъ хорошо. Я тебѣ дамъ сто рублей и ты получишь свои пятьдесятъ за работу. Купи.

— Благодарствуйте, Адельфина Карловна. Вы добрыя, отвѣчала Саша, кланяясь и улыбаясь сквозь слезы. Только въ деревню-то все таки нужно ѣхать. Нужно будетъ съ бариномъ поговорить, условиться. Да еще отпуститъ ли?

Лучь на спасеніе мелькнулъ, Саша немного прояснилась. Она имѣла полтораста рублей, на пятьдесятъ рублей могла продать платья, а остальныя гдѣ-нибудь занять.

«Вонъ Катерину за триста рублей отпустилъ, подумала она. — Никола угодникъ Божій помоги мнѣ! Заступница матерь Божія!..» шептала она и рѣшила завтра же идти въ Гостиный дворъ посовѣтываться съ прикащикомъ Василіемъ Степанычемъ, тѣмъ самымъ, который, по увѣренію товарокъ, былъ ея «предметъ и завсегда отъ обѣдни изъ Казанской провожалъ». Она положила себѣ просить его, чтобы онъ, въ случаѣ надобности, занялъ для нея гдѣ нибудь сто рублей.

И незначительный лучь надежды успокаиваетъ иногда болящее сердце. Вторую ночь Саша провела спокойнѣе и на утро отправилась въ Гостиный дворъ.

Василій Степановичъ былъ въ лавкѣ, стоялъ за прилавкомъ и продавалъ какой-то дамѣ кружево. Это былъ еще молодой человѣкъ, недуренъ собой, скромно одѣтый. Онъ не принадлежалъ къ такъ называемой породѣ прикащиковъ-франтиковъ или «шикарей». Не было ни завитыхъ въ барашку волосъ, ни усовъ, закрученныхъ въ шпильки, ни яркихъ клѣтчатыхъ брюкъ, ни масивной цѣпочки новаго золота съ кучею брелоковъ. Ему было двадцать шесть лѣтъ, Но, какъ брюнетъ, онъ казался старше.

Саша вошла въ лавку и попросила подобрать подъ цвѣты какого-то линючаго обращика лентъ. Обращикъ этотъ она взяла съ умысломъ, чтобы имѣть предлогъ войти въ лавку. Лентъ, разумѣется, не нашли. Василій Степанычъ, продавъ дамѣ кружево, подошелъ къ Сашѣ.

— Здравствуйте, Александра Петровна. Что это вы такія блѣдныя и скучныя? — спросилъ онъ. Здоровы-ли?

— Здорова-то, здорова, Василій Степанычъ, только горе у меня и большое горе, отвѣчала она. — Говорить-то только здѣсь не ловко…

На глазахъ ея заблистали слезы, сдавило горло, голосъ осѣкся.

— Выйдемте на галлерею.

Они вышли на галлерею Гостинаго двора.

— Баринъ меня въ деревню требуетъ. Я вѣдь крѣпостная, — сказала Саша.

— Крѣпостная? Какъ-же быть-то?

— Ѣкать надо.

— А откупиться нельзя?

— Богъ знаетъ, еще отпуститъ-ли баринъ. Я вотъ къ вамъ пришла посовѣтываться, такъ какъ вы единственный мужчина изъ моихъ знакомыхъ

— Благодарю за довѣріе, сказалъ онъ. Откупиться нужно, во чтобы-то ни стало. Хлопотать надо. Изъ хорошей-то жизни, да вдругъ во дворъ… Вѣдь это ужасъ! — прибавилъ онъ — Ежели-бы знали еще баринъ-то какой. Ни одной дѣвушкѣ проходу не даетъ.

Василій Степанычъ покачалъ головой.

— Деньги-то у васъ есть? спросилъ онъ.

— Двѣсти рублей у меня будутъ, наберу; только баринъ ни за что меньше трехъ-сотъ не отпуститъ, потому прошлый годъ ужъ примѣръ былъ съ одной дѣвушкой.

Воцарилось молчаніе. Василій Степанычъ щипалъ усъ и думалъ.

— Откупиться нужно, прервалъ онъ наконецъ молчаніе и вдругъ покраснѣлъ. Послушайте, я вамъ сто рублей дамъ. Хлопочите скорѣе, а тамъ возвратите, когда въ силахъ будете…

— Благодарствуйте, Василій Степанычъ! Доброе дѣло вы дѣлаете, — сказала Саша и протянула ему руку. А ѣхать-то все таки надо, потому, кто-же условливаться будетъ? Ахъ, кабы Господь помогъ! Пѣшкомъ-бы на богомолье сходила, добавила она.

— А списаться нельзя?

— Нельзя; на будущей недѣлѣ срокъ пашпорту. Кто-жъ съ просроченнымъ пашпортомъ меня держатъ-то будетъ? Да и еще хуже разсердишь его непослушаніемъ-то.

Саша начала прощаться.

— Въ Воскресенье въ церкви увидимся?

— Приду. Вѣдь еще не обо всемъ переговорили-то, отвѣчала она и пошла по галлереѣ.

Василій Степанычъ смотрѣлъ ей въ слѣдъ и любовался на ея стройный станъ, на ея красивую походку. Какъ бы какой-то тяжелый камень легъ на его сердцѣ. Саша нравилась ему. Когда она скрылась изъ глазъ, онъ вошелъ въ лавку.

— Съ наслѣдникомъ поздравляемъ! Ай да Вася! Молодецъ! заговорили другіе прикащики, окружая его.

Началось хлопанье по плечу, хватаніе за фалды, сбиваніе прически.

— Дурачье вы этакое! Ничего вы не понимаете. Только дѣвушку позорите, — отбивался отъ нихъ Василій Степанычъ.

— Конечно, ничего не понимаемъ… Гдѣ намъ! Все несмышленки съ коломенскую версту. А отчего-же она плакала? Нуко, скажи! И ништо, не заводи неприступную. А теперь, братъ, любишь кататься — люби и саночки возить! Какъ сынка-то назовешь?

— Какъ не стыдно, господа! Эко дурачье! И Василій Степанычъ разсказалъ о своемъ разговорѣ съ Сашей.

— Баринъ требуетъ! Знаемъ мы этого барина-то! Это въ сказальничкѣ, съ сосочкой во рту? — надоѣдали ему прикащики и весь день не давали покою.

IV.

Было Воскресенье. Залъ третьяго класса Николаевской желѣзной дороги былъ биткомъ набитъ простымъ народомъ съ котомками въ рукахъ и за плечами. Пахло тулупами, потомъ и чѣмъ то съѣстнымъ. Всѣ ожидали поѣзда, отправлявшагося въ Москву. Звонка еще не было. Въ уголкѣ, около своихъ двухъ необъемистыхъ мѣшковъ, стояла и Александра Петровна въ сообществѣ двухъ подругъ и Василія Степаныча. Одѣта она была въ бѣличій салопъ съ воротникомъ въ хвостахъ и въ капоръ. Глава ея были красны отъ слезъ. Она ѣхала въ деревню.

— Александра Петровна! Надѣньте валенки то… Ей-Богу, будетъ холодно. Отморозите ноги-то… говорилъ Василій Степанычъ, суетясь около нея.

— Тамъ въ вагонѣ одѣну. Теперь не холодно. А коли отморожу ноги, такъ еще лучше. Пусть барину съ отмороженными ногами достанусь, — отвѣчала она съ горькой улыбкой.

— Сейчасъ же, смотрите, пишите, какъ съ бариномъ на счетъ отпускной уладитесь. Мы вамъ живо и деньги вышлемъ.

— Охъ, трудно что-то вѣрится, чтобы онъ согласился!

— Ну, Богъ милостивъ, Саша! Полно тужить! — утѣшали ее подруги.

— Насчетъ своей муфты не безпокойся, я ее каждый день трясти буду, прибавила одна изъ нихъ.

— Съ бариномъ-то, смотри, поласковѣе… Ты вѣдь иногда горячку порешь. Знаю я… сказала другая. Да вотъ еще что… Примѣта есть. Вы, Василій Степановичъ, не смѣйтесь. Какъ пойдешь насчетъ вольной говорить, куриную ногу въ карманъ положи. Когда въ какомъ-нибудь успѣхѣ сомнѣваются, такъ это, говорятъ, очень помогаетъ, добавила она.

Раздался звонокъ. Началось цѣлованіе. Народъ повалилъ садиться въ вагоны. Александра Петровна заплакала и также начала прощаться, звонко цѣлуясь съ подругами.

— Позвольте ужъ и мнѣ поцѣловаться, сказалъ Василій Степанычъ и три раза поцѣловалъ Александру Петровну.

Дѣвушки толкнули другъ друга въ бокъ. Глаза Василія Степаныча были влажны. Нижняя губа тряслась. Чтобы скрыть слезы, онъ схватилъ мѣшки, стиснулъ губы и опрометью бросился къ выходу. Дѣвушки бросились за нимъ. На платформѣ повторилось опять цѣлованіе и Александра Петровна сѣла въ вагонъ. Лице ея виднѣлось у окна. Василій Степанычъ сунулъ сторожу пятиалтынный, вошелъ за рѣшетку и подошелъ къ окну вагона. Стекло окна опустилось.

— Прощайте, сказала тихо Александра Петровна, наклонясь къ нему. Въ субботу, вы будете въ маскарадѣ, а я можетъ быть, по волѣ барина, на скотномъ дворѣ.

— Ну, зачѣмъ это? Зачѣмъ? упрекалъ ее Василій Степанычъ и прибавилъ: Александра Петровна, не выходите тамъ замужъ, ежели случится.

— За кого? спросила она съ горькой улыбкой. Развѣ баринъ силой выдастъ.

Послышался третій звонокъ. Начали захлопывать двери вагоновъ. Кондукторы засвистѣли.

— Прощайте! Вспоминайте… а это вотъ прочтите… проговорилъ скороговоркой Василій Степанычъ, сунувъ Александрѣ Петровнѣ въ руки письмо, и ушелъ за рѣшетку.

Поѣздъ тронулся. Пассажиры начали креститься.

— Не хочется коню-то изъ конюшни идти, застоялся… острилъ кто-то. Какая-то женщина укачивала плачущаго ребенка; какая-то купчиха уже вынимала изъ узелка ватрушку и принималась ѣсть, какой-то мужикъ въ тулупѣ уже лѣзъ спать подъ лавку. За спиной Александры Петровны монахъ разговаривалъ съ купцомъ.

— И куполъ этотъ чудодѣйственною силою приплылъ къ намъ противъ теченія на камнѣ, слышалось ей. И безплодное, пещанное мѣсто, гдѣ онъ остановился, превратилось въ ниву цвѣтущую. На семъ мѣстѣ щедротами доброхотныхъ дателей и воздвигли…

Александра Петровна распечатала письмо, данное ей Василіемъ Степанычемъ, и начала читать. Въ письмѣ стояло слѣдующее:

«Добрѣйшая Александра Петровна! Ангелъ Божій! Сашенька! Съ чего начать? Господи, съ чего начать? Вы уже замѣтили мою къ вамъ склонность. Боже мой, я влюбленъ въ васъ, хотя и знаю, что не стою пальца вашего. Прошлый разъ вы сказали въ клубѣ, что я хорошій человѣкъ, такъ я отъ этого слова и ночь не спалъ. Сердце мое болитъ объ васъ и объ вашихъ несчастіяхъ. Откупайтесь, ангелъ небесный, откупайтесь и тогда, ежели баринъ запроситъ пятьсотъ рублей. Эти деньги найдемъ и я вышлю. Я влюбленъ въ васъ съ благороднымъ намѣреніемъ и предлагаю вамъ свою руку и сердце. Заживемъ хорошо. Вы будете по прежнему заниматься своимъ дѣломъ, а я своимъ. Дядя обѣщаетъ мнѣ дать двѣ тысячи и откроемъ лавку. Не вѣкъ-же въ людяхъ жить. Пишите, голубушка, пишите! Берегите свое здоровье! Помоги вамъ Богъ!»

«Извѣстный вамъ и влюбленный въ васъ Василій Запираевъ».

Прочитавъ письмо, Александра Петровна заплакала. «Господи помоги мнѣ. Угодники Божіи»!.. шептала она и принялась снова читать письмо.

— Что, барышня, родителевъ вспомянули или женишка въ Питерѣ оставили? — съ участіемъ спросилъ ее какой-то мѣщанинъ въ бараньей крытой шубѣ.

Она отвѣчала что-то не впопадъ и продолжала перечитывать письмо. Монахъ все еще велъ свой разсказъ.

— И семь дней и семь ночей бѣсы во образѣ обнаженныхъ и безстыдныхъ блудницъ смущали старцевъ, но бденіемъ и постомъ старцы превозмогли… говорилъ онъ купцу, но Александра Петровна не слыхала уже больше его словъ. Она была углублена въ чтеніе.

Паровозъ мчался. Станціи перемѣнялись. По мѣрѣ приближенія къ мѣсту, сердце Александры Петровны болѣзненно сжималось все болѣе и болѣе. Она уже перестала плакать. Вотъ и станція, гдѣ ей нужно выходить. Кондукторъ громко выкрикнулъ названіе. Она вышла на платформу. Ее окружили мужики и предлагали довезти до мѣста.

— Въ Перестаровку, сказала она.

— А клади у васъ много?

— И вотъ все тутъ.

— Что-жъ, барышня, рубликъ положите!

Александра Петровна поѣхала. Мохнатая, желтенькая, толстобрюхая лошаденка везла шибко по хорошей снѣжной дорогѣ. Мужикъ помахивалъ кнутомъ.

— А что, барышня, вы къ кому въ Перестаровку-то ѣдете? — спросилъ, онъ, оборачиваясь къ ней лицемъ.

— Къ самому помѣщику. Я его крѣпостная, — сказала она.

— Крѣпостная будешь? — протянулъ мужикъ и покачалъ головой.

— Ты изъ Перестаровки тоже?

— Нѣтъ, мы не его будемъ. Шесть верстъ тутъ, а только знаемъ его, наслышаны.

— Вотъ я по оброку жила, да требуетъ къ себѣ.

— Аспидъ, а не человѣкъ. Безстыдникъ такой, что другаго поискать.

— Злой, значитъ. Нехорошъ?

— Ужъ какъ хорошъ, коли всѣ дѣвки во дворѣ безъ косъ бѣгаютъ. Какъ кака провинность — сейчасъ косу долой, а то такъ и стегать…

— Заступница спаси и помилуй! — мысленно проговорила Александра Петровна.

— А ужъ до дѣвокъ какъ лихъ — не приведи Богъ! — продолжалъ мужикъ. Какъ мало маля изъ лица смазлива, ужъ не упуститъ — сейчасъ за себя. Изъ лица-то ты хороша, жалко мнѣ. Ты ужъ ему не перечь, а то худо будетъ, добавилъ онъ.

— Я, вотъ, откупиться хочу.

— Отпуститъ-ли еще. Баринъ не прогорѣлый. Капиталы имѣетъ.

Слыша такія рѣчи, Александра Петровна задрожала.

— Вонъ она, Перестаровка-то… указалъ мужикъ кнутомъ на виднѣющуюся бѣлую церковь съ зелеными главами.

Она перекрестилась. Показалось село, занесенное снѣгомъ. Въ маленькихъ окнахъ избъ виднѣлись лица бабъ. Изъ подворотенъ лаяли собаки. По дорогѣ попался мужикъ. Онъ несъ на плечѣ дугу, снялъ шапку и поклонился.

— Гдѣ остановиться-то? — спросилъ возница.

— Не знаю ужъ гдѣ, право. Вези къ прикащику, — сказала Александра Петровна.

— Къ Герасиму Кузьмичу? Знаемъ, отвѣчалъ онъ и подкатилъ къ крыльцу небольшаго домишка.

V.

Вечеромъ, въ квартирѣ прикащика, за столомъ, на которомъ стоялъ самоваръ, сидѣли прикащица молодая, до неприличія толстая женщина, и Александра Петровна. Онѣ пили чай. Прикащица щупала на Александрѣ Петровнѣ платье и справлялась о цѣнѣ матеріи.

— Ужъ вы мнѣ, миленькая, всѣ свои наряды-то покажите, растягивая слова, говорила она: — потому ужъ очень я люблю разсматривать-то. Лѣтось, тутъ монахъ проходилъ, такъ Ерусалимъ на картинкахъ показывалъ. Вотъ ужъ наглядѣлась-то!

Александра Петровна обѣщала. Въ комнату входили мущины и женщины изъ дворовыхъ и изъ крестьянъ, отирали о половикъ ноги, кланялись и говорили, что «пришли на питерскую поглядѣть». Слышались возгласы: «Вишь какъ выровнялась! Плюнь въ глаза, такъ не узналъ-бы», а какая-то баба пригорюнилась и сказала:

— Соплявочка была, а теперь, на поди, кака барышня стала.

Всѣ спрашивали, что въ Питерѣ слышно «о волѣ».

— Да ничего. Толкуютъ что скоро, а ничего не слышно обстоятельнаго, отвѣчала Александра Петровна.

Вошелъ прикащикъ, помолился на образа и сѣлъ за столъ. Жена подвинула ему чашку съ чаемъ.

— Докладывалъ объ васъ. Завтра поутру приказано вамъ явиться. Теперь въ карты сѣли играть. Становой пріѣхалъ да нѣмецъ съ винокуреннаго завода, сказалъ онъ, и прибавилъ: — Ишь въ горницѣ-то какъ натоптали! Это все глядѣть на васъ бѣгаютъ. Гонять надо, обратился онъ къ женѣ.

— Все про волю спрашиваютъ, проговорила Александра Петровна.

Прикащикъ помоталъ головой.

— И Боже васъ оборони! У насъ за волю-то эту на прошлой недѣлѣ троихъ выпоролъ. Смерть не любитъ. Смотрите, ни гу-гу. Одному такъ собственноручно глазъ подбилъ и зубъ вышибъ, замѣтилъ онъ, и выпивъ двѣ чашки чаю и отеревъ лице утиральникомъ, сказалъ: Такъ вамъ, Александра Петровна, теперича откупиться желательно?

— Да. Похлопочите какъ нибудь, потому у меня женихъ есть.

— Изъ благородныхъ?

— Нѣтъ, мѣщанинъ, кажется, или купеческій сынъ.

— Сомнительно, чтобъ отпустилъ.

— Господи, что-же я буду дѣлать! всплеснула руками Александра Петровна.

Черезъ часъ въ комнату вбѣжалъ барскій камердинеръ, молодой парень въ сѣромъ фракѣ со свѣтлыми пуговицами, съ закрученными усами и съ ухватками петербургскаго парикмахерскаго подмастерья. Онъ закурилъ папироску, сѣлъ противъ Александры Петровны и закидалъ ее вопросами въ родѣ: «бывали-ли въ комедіяхъ? Умѣете-ли танцовать польку? Правда ли, что французы ѣдятъ лягушекъ»? и т. и. Касательно-же желанія ея откупиться сказалъ также, что баринъ наврядъ отпуститъ, такъ какъ теперь въ деньгахъ не нуждается.

— Вотъ ежели-бы вы по осени потрафили, тогда дѣло другое. Въ тѣ поры ихъ шибко въ карты порѣзали, прибавилъ онъ.

Прикащикъ ходилъ по горницѣ въ халатѣ и опоркахъ на босу ногу и говорилъ женѣ:

— Чтожъ, Нимфодора Васильевна, похлебать-бы да и ко сну…

Камердинеръ началъ прощаться.

— Тонкая бестія! кивнулъ прикащикъ въ слѣдъ ушедшему. Вывѣдывать приходилъ.

Александра Петровна спала у прикащика. Хоть и не утѣшительныя предположенія о своемъ освобожденіи услыхала она, но спала спокойно. Она была уставши съ дороги. «Пусть будетъ, что будетъ», мысленно рѣшила она, ложась.

На утро, проснувшись и умывшись, она взглянула на себя въ зеркало. «Господи, хоть бы красоты-то поубавилось», подумала она, наслышавшись о волокитствѣ барина. Часовъ въ одиннадцать пришелъ прикащикъ и сказалъ:

— Ну, теперь ступайте. Авдѣй цирюльникъ выбрилъ его и ужъ пробѣжалъ въ людскую.

Сердце Александры Петровны сжалось. Вѣки глазъ заморгали. Шепча молитву, она начала надѣвать салопъ.

— Зачѣмъ салопъ? Надѣньте какую ни-наесть куцавѣечку, остановилъ ее прикащикъ. Да и платьице-то нехудо-бы надѣть попроще.

— Да нѣтъ проще-то, отвѣчала она и надѣла куцавѣйку.

— Вы какъ въ мезонинѣ будете, тамъ у него двѣ, понимаете?… такъ къ Дашкѣ, главное, поласковѣе. Такая чернобровая изъ себя. Потрафьте ей… Сильна, шельма! Можетъ, она у барина вольную-то и выпроситъ! Не худо-бы ей изъ вещей подарить что…

Александра Петровна отправилась.

— Ручку-то, главное, у барина не забудьте поцѣловать! кричала ей въ слѣдъ прикащица.

Домъ прикащика былъ рядомъ съ барскимъ дворомъ, на который даже выходили и окна. Творя молитву, она вошла на дворъ. Попадавшіеся дворовые кланялись ей и смотрѣли вслѣдъ. Она еще помнила усадьбу и направилась къ барскому дому съ задняго крыльца.

— Мнѣ къ барину приказано явиться, сказала она выбѣжавшему лакею.

— Мое почтеніе-съ! Наслышаны… отвѣчалъ тотъ и повелъ ее.

Ихъ встрѣтилъ камердинеръ. Онъ развязно подалъ ей руку, и подержавъ ее передъ глазами, посмотрѣлъ на маленькое бирюзовое колечко, надѣтое на ея пальцѣ.

— Супирчикъ-то отъ женишка вѣрно? Въ кабинетѣ они. Сейчасъ доложимъ, проговорилъ онъ, вошелъ въ кабинетъ, и воротясь черезъ нѣсколько времени сказалъ: — Пожалуйте.

Въ глазахъ у Александры Петровны потемнѣло. Она перекрестилась и переступила порогъ.

Баринъ сидѣлъ за столомъ, курилъ трубку, прихлебывалъ изъ стакана чай и смотрѣлъ на ползающихъ на полу и тыкающихся носами другъ въ друга щенковъ. Поодаль стоялъ дворовый — молодой малый въ казакинѣ и усахъ.

— А ну-ко, подыми правило-то! Каковы правилы-то? приказалъ онъ молодому малому.

Тотъ выпрямилъ у щенка хвостъ и сказалъ:

— Правилы здоровыя будутъ. Ужъ теперь въ два вершка. Эти щенки много чище Мышкинскихъ будутъ.

— А носы мокрые?

— Какъ губка. Извольте пощупать.

Малый поднесъ барину щенка. Баринъ пощупалъ носъ, и обернувшись къ двери, увидалъ Александру Петровну.

— А, пріѣзжая! сказалъ онъ. — Убирай щенятъ да пошелъ вонъ! крикнулъ онъ малому.

Тотъ собралъ щенятъ въ корзину и ушелъ.

Александра Петровна подошла къ барину и поцѣловала у него руку. Она дрожала какъ въ лихорадкѣ и остановилась отъ него въ нѣсколькихъ шагахъ.

— Ну, какъ въ Петербургѣ проживала? Какъ шуры-муры, разные амуры разводила? спросилъ онъ.

Она молчала. На глазахъ ея показались слезы.

— Платьице то, кажется, у тебя спереди немножко коротенько, продолжалъ онъ. — Или это такъ? Ну, ну, я вѣдь пошутилъ, прибавилъ онъ, замѣтивъ слезы, подошелъ къ ней и взялъ ее за подбородокъ.

Она отшатнулась.

— Чего боишься, глупенькая? Не съѣмъ. Ну, вотъ выписалъ я тебя сюда затѣмъ, чтобъ ты-бы моихъ мамзюлекъ обшила. У меня тутъ въ мезонинѣ мои мамзюльки. Только успокойся, хуже тебя. Ревновать нечего. Ужо познакомишься съ ними, а завтра платьишки имъ шить начнешь. Онѣ, тетехи деревенскія, ничего не умѣютъ.

— Баринъ, голубчикъ, Петръ Петровичъ, у меня до васъ просьба есть. Отпустите меня на волю. У меня женихъ есть. Онъ и выкупъ пришлетъ, заговорила Александра Петровна.

— Женихъ? замужъ хочешь? Ну, что за охота? Вѣдь бить будетъ, отвѣчалъ баринъ и снова взялъ ее за подбородокъ. — Эдакой розанчикъ и бить будетъ! — Нѣтъ, душка, поработай прежде на барина. Въ такихъ лѣтахъ не откупаются. Кто жъ тогда на барина работать будетъ? добавилъ онъ.

Александра Петровна не выдержала. Она зарыдала, повалилась барину въ ноги и завопила:

— Баринъ, голубчикъ! Отпустите, ради Христа! Всю жизнь буду Бога молить!

Рыданія ея были истерическія. Она обхватила ноги барина и не выпускала. Баринъ вырвался и заходилъ по, комнатѣ.

— Вотъ что выдумала! Я ее для себя выписалъ, а она на волю! Хороша крѣпостная! говорилъ онъ.

Александра Петровна ползала за нимъ.

— Господи, Господи! крикнула она и растянулась на полу безъ чувствъ.

— Эй! Кто тамъ? Черти! гаркнулъ баринъ.

Въ кабинетъ вбѣжали камердинеръ и два лакея.

— Уберите ее да отнесите въ мезонинъ. Пусть Авдѣй фельдшеръ присматриваетъ.

Вечеромъ, ложась спать, баринъ былъ въ духѣ.

— Каково золото-то у насъ! А мы и не знали! сказалъ онъ камердинеру, снимавшему съ него сапоги.

— Комильфо, требьенъ. Самая, что-ни-на есть субтильная, отвѣчалъ съ шутовской улыбкой камердинеръ. — Вчера я съ ней разговаривалъ, такъ и по французски говоритъ, и танцы танцуетъ. Все, говоритъ, могу…

— Откупиться просилась. Вотъ дура-то! Ну, да наша будетъ!

— Еще бы-съ Вы баринъ. Хотите съ кашей ѣдите, хотите масло пахтаете.

— А какъ такія женщины по французски называются?

— Фамъ пикантъ.

— Гаси свѣчку, анафема!

VI.

Послѣ вышеописаннаго происшествія, Александра Петровна была больна цѣлую недѣлю и лежала въ постели. Всѣ ее жалѣли. Почти вся дворня ухаживала за ней. Даже «мамзюльки» и тѣ, иногда, дежурили у ея постели. О ревности къ барину не было и помину. Цирюльникъ и фельдшеръ Авдѣй нѣсколько разъ покушался пустить ей кровь, говоря, что «это сейчасъ всю болѣзнь оттянетъ», но былъ останавливаемъ ключницей.

— Дуракъ! Ты думаешь, что ты съ лошадьми обращеніе имѣешь? Смотри, какая она нѣжная! Какъ возможно… говорила ему ключница.

Въ свою очередь и баринъ заботился объ Александрѣ Петровнѣ, присылалъ ей съ своего стола кушанье и каждый день являлся ее навѣщать.

— Ишь, шельма, какая нервная! Словно барышня-институтка, всякій разъ бормоталъ онъ, уходя.