У пристани (Смирнова-Сазонова) — ДО

У ПРИСТАНИ.

РОМАНЪ

ВЪ ТРЕХЪ ЧАСТЯХЪ.

Жизнь есть комедія для человѣка мыслящаго и трагедія ли того, кто живетъ чувствомъ. Горасъ Вальполь.

I.

— А у васъ славно тутъ! настоящая деревня! говорилъ господинъ въ сѣрой лѣтней парѣ, въ лаковыхъ ботинкахъ и съ плодомъ на рукѣ, остановившись передъ простой крестьянской избой, которую за сто рублей въ лѣто нанимали его знакомые. — Славный уголокъ! Это не роскошно, но очень мило.

Онъ посмотрѣлъ на придѣланный сбоку и обтянутый парусиной балконъ, на маленькую клумбочку передъ окнами, въ которой видно было много стараній, но пока еще ни одного цвѣтка, и опять похвалилъ дачу.

— Отличный уголокъ! какъ-то чувствуешь, что тутъ хорошо живется.

Онъ толкнулъ калитку палисадника, чуть не раздавилъ кинувшихся ему подъ ноги цыплятъ, съ пискомъ бѣжавшихъ за своей матерью, и крѣпко пожалъ руку вышедшей ему навстрѣчу блондинкѣ въ бѣломъ накрахмаленномъ платьѣ и въ черныхъ митенкахъ на открытыхъ по локоть рукахъ.

— Какая вы парадная! замѣтилъ онъ, окидывая ее быстрымъ взглядомъ, тѣмъ самымъ зоркимъ, скользящимъ взглядомъ, которымъ онъ въ одинъ моментъ успѣлъ осмотрѣть всю дачу, отъ узенькой дерновой скамеечки подъ окнами я до бѣлой заплаты на крышѣ, гдѣ по самой серединѣ была вложена совсѣмъ новая, блестѣвшая на солнцѣ доска. Отъ него не ускользнуло ни разбитое стекло въ верхнемъ окнѣ, гдѣ у хозяевъ былъ, вѣроятно, чердакъ, а дачники сдѣлали себѣ комнату, ни протянутая отъ балкона черезъ дворъ веревочка съ сушившимися на ней мокрыми простынями, ни чья-то вдругъ бросившаяся подъ навѣсъ не совсѣмъ, кажется, одѣтая фигура. Онъ видѣлъ все это очень хорошо, хотя и имѣлъ такой видъ, какъ будто смотрѣлъ только на фасадъ дачи и на блондинку въ бѣломъ платьѣ.

— Славный уголокъ! я вамъ просто завидую! повторилъ онъ. — Скажите мнѣ, однако, отчего вы такая нарядная? У васъ, можетъ быть, гости? спросилъ онъ вдругъ испуганно.

— Ахъ, нѣтъ! что вы! Какіе у насъ гости…

Онъ недовѣрчиво посмотрѣлъ на нее.

— Я не желалъ бы новыхъ знакомствъ. Я такъ усталъ отъ нихъ, что шелъ къ вамъ именно отдохнуть. Я шелъ побесѣдовать съ вами и съ вашей сестрой. Какъ здоровье вашей сестры? О вашемъ я не спрашиваю — я вижу, что вы цвѣтете.

— Нина здорова, merci. Она, кажется, гуляетъ. Хотите пойти къ ней навстрѣчу?

— Нѣтъ! посидимте лучше здѣсь. У васъ здѣсь такъ хорошо.

И, не дожидаясь ея согласія, онъ сѣлъ на дерновую скамью, положилъ около себя свой плэдъ и снялъ шляпу, открывая темную шапку остриженныхъ подъ гребенку волосъ, низкій лобъ съ сильно развитой костью и съ острой морщиной, перерѣзывавшей его поперекъ. Небольшіе глаза сидѣли такъ глубоко, что трудно было опредѣлить ихъ цвѣтъ, и только по ихъ безпокойному блеску можно было угадать, какая работа кипѣла внутри. Всѣ черты его были крупные, даже тупые, выточенные не рѣзцомъ художника, а простымъ русскимъ косаремъ. Его широкій, чисто русскій носъ имѣлъ только одну особенность: почти постоянно раздувающіяся ноздри; эти ноздри и тонкія, ироническія губы, которымъ онъ умѣлъ придавать иногда сантиментальное выраженіе, заставляли какъ-то забывать общую грубоватость лица. Въ его сложеніи было также что-то топорное: низкій, широкій костью, онъ умѣлъ, однако, хорошо одѣваться, отъ чего казался и выше, и лучше сложенъ.

— Ну, что, мой другъ, довольны ли вы своей судьбой? спросилъ онъ, оборачиваясь къ блондинкѣ, которая сидѣла какъ на угольяхъ, не зная, чѣмъ его занять. Она его просто боялась; боялась его взглядовъ, его морщины на лбу, его ироніи и свободныхъ манеръ. Тѣ минуты, которыя ей приходилось проводить съ нимъ съ глазу на глазъ, были для нея мученіемъ. Она не умѣла занимать его, какъ ея сестра, которая въ разговорахъ съ нимъ проводила цѣлые часы. Ея не ободрялъ даже и шутливый, слегка покровительственный тонъ его, когда онъ говорилъ ей: «мой другъ!» или: «дитя мое!». Такое обращеніе казалось "й даже страннымъ: ей было 27 лѣтъ, и вдругъ онъ называетъ ее: «дитя мое!»

— Вы не можете себѣ представить, какъ здѣсь хорошо! продолжалъ онъ, вынимая изъ кармана портсигаръ и доставая оттуда папиросу.

— Вамъ спички? спросилъ она стремительно, радуясь случаю уйти хотъ на минутку.

— Нѣтъ, мой другъ, нѣтъ! сидите! спички со мной. Смотрите, какая здѣсь простота во всемъ! Какая правда!.. Чувствуете ли вы, какъ здѣсь легко дышется!

— Да, здѣсь хорошій воздухъ, сказала она тоскливо.

— Еслибы мнѣ дали возможность одинъ мѣсяцъ подышать такимъ воздухомъ, я бы набрался силы на цѣлый годъ.

— Развѣ вы не будете жить.на дачѣ?

Онъ вздохнулъ.

— Къ сожалѣнію, нѣтъ. Дѣла такъ сложились, что я не могу выѣхать изъ города. У меня слишкомъ много работы. Я долженъ буду все лѣто дышать петербургской пылью.

— Но вѣдь это ужасно! сказала она, чтобы только что-нибудь сказать.

— Что дѣлать! Жизнь не балуетъ меня. Я почти къ этому привыкъ. Но довольно обо мнѣ. (Онъ смѣнилъ печальное выраженіе на радостное). Будемъ говорить объ вѣсъ. Я радуюсь за васъ, что вы такъ мило устроились.

«Очень мило!» подумала она, глядя на разбитое стекло въ окнѣ и на чердакъ, гдѣ онѣ спали съ сестрой. «Очень мило, вонъ даже и бѣлье забыли снять съ веревки. Что это, онъ намъ точно милостыню подаетъ своими похвалами? Самъ ѣздитъ къ разнымъ князьямъ на дачи, а потомъ, чтобы не обидѣть насъ, хвалитъ нашу избу… Слава Богу, кажется, сестра идетъ».

— Нина идетъ! сказала она вслухъ и поднялась со скамейки.

Гость тоже поднялся и поднесъ къ глазамъ висѣвшее у него на черномъ шнуркѣ пенсне. По деревнѣ шла высокая, бѣлокурая дѣвушка съ распущеннымъ зонтикомъ, закрывавшимъ ея лицо. Она очень неловко подобрала свои юпки, изъ-подъ которыхъ видны были ея ноги въ кожаныхъ, узкихъ сапогахъ. Рядомъ съ ней шелъ господинъ неопредѣленныхъ лѣтъ, длинный и худой, въ фуражкѣ и съ березовымъ сукомъ, вмѣсто трости въ рукѣ. При видѣ его, какое-то облако спустилось на лицо петербурскаго гостя, смотрѣвшаго въ лорнетъ.

— Другъ мой, обернулся онъ къ блондинкѣ. — Зачѣмъ же вы мнѣ сказали, что у васъ никого нѣтъ?

— Ахъ, это — Платонъ Николаичъ! Я не знала, что онъ будетъ. Его, вѣрно, Нина дорогой встрѣтила.

Гость остановился въ нерѣшительности.

— Я лучше зайду къ вамъ другой разъ, сказалъ онъ.

— Нѣтъ! нѣтъ! перебила она стремительно. — Нина будетъ, очень жалѣть… Нѣтъ, пожалуйста!

Онъ все съ той же нерѣшительностью глядѣлъ на дорогу, какъ бы соображая, есть ли еще время уйти. Но, должно быть, сообразилъ, что уйти незамѣченнымъ нельзя, и покорно остался.

— Я могу еще пробыть у васъ четверть часа, замѣтилъ онъ, вынимая часы. — Мнѣ нужно еще непремѣнно быть въ одномъ мѣстѣ и съ послѣднимъ поѣздомъ вернуться въ городъ. Четверть часа! никакъ не больше, повторилъ онъ, направляясь къ калиткѣ, навстрѣчу возвращавшейся хозяйкѣ.

II.

Нина Огнева была суровая блондинка, съ маленькой точкой румянца на выдающихся скулахъ и съ большими сѣрыми, непривѣтливыми глазами, какъ будто поджидавшими какого-то невидимаго врага. У ней были характерныя, крупныя губы съ выраженіемъ непреклонной рѣшимости, большія, почти мужскія руки и толстыя косы, издали казавшіяся сѣдыми. Корсета она не носила, но казалась хорошо сложенной. Подъ ея грубымъ синимъ бумажнымъ платьемъ чувствовалось крѣпкое, здоровое сложеніе. Она была такъ же высока и бѣлокура, какъ сестра, но въ лицѣ сестры было что-то болѣзненное, изможденное, съ ея впалыхъ щекъ давно сбѣжали краски, у нея каждый мѣсяцъ бывали флюсы и головныя боли, она всю жизнь свою возилась съ утюгами и съ французскими учебниками, составляя какое-то руководство, которое не хотѣли принять ни въ одномъ учебномъ заведеніи. Сестра Лиза считала себя отжившей и удивлялась, когда кто-нибудь говорилъ ей о замужствѣ. Нина только еще собиралась жить, въ ея глазахъ горѣлъ сжигавшій ее внутренній огонь; она была сосредоточена, молчалива, сурова въ обращеніи; она любила и искала уединенія, но, конечно, ужь не отъ усталости жизнью и не отъ того, чтобы хотѣла покоя. Лиза была застѣнчива, всегда боялась сдѣлать какую-нибудь неловкость и въ 27 лѣтъ краснѣла, какъ макъ. Нина не краснѣла, а только блѣднѣла отъ волненія и никого не конфузилась, хотя и не любила новыхъ лицъ. Общаго у сестеръ было только одно — что обѣ онѣ дурно и безвкусно одѣвались; но при этомъ Лиза была аккуратна до педантичности, съ утра надѣвала корсетъ и не могла приняться ни за какое дѣло, если видѣла, что отпоролась пуговица у платья, а Нина кое-какъ чесалась и не замѣчала, что на ней надѣто.

При видѣ гостя, съ которымъ такъ томилась ея сестра, Нина Огнева остановилась, опустила зонтикъ и молча, улыбаясь, кивнула ему. Павелъ Левицкій былъ одинъ изъ тѣхъ рѣдкихъ людей, съ которыми она не скучала и которыхъ ждала съ тайнымъ удовольствіемъ. Она считала его самымъ умнымъ и образованнымъ изъ всѣхъ своихъ знакомыхъ и была о немъ такого высокаго мнѣнія, что Лиза, внутренно его не любившая, никогда не рѣшалась говорить объ этомъ, зная, что сестра твердо держится своихъ мнѣній и что противорѣчить ей было бы безполезно. Притомъ, что же она могла сказать ей? Она почти его не знала: слышала только смутно, что онъ занимаетъ хорошее мѣсто гдѣ-то въ министерствѣ, что онъ принятъ въ аристократическихъ домахъ и по горло заваленъ работой. Два или три раза она встрѣтила его въ коляскѣ съ какими-то незнакомыми ей дамами; разъ она видѣла его въ театрѣ, почтительно разговаривающимъ съ однимъ очень высокимъ лицомъ. Но этимъ и ограничивались почти всѣ ея свѣдѣнія. Узнать о немъ что-нибудь стороной отъ знакомыхъ — Лиза не могла. Они жили очень замкнуто и знакомствъ почти не имѣли. Къ отцу ходили разные старые литераторы, но всѣ они были высохшіе, желтые, недовольные, и ничѣмъ, кромѣ своихъ сочиненій, не интересовавшіеся; приходили всегда по дѣлу, сидѣли недолго и, уходя, сердито озирались. У брата рѣдко кто-нибудь бывалъ, потому что его самого по цѣлымъ днямъ не было дома.

Съ Левицкимъ они познакомились на дачѣ, годъ тому назадъ. Съ перваго же свиданія онъ поразилъ сестеръ своимъ умѣньемъ обо всемъ красиво и умно говорить и завоевалъ сердце отца пустившись съ нимъ въ разсужденія объ его. сочиненіяхъ, которыя онъ, оказалось, всѣ читалъ и очень высоко цѣнилъ. Онъ былъ нѣсколько холоднѣе съ братомъ ихъ, говорившимъ обо всемъ съ апломбомъ ранней молодости, но и того онъ внимательно выслушивалъ, лишь слегка оспаривая какую-нибудь сказанную имъ большую глупость. Онъ, человѣкъ, извѣстный своими трудами въ разныхъ законодательныхъ комиссіяхъ, такъ снисходительно вступалъ въ споръ съ начинающимъ студентомъ и такъ просто доказывалъ ему, что онъ въ этомъ дѣлѣ ничего не смыслитъ и ни одного сочиненія по этому предмету не читалъ, что всѣмъ присутствующимъ становилось какъ-то неловко, и самъ студентъ, наконецъ, начиналъ чувствовать всю глупость своего положенія.

Но никого не стѣснялъ такъ Левицкій, какъ Лизу. При немъ она никогда не чувствовала себя свободной: ей вдругъ и платье становилось узко, и башмаки тѣсны, и сидѣть было неловко. Она все боялась сказать что-нибудь невпопадъ. Особенно смущалъ ее тотъ пытливый взглядъ, которымъ онъ осматривалъ ея туалетъ. Она знала, что онъ бываетъ въ домахъ, гдѣ женщины одѣваются хорошо, знала, что онъ любитъ хорошій туалетъ, и ей всегда казалось, что онъ смотритъ на ея кожаныя туфли, которыя она купила въ гостиномъ дворѣ за два рубля.

Ея величайшимъ счастіемъ были тѣ дни, когда Левицкій вдругъ пропадалъ. Онъ то ходилъ къ нимъ каждый день, а то по мѣсяцу не показывалъ главъ, присылая только коротенькія записочки о томъ, что онъ чрезмѣрно или жестоко занятъ. Записки эти адресовались всегда въ Нинѣ, и Лиза узнавала о нихъ только потому, что въ концѣ стояла приписка: «Какъ здоровье нашего милаго друга?»

Разъ она съ большими усиліями написала ему двѣ строчки, которыя, впрочемъ, тутъ же и разорвала, находя, что онѣ не то выражаютъ, что она хотѣла сказать. Сочинить письмо къ нему казалось ей дѣломъ нелегкимъ. Она никакъ не могла понять, какъ это сестра умѣла писать къ нему на цѣлыхъ листахъ. О чемъ? думала онъ съ удивленіемъ.

— Вы насъ совсѣмъ забыли! говорила Нина, отвѣчая на крѣпкое пожатіе Левицкаго, который не безъ удовольствія смотрѣлъ на ея загорѣлое, молодое лицо.

— Другъ мой! я былъ ужасно занятъ. Я едва могъ выбрать минутку, чтобы посмотрѣть, какъ вы устроились. Я и теперь не на долго, прибавилъ онъ поспѣшно.

На поклонъ высокаго господина въ фуражкѣ онъ отвѣчалъ молча.

— Вы знакомы? спросила Нина. — Мужъ моей сестры — Платонъ Николаичъ Козловъ.

— Мы знакомы! отозвался Козловъ, потянулся вверхъ и сорвалъ вѣтку рябины, причемъ покачнулся цѣлый сукъ и хлестнулъ Лизу по головѣ. — Извините! прибавилъ онъ: — это я отъ комаровъ.

— Я имѣлъ удовольствіе встрѣчаться, сказалъ Левицкій вѣжливо, но сухо, и тотчасъ же обратился къ дамамъ. — А какъ вы прелестно устроились… Я сейчасъ говорилъ вашей сестрѣ, какъ а вамъ завидую… Еслибы можно было, я бы непремѣнно нанялъ комнатку гдѣ-нибудь поблизости. Мнѣ этотъ уголокъ ужасно нравится.

— Вода здѣсь пахнетъ, замѣтилъ Козловъ, не оборачиваясь.

— Чѣмъ это?

— Покойниками. Здѣсь кладбище близко.

— Что вы это! сказала Лиза, краснѣя. — Вовсе не покойниками, а просто желѣзомъ. Это, должно быть, какая-нибудь минеральная вода.

— Не знаю, можетъ быть. Только пахнетъ покойниками!

— Что же это, господа! вступилась Нина. — Пойдемте чай пить. Что же мы тутъ стоимъ!

— Не сюда! шепнула ей Лиза, видя, что она направляется къ балкону, гдѣ висѣли мокрыя простыни. Она сама пошла впередъ и повела за собой Козлова, показывая ему, гдѣ она посадила огурцы. Она нарочно говорила громко и прибавила шагу сестра ея шла позади съ Левицкимъ.

— И вы могли думать, что я васъ забылъ? говорилъ онъ тихо.

— Я не видала васъ цѣлый мѣсяцъ.

— Ни одного дня не проходило, чтобы я не вспоминалъ объ васъ. Сколько разъ, садясь за работу, я говорилъ себѣ: что-то подѣлываютъ мои дѣвочки? Мысленно я былъ здѣсь съ вами. Мнѣ было ужасно тяжело это время. Работа просто одолѣваетъ меня. Я дѣлаюсь, наконецъ, какимъ-то ремесленникомъ. Я работаю на заказъ и на срокъ. Я теперь обозная лошадь, на которую навалили столько, сколько она въ силахъ свезти, и погнали вскачь по шоссе. Такая скачка долго продолжаться не можетъ… Ахъ, да еслибы только это! Работать еще можно, когда другія условія жизни сносны, а когда при этомъ еще отвратительная обстановка, непріятности со всѣхъ сторонъ.

— У васъ! непріятности? повторила Нина.

— Сотни! не помню дня, когда бы я былъ спокоенъ. Вы знаете, что, кромѣ васъ, у меня нѣтъ въ настоящую минуту никого, съ кѣмъ бы я могъ подѣлиться своими мыслями. У меня есть, пожалуй, друзья, или, по крайней мѣрѣ, называющіе себя моими друзьями… У меня есть мать, наконецъ, но… не будемъ говорить объ этомъ.

Она вопросительно взглянула на него.

— Я люблю свою мать, продолжалъ онъ мрачно: — я, къ несчастію, люблю ее, но она за мою любовь платитъ мнѣ только равнодушіемъ. Она старается показать мнѣ, что любитъ меня. Она должна это дѣлать, по многимъ соображеніямъ. Но у нея есть сынъ, котораго она любитъ: это — мой братъ.

Нина часто слыхала отъ него объ этомъ братѣ, какъ о существѣ безсердечномъ и легкомысленномъ, о которомъ нельзя говорить безъ сожалѣнія и безъ нѣкотораго тайнаго раздраженія. Но первый разъ она слышала отъ него такой отзывъ объ матери.

— Это, конечно, между нами! прибавилъ онъ поспѣшно. — Хотя вы и лучшій мой другъ, но все-таки… я не долженъ бы говорить объ этомъ… Да что дѣлать! Это слишкомъ накипѣло на душѣ. Я столько вижу несправедливости, что, право, иногда становится не подъ силу. Еслибъ не сознаніе, что жизнь есть печальный долгъ…

Онъ остановился.

— Что же тогда? спросила она тихо.

— Конечно, я не сталъ бы ломать эту комедію. Чѣмъ ждать глупаго конца, не лучше ли остановиться на первомъ актѣ?

— Такъ ли? остановила она его. — Не вы ли мнѣ сами говорили, что искать такого конца — малодушіе?

— Я и теперь тоже говорю. Да, это — малодушіе… Но развѣ я не могу быть малодушнымъ? Развѣ вы думаете, что я такой сильный человѣкъ?

Нина тихо пожала ему руку.

— Что вы дѣлаете? вы топчете огурцы вашей сестры! крикнулъ ей вдругъ Комовъ.

Она въ одно мгновеніе спустилась съ облаковъ. Тутъ только она замѣтила, что они идутъ по градамъ и что Лиза съ ужасомъ смотритъ на нихъ.

— Что это вы? встрѣтилъ ихъ старикъ, сидѣвшій съ книгой подъ березками. — Въ огурцы попали?

Онъ снялъ очки, положилъ ихъ на книгу и всталъ, расправляя свою сгорбленную спину. Его потухшіе глава смотрѣли какъ-то тускло, но въ сухихъ, впалыхъ щекахъ и въ широкихъ, какъ бы вырванныхъ ноздряхъ, чувствовалась сила дикаго упрямства. Вертикальная складка между глазъ стояла, какъ восклицательный знакъ на его морщинистомъ, старческомъ лбу. Не одинъ день нужды и лишенія положилъ свою печать на этомъ увядшемъ лицѣ, не одна буря пронеслась надъ этой сѣдѣющей головой, но года не сгладили, а только усилили шероховатую жесткость выраженія. При взглядѣ на него, понятно становилось то выраженіе упрямой настойчивости, которое такъ характерно было въ лицѣ его дочери.

Одѣтъ онъ былъ болѣе, чѣмъ небрежно, почти нищенски: старое рыжее пальто, во многихъ мѣстахъ прожженное папиросами, засыпанное спереди пепломъ, съ протертыми рукавами и обшлагами, и смятая ночная рубашка составляли его обыкновенный домашній костюмъ. При видѣ гостя, онъ не изобразилъ за своемъ лицѣ обычной въ этихъ случаяхъ улыбки, а только распустилъ слегка свои морщины.

— Что это вы читаете? спросилъ Левицкій, заглядывая въ раскрытую на скамейкѣ книгу. — Вундтъ? «Душа человѣка и животныхъ!, прочелъ онъ вслухъ на оберткѣ. — Для жаркаго лѣтняго дня это немножко тяжело. А, мой молодой другъ! И вы здѣсь. Давно у васъ кончились экзамены?

Вопросъ этотъ относился къ молодому человѣку съ красивымъ и нѣсколько фатоватымъ лицомъ, въ палевомъ сюртучкѣ, немножко для него короткомъ и въ отложныхъ цвѣтныхъ воротничкахъ. Это былъ сынъ Огнева, Николай. Молодой человѣкъ поклонился, сказалъ небрежно, что экзамены у него кончились, молча стиснулъ руку Козлову и сѣлъ на скамью, но не такъ, какъ всѣ садятся, а какъ-то бокомъ, и заложилъ ногу на ногу. Онъ видимо старался быть развязнымъ.

Нина разставляла чашки на кругломъ садовомъ столѣ подъ березками. Тутъ же рядомъ, на выкрашенныхъ въ зеленую краску скамейкахъ, сѣлъ ея отецъ съ гостемъ. Лиза безпрестанно уходила въ комнаты. У нихъ была одна только прислуга, тринадцатилѣтная дѣвочка, до того безтолковая, что, посылая ее въ лавочку за фунтомъ соли, ей полчаса объясняли, что надо сдѣлать.

Козловъ сидѣлъ сгорбившись на скамейкѣ и держалъ на ладони какую-то букашку, которую внимательно разсматривалъ. Онъ казался совершенно равнодушнымъ, но на губахъ его играла чуть замѣтная улыбка. Высокій, узкій въ плечахъ, онъ весь состоялъ изъ однихъ угловъ, только маленькіе, зоркіе, свѣтившіеся, какъ угли, глаза и оживляли его узкое, изрытое худобой лицо. Несмотря на эту худобу, онъ пользовался желѣзнымъ здоровьемъ, ходилъ каждый день верстъ по пятнадцати, могъ переплыть всякую рѣку и не спать нѣсколько ночей сряду. Въ разговорѣ онъ былъ грубоватъ, лакониченъ и терпѣть не могъ сантиментальности. Двѣ или три встрѣчи съ Левицкимъ сдѣлали то, что они другъ друга возненавидѣли. Они такъ разъ поспорили о значеніи римскаго права въ современной жизни, что наговорили одинъ другому самыхъ непріятныхъ вещей и, встрѣчаясь послѣ того, едва узнавали другъ друга.

Теперь Козловъ внутренно хохоталъ, видя, что его противникъ сидитъ, какъ на угольяхъ, и не говоритъ ни о доблестяхъ (Козловъ увѣрялъ, что онъ каждый день говоритъ о доблестяхъ), ни объ идеалахъ. Его поразило только одно: слишкомъ замѣтное вниманіе, съ какимъ Нина слушала этого человѣка. Въ первый разъ онъ видѣлъ ее съ нимъ. Она и глядѣла, и говорила не такъ, какъ обыкновенно. Въ ея глазахъ сверкала какая-то затаенная и страстная дума. Онъ искоса сталъ наблюдать за ними.

Левицкій въ разговорѣ обращался больше въ старику и только изрѣдка одной улыбкой благодарилъ барышенъ за поданный ему стаканъ чаю или за предложенный лимонъ. Онъ едва замѣчалъ ихъ. То грустное, слегка сантиментальное выраженіе, съ какимъ онъ говорилъ недавно съ Ниной, исчезло теперь безъ слѣда: онъ былъ серьезенъ и даже немножко сухъ. На лбу у него появилась та дѣловая складка, съ какой онъ ходилъ обыкновенно въ министерство. Положивши на столъ свои красивыя бѣлыя руки съ узкимъ золотымъ perte bonheur’омъ, виднѣвшимся изъ-подъ широкой, слегка открытой манжетки, онъ рѣзко разсказывалъ о послѣднихъ спекуляціяхъ на биржѣ съ билетами внутренняго займа, прибавивъ, что не одобряетъ этихъ лоттерейныхъ займовъ, какъ разжигающихъ въ обществѣ и безъ того уже сильно развитую страсть къ легкой наживѣ.

— Мы запрещаемъ и преслѣдуемъ рулетку, говорилъ онъ: — и въ то же время допускаемъ и даже узаконяемъ лоттерею.

— А вы находите, что рулетку нужно запретить? спросилъ вдругъ Козловъ, до тѣхъ поръ молчавшій.

Левицкій удивленно оглянулся, какъ бы желая сказать: — А, ты тутъ еще? Я думалъ, что тебя нѣтъ здѣсь.

— Рулетка давно запрещена, сказалъ онъ.

— Зачѣмъ же! Если я захочу обыграть кого-нибудь, такъ я его и въ дурачки обыграю. Кто мнѣ можетъ помѣшать? Карты вы запретите, я буду играть на четъ и нёчетъ, или въ кто дальше плюнетъ — это все равно.

— Да; но вы меня извините: законъ не можетъ тоже помѣшать грабежу и разбою, но тѣмъ не менѣе преслѣдуетъ ихъ.

— Что же, вы думаете, что, если вы запретите рулетку, такъ убавится дураковъ, которые завтра же пойдутъ проигрывать свое состояніе въ банкъ или на биржу?

— Ихъ, можетъ быть, и не убавится, но будетъ однимъ способомъ меньше, чтобы дѣлать глупости.

— Да если я глупъ, я всегда найду способъ быть глупымъ. Это ужъ вещь понятная.

„И ты его нашелъ“, подумалъ Левицкій, котораго грубая манера спорить видимо коробила.

— Законъ не можетъ, конечно, сдѣлать кого-нибудь умнымъ, сказалъ онъ, доставая перчатку и надѣвая ее на свои красивые пальцы: — но онъ долженъ позаботиться о томъ, чтобы всякій былъ глупъ въ мѣру и чтобы эта глупость не вредила другимъ. А что касается до ума, то, конечно… это дѣло самого общества развивать себя.

— Вы вотъ говорите: страсть къ легкой наживѣ? продолжалъ Козловъ. — Эта подлая страстишка дѣйствительно въ насъ есть. Да вѣдь проявляется-то она различно. Одинъ пойдетъ въ рулетку играть, другой на биржу, а третій нигдѣ не играетъ — и, глядишь, въ большомъ выигрышѣ. Онъ вотъ честный человѣкъ, а я, положимъ, воръ и подлецъ. У него пять блюдъ за обѣдомъ, у меня ни одного; онъ одинъ въ восьми комнатахъ живетъ, а насъ восемь человѣкъ въ одной. Да еще законъ на его сторонѣ а меня законъ гонитъ и преслѣдуетъ. А я вѣдь собственно къ тому же стремился, къ чему и онъ, т. е. имѣть пять блюдъ и квартиру въ три тысячи. Дайте мнѣ обѣдъ и квартиру, и я буду честнымъ человѣкомъ. Съ какой стати мнѣ быть подлецомъ? Мнѣ тогда подлецомъ невыгодно быть.

— Ну, это какая-то совсѣмъ особенная честность, сказалъ Левицкій, взявшись за шляпу и отыскивая глазами свой плэдъ. — Я очень жалѣю, что время не позволяетъ мнѣ продолжать этотъ интересный разговоръ. Мы его возобновимъ когда-нибудь въ другой разъ. Вы тогда укажете мнѣ, гдѣ это тѣ подлецы, которые, переѣхавши на трехтысячную квартиру, сдѣлались вдругъ честными людьми. Я, признаюсь, до сихъ поръ не думалъ, чтобы честность опредѣлялась какой-нибудь цифрой. Выходитъ, что это просто дѣло ариѳметики.

Эта маленькая стычка видимо была непріятна всему семейству Огневыхъ. Старикъ, нахмуривъ брови, молчалъ; сестры не поднимали глазъ. Только Николай слушалъ съ любопытствомъ и даже, кажется, съ удовольствіемъ.

Когда Левицкій всталъ, Нина встала тоже. Она не просила его остаться — ей казалось это неловкимъ — но рѣшила проводить его хоть до угла улицы, чтобы сказать, какъ непріятна была ей эта сцена. Когда она взяла со скамейки свой зонтикъ, отецъ взглянулъ на нее черезъ плечо;

— Ты развѣ идешь куда-нибудь?

— Да, я не далеко. Я скоро вернусь.

Отецъ промолчалъ, и всѣ какъ-то неловко молчали. Уходя, Левицкій забылъ поклониться Козлову. Тотъ проводилъ его глазами и сказалъ, ни къ кому въ особенности не обращаясь:

— Честный человѣкъ! проживаетъ содержаніе, по крайней мѣрѣ, десяти семействъ и объ честности говоритъ!

— Онъ вѣдь свое проживаетъ, замѣтилъ старикъ Огневъ, который, по уходѣ гостя, взялся опять за книгу.

— Я знаю, что свое.

— Такъ вамъ-то что до этого?

— Чиновники! администраторы! продолжалъ Козловъ озлобленно. — На грошъ не наработаютъ, а на десять тысячъ жалованья наберутъ. Сидятъ тамъ, толкутъ воду въ своихъ департаментахъ, а поди-ка думаютъ, что безъ нихъ свѣтъ пропадетъ.

Онъ долго еще ворчалъ, потомъ взялъ свою палку и, ни съ кѣмъ не простившись, ушелъ.

III.

Нина и Левицкій нѣсколько времени шли молча. Красныя точки на щекахъ Нины стали еще краснѣе; въ ней видимо кипѣла какая-то внутренняя работа. Ея взглядъ, сосредоточенный и въ то же время разсѣянный, ни на чемъ особенно не останавливался. Она глядѣла на сверкающія стекла церковнаго окна, горѣвшаго какъ огонь въ лучахъ вечерняго заката, на корову, которая шла имъ на встрѣчу, глупо на нихъ уставившись, на дачницу, возвращавшуюся съ купанья съ мокрымъ полотенцемъ на головѣ, на воробья, скакавшаго черезъ дорогу съ такимъ дѣловымъ видомъ, какъ будто онъ спѣшилъ куда-нибудь на службу, на дорогу, круто повернувшую въ поле, мимо крестьянскихъ огородовъ и коноплей, прямо въ болоту съ мелкимъ кустарникомъ, гдѣ въ эту пору стонъ стоялъ отъ всякой мошкары и комаровъ. Но не этой дорогой они пошли. Повернувши за уголъ мимо церковнаго колодца, съ воздвигнутой надъ нимъ крышей на столбахъ и съ тоненькой струйкой воды, сочившейся, какъ нитка, внизъ по косогору и пропадавшей потомъ въ травѣ, они вышли на липовую аллею, на одну изъ тѣхъ длинныхъ, прямыхъ, какъ струна, дачныхъ аллей, которыя выходятъ непремѣнно куда-нибудь на пыльный проспектъ, гдѣ носятся цѣлый день экипажи и стоятъ дачи съ павильонами и бельведерами. Деревенскій характеръ мѣстности тотчасъ же пропалъ. Запахло паркомъ, садовниками, подрѣзанными акаціями и краснымъ пескомъ дорожекъ. Проскакала какая-то амазонка въ сѣрой вуали и за ней высокій кавалеристъ. Провезли въ коляскѣ дѣтей съ мамкой въ голубомъ кокошникѣ.

На половинѣ аллеи ихъ обогналъ плетеный лѣтній шарабанъ, которымъ правилъ плотный, цвѣтущій блондинъ съ длинными, красиво расчесанными бакенбардами. Въ рукахъ у него былъ трехъ-аршинный, поднятый надъ головою бичъ, на головѣ англійская шапочка съ лентами.

— Вы знаете, кто это? сказалъ Левицкій, когда шарабанъ пролетѣлъ мимо. — Это — мой братъ.

Нина быстро обернулась, чтобы взглянуть еще разъ на этого господина, но сѣрый рысакъ помчалъ его дальше, широко забирая ногами, и летѣлъ, какъ птица, по гладкой, крѣпко укатанной дорогѣ. Господинъ даже не оглянулся. Онъ, очевидно, не узналъ своего брата.

— Каковъ! продолжалъ Левицкій. — Вотъ, что называется пускать пыль въ глаза! (Онъ отряхнулъ мелкую бѣлую пыль, которая дѣйствительно летѣла ему на платье). Вы, можетъ быть, думаете, что это милліонеръ какой-нибудь! что это землевладѣлецъ или биржевикъ, или пивной заводчикъ?.. Это — такой же пролетарій, какъ и вашъ покорнѣйшій слуга. Съ той разницей, что у вашего покорнѣйшаго слуги есть мѣсто, на которомъ, худо ли, хорошо ли, онъ заработываетъ свой хлѣбъ, а у этого господина и того даже нѣтъ.

— Онъ совсѣмъ не похожъ на васъ, замѣтила Нина, видѣвшая мелькомъ цвѣтущее лицо блондина.

— Онъ красивъ, не правда ли? Въ его лицѣ есть что-то мужественное, чего нѣтъ совсѣмъ въ его характерѣ. Онъ нравится женщинамъ… Il est très galant. Имѣть какой-нибудь романъ и, встрѣчаясь потомъ съ предметомъ своей любви, не узнавать его на улицѣ или даже забыть, какъ его зовутъ — это все въ порядкѣ вещей. Онъ добрый малый, но добрый потому, что ему лѣнь дѣлать зло. Онъ увѣренъ, что любитъ меня, хотя я еще больше его увѣренъ, что онъ ничего ровно ко мнѣ не чувствуетъ. Любить онъ никого не можетъ, но вы можете его разстрогать, заставить его плакать, упасть передъ вами на колѣни. Всѣ внѣшніе признаки любви онъ усвоилъ себѣ превосходно. Его мать, которая, казалось бы, должна знать его хорошо, вполнѣ увѣрена, что онъ ее боготворитъ. А онъ такъ же ее любитъ, какъ мы любимъ лошадь, на которой ѣздимъ, или собаку, которая насъ сторожитъ. Вы не можете себѣ представить, что такое наша мать для него! Она ходитъ за нимъ, какъ за ребенкомъ, она отдала ему свою жизнь! Меня, напримѣръ, она можетъ не видѣть цѣлыми мѣсяцами, но если Дмитрій одну ночь не ночевалъ дома, она сама пойдетъ отыскивать его по городу.

— Это отъ того, мнѣ кажется, что вы не живете съ вашей матерью.

— Нѣтъ, отъ того, что меня считаютъ такимъ сухимъ эгоистомъ, которому женская привязанность не нужна. Вы знаете, таковъ ли я… Но въ глазахъ моей матери и моего брата, и многихъ другихъ еще, я — чиновникъ, я человѣкъ, дѣлающій себѣ карьеру — и больше ничего. Я — черствый, сухой эгоистъ, который скрипитъ себѣ перомъ, получаетъ за это чины, награды, отличія, имѣетъ казенную квартиру… Вы слышали, что вашъ родственникъ говорилъ сейчасъ.

— Мнѣ очень досадно, начала Нина, хватаясь за первый предлогъ, чтобы, наконецъ, высказаться: — мнѣ досадно, что это такъ случилось. Я знаю Козлова… Онъ ужасно грубъ въ спорѣ. Къ нему надо привыкнуть. Еслибы вы знали его лучше, вы бы совсѣмъ не такъ на это взглянули.

— Я и не интересуюсь знать его лучше. Другъ мой, я такъ примирился съ мыслью, что у меня есть враги, которые ненавидятъ меня и тѣмъ больше ненавидятъ, чѣмъ меньше меня знаютъ, что, право, не ищу примиренія съ ними. Я не ищу популярности, хотя знаю, вамъ сто человѣкъ скажутъ, что а только за ней и гоняюсь. Я — честолюбецъ! честестолюбіе грызетъ меня! Все, что я ни дѣлаю, я дѣлаю только изъ честолюбія. Я знаю, что это обо мнѣ всѣ говорятъ. Хорошо еще, если только это, если не говорятъ чего-нибудь хуже. И то я, напримѣръ, таскаю платки изъ кармановъ.

— Вы очень недовѣрчивы, возразила Нина, ускоряя шагъ. — Вы на все смотрите сквозь желтыя очки. Снимите ихъ, и жизнь покажется вамъ гораздо лучше.

— Я слишкомъ часто и слишкомъ горько былъ обмануть, чтобы вѣрить еще чему-нибудь. Я не вѣрю даже въ васъ, сказалъ онъ рѣзко.

Она нѣсколько шаговъ сдѣлала молча.

— Вы правы! вымолвила она, наконецъ. — Не надо вѣрить никому. Это — первое условіе счастья.

Она выпустила его руку и пошла твердымъ, скорымъ шагомъ, сбивая зонтикомъ бѣлыя головки клевера. Она казалась очень возбужденной, но шла гордо, не опуская головы, и глядѣла прямо передъ собой въ пространство.

— Вы сердитесь? спросилъ онъ, догоняя ее и вдругъ мѣняя тонъ. — Но за что? Подумайте только, чрезъ какія горькія испытанія я прошелъ въ своей жизни. Я былъ обманутъ не разъ и жестоко обманутъ. Годъ тому назадъ, не больше, одна женщина увѣряла меня, что она — мой лучшій другъ. Недавно я узналъ, каковъ этотъ другъ. Другъ разсказываетъ про меня, что я обиваю пороги у нашей знати, желая втереться въ ея кругъ, что я два часа сидѣлъ въ передней у княгини Казариной, дожидаясь, чтобы меня приняли, и цѣлую недѣлю потомъ исполнялъ комиссіи ея сіятельства, въ благодарность за то, что она меня приняла. Вотъ каковъ мой лучшій другъ!

При одномъ этомъ воспоминаніи глаза у него загорѣлись и лицо приняло злое выраженіе.

— Я втираюсь въ знать! продолжалъ онъ, весь отдаваясь силѣ собственныхъ воспоминаній. — Оттого, что служебныя отношенія заставляютъ меня бывать у разнаго надутаго барства, у невѣжества, которое гордится своимъ происхожденіемъ, у какого нибудь глупца, который кичится тѣмъ, что его глупости триста лѣтъ отъ роду и что его предки были глупы еще при Годуновѣ, что его прапрадѣда вытащили за бороду изъ царскихъ палатъ, гдѣ онъ занялъ мѣсто не по чину, а его прадѣда великій государь Петръ Алексѣевичъ изволилъ изъ собственныхъ рукъ нещадно дубинкою колотить, глупца, котораго я, при другихъ условіяхъ, не пустилъ бы къ себѣ на порогъ, а теперь къ нему ѣду, потому что онъ предсѣдательствуетъ въ томъ комитетѣ, гдѣ я скромно сижу въ уголкѣ, потому что онъ получаетъ звѣзды за тѣ бумаги, которыя я для него писалъ, потому, наконецъ, что я нахожусь въ его хвостѣ, а всякое животное можетъ съ своимъ хвостомъ дѣлать, что ему угодно; по всему этому выводятъ заключеніе, что я лѣзу въ знать. Лѣзетъ въ знать! Какое пошлое слово! Еслибъ еще сказали, что я лѣзу въ умники, въ герои, а то въ знать! Хотя бы подумали эти господа о томъ, что втираться въ тотъ кругъ, къ которому по рожденію не принадлежишь, это все равно, что войти, напримѣръ, въ театръ, не имѣя билета для входа. Войти, пожалуй, можно и даже сѣсть на чужое мѣсто, но потомъ придетъ хозяинъ этого мѣста и васъ попросятъ удалиться. Есть, конечно, хлыщи, которые, ради удовольствія, поторчать десять минутъ на чужомъ мѣстѣ, готовы всякій стыдъ претерпѣть, но я вѣдь ничѣмъ еще не доказалъ, что бы и я принадлежалъ къ ихъ числу. Можете вы себѣ представить меня въ передней у какой-нибудь Казариной, которая не проститъ мнѣ до самаго гроба, что ея сынокъ служитъ подъ моимъ начальствомъ, что я могу сдѣлать ему замѣчаніе, ему, который ѣздитъ не иначе, какъ въ коляскахъ и обдаетъ грязью меня, идущаго пѣшкомъ. Конечно, она приметъ меня не въ передней, но пойду ли я къ ней, зная, что она все-таки считаетъ меня плебеемъ — и, приглашая меня бывать у ней, въ душѣ думаетъ: дуракъ ты будешь, если придешь!