Черные кабинеты в Западной Европе (Горнфельд) — ДО

Front matter

Черные кабинеты въ Западной Европѣ.

Письма крадутъ съ тѣхъ поръ, какъ они существуютъ; нѣтъ ничего проще и удобнѣе, какъ проникнуть въ чужую тайну, довѣренную человѣкомъ бумагѣ. Человѣческая изобрѣтательность изощрялась, выдумывая новые шифры и новые способы задѣлыванія писемъ, но злая воля всегда обходитъ всѣ средства борьбы съ нею. Дѣйствительно могло быть одно средство: воспитаніе въ людяхъ сознанія, что тайна письма, какъ всякое правомѣрное проявленіе личности, священная должна быть охраняема не только законами и учрежденіями, но и ихъ честью. Воспитаніе это далеко не закончено, и наиболѣе рѣзкимъ и тягостнымъ пробѣломъ въ немъ является то, что въ тайну чужого письма позволяютъ себѣ проникать не только частныя лица, но и высшая организація человѣческаго общежитія, организація государственная. Разумѣется, если Англія на порогѣ двадцатаго вѣка могла цензуровать частныя письма, идущія изъ Трансвааля, то хвастать развитіемъ уваженія къ личности и ея правамъ въ наше время не приходится. Но нѣкоторые успѣхи въ защитѣ этихъ правъ достигнуты нашими предшественниками — и факты, собранные въ нѣмецкой книжкѣ, лежащей предъ нами, показались намъ достаточно любопытными, чтобы указать на нихъ русскому читателю. Ея авторъ, бывшій почтовый чиновникъ Б. Э. Кенигъ думалъ и даже обѣщалъ дать въ своихъ «Черныхъ кабинетахъ» полную исторію всевозможныхъ государственныхъ учрежденій, состоявшихъ въ разныхъ странахъ при почтѣ и имѣвшихъ цѣлью слѣдить за частной перепиской, довѣрчиво вручаемой почтѣ для храненія и пересылки. Но ему удалось дать только разрозненные очерки. Оно и понятно: извѣстно, съ какимъ трудомъ могутъ быть добыты матеріалы для подобнаго рода изслѣдованій, какъ рѣдко пробивается на дневной свѣтъ то, что по самому своему существу было покрыто мракомъ. Но нѣкоторое представленіе очерки Кенига все-таки даютъ, и этого достаточно. Особенно любопытными намъ показались не разсказы о почтовыхъ застѣнкахъ былого времени, не анекдоты о прежнихъ европейскихъ Шпекиныхъ, но сухіе стенографическіе отчеты о преніяхъ по интересующему насъ вопросу въ германскомъ рейхстагѣ, имѣвшія мѣсто не такъ давно — съ четверть вѣка тому назадъ. Эти пренія показали съ достаточной очевидностью, какъ различны воззрѣнія на реальныя — не абстрактно-теоретическія — права личности у представителей власти, даже считающихъ себя весьма прогрессивными, и представителей обывателя, съ трудомъ добивающихся осуществленія правъ, въ теоріи давно безспорныхъ. Но эти пренія показали также, что нѣкоторые успѣхи въ охранѣ этихъ правъ достигнуты; ибо въ наши дни ихъ нарушеніемъ считается то, что раньше казалось вполнѣ правомѣрнымъ. Отъ того, въ сущности недавняго, времени, когда одинъ изъ почтдиректоровъ съ гордостью утверждалъ, что содержаніе писемъ, проходящихъ чрезъ ввѣренное ему учрежденіе, извѣстно ему совершенно, — мы ушли все-таки далеко. И въ этомъ легко убѣждаетъ насъ даже такая фрагментарная исторія, какъ исторія Кенига.

I

Самое видное мѣсто въ исторіи нарушенія почтовой тайны и кражи чужихъ писемъ занимаетъ безспорно Франція. Систематическая перлюстрація частной корреспонденціи была издавна существеннѣйшимъ элементомъ того всеобщаго шпіонства, которое было неизмѣннымъ спутникомъ стараго режима. Когда Людовикъ XI основалъ французскую почту или вѣрнѣе передалъ «королевскимъ курьерамъ» тѣ функціи, которыя до сихъ поръ исполнялись «университетскими гонцами», то прежде всего было установлено непреложное правило, гласившее, что королевскіе курьеры перевозятъ лишь тѣ частныя письма, содержаніе коихъ извѣстно начальству. Самое названіе cabinet noir возникло, вѣроятно, при Людовикѣ XI. Кардиналъ Ришелье даже способствовалъ развитію почты, имѣя въ виду мысль, впослѣдствіи высказанную Монтескье: «Заговоры стали труднѣе съ тѣхъ поръ какъ учрежденіе почтъ сдѣлало частныя тайны — публичными». Знаменитое изреченіе Ришелье: «Qu’on me donne six lignes d’une écriture, et je promets d’envoyer l'écrivain à Téchafaud» (дайте мнѣ чьихъ нибудь шесть строкъ — и я отправлю его на эшафотъ) — были лишь достойнымъ предисловіемъ къ почтовой реформѣ 1628 года, давшей кардиналу возможность сосредоточить всю частную корреспонденцію въ рукахъ правительственной почты. Начальникъ почты былъ въ тоже время и начальникомъ «чернаго кабинета»; но послѣ раскрытія заговора Сенъ-Марса эту благородную роль принялъ на себя самъ кардиналъ, съ дипломатической нѣжностью называвшій раскрытіе чужого письма «размягченіемъ сургуча» (le ramolissement de la cire).

Нововведеніе Ришелье было закончено Людовикомъ XIV, при которомъ система чтенія чужихъ писемъ водворилась съ тѣмъ большей полнотой, что представляла собой не только государственную потребность, но и любимое занятіе короля; душой этой системы былъ печальной памяти Лувуа. Для изученія частной корреспонденціи было учреждено особое бюро; завѣдываніе его отдѣленіями переходило по наслѣдству къ членамъ одного рода, получавшимъ соотвѣтственное воспитаніе. Развитіе чутья ищейки, добываніе всѣми способами — отъ подкупа до кражи — шифровъ и ключей, поддѣлка печатей, незамѣтное вскрываніе пакетовъ — все входило въ эту мудреную тренировку. Ничто — ни положеніе, ни санъ — не спасало отъ раскрытія самыхъ интимныхъ тайнъ, довѣренныхъ письму. Этого требовала цѣлость бурбонской монархіи и любопытство ея представителей. Одна глава въ мемуарахъ Сенъ Симона такъ и носитъ это забавное заглавіе: «Esprit curieux du roi, inquisition royale des lettres de la poste». Какъ и слѣдовало ожидать, — самъ король не былъ свободенъ отъ вниманія своихъ клевретовъ. Въ своей «Histoire de la poste aux lettres» Ротшильдъ указываетъ, что письма на имя короля, предостерегавшія его отъ его совѣтниковъ, не попадали въ его руки. Письмо Кольбера къ королю о финансовомъ хозяйствѣ интенданта Фуке было доставлено не августѣйшему адресату, но ловкому Фуке. Самъ Фуке въ письмахъ къ друзьямъ просилъ пересылать ему важныя сообщенія не по почтѣ, но черезъ довѣренныхъ лицъ. При Людовикѣ XV независимо отъ учрежденія, которое — подъ руководствомъ принца Конти и графа Брольи — знакомилось съ политической корреспонденціей, было устроено еще одно бюро для обслѣдованія частныхъ писемъ, которыя были предметомъ особой любознательности короля. По разсказу одной изъ камеристокъ маркизы Помпадуръ, король возложилъ это деликатное занятіе на герцога Шуазеля, который по воскресеньямъ дѣлалъ королю докладъ о прошедшихъ черезъ его руки за недѣлю письмахъ. Забавной ироніей звучитъ, поэтому, строгое королевское распоряженіе, чтобы почтовые служащіе, виновные въ утайкѣ частныхъ писемъ и посылокъ подвергались суровой карѣ — отъ галеръ и изгнанія до лишенія чести. Людовикъ XV жестоко наказывалъ другихъ за то, что ежедневно дѣлалъ самъ.

Людовикъ XVI — или вѣрнѣе Тюрго — нашелъ нужнымъ положить конецъ этому злоупотребленію довѣрчивостью гражданъ. Декретъ 18 августа 1775 года объявилъ всю интимную корреспонденцію гражданъ священной тайной, которая должна оставаться таковою для частныхъ лицъ и судовъ. Чиновники принесли присягу въ томъ, что будутъ свято хранить тайну переписки. Но когда свободомыслящій Тюрго палъ жертвой реакціи, безвольнаго короля безъ труда убѣдили, что истинная государственная мудрость не можетъ обойтись безъ чтенія чужихъ писемъ. Дѣятельность чернаго кабинета возобновилась съ такой энергіей, что наказы избирателей къ генеральнымъ штатамъ 1789 года полны требованій о сохраненіи почтовой тайны, объ обезпеченіи сохранности писемъ, о строгихъ наказаніяхъ для чиновниковъ, читающихъ переписку, проходящую черезъ ихъ руки. Но пріемы террора были заимствованы у того строя, съ которымъ онъ боролся, и въ засѣданіи 25 іюля 1789 года Робеспьеръ отвѣчалъ Мирабо: «Письма безспорно должны быть неприкосновенны; но когда народъ въ опасности, когда строютъ козни противъ его свободы, — то, что раньше было преступленіемъ, становится теперь подвигомъ; щадить мятежниковъ значитъ предать народъ». 8 іюля 1790 года національное собраніе по докладу Бирона вычеркнуло изъ бюджета суммы, опредѣленныя на Cabinet noir. Но республика, окруженная врагами, боролась съ ними всѣми средствами — и въ томъ же мѣсяцѣ письма графа Артуа къ французскому посланнику въ Женевѣ были перехвачены.

Въ конституантѣ депутатъ д’Арси потребовалъ, чтобы письма, конфискованныя съ начала смуты, хранились въ Парижѣ въ особомъ учрежденіи, чтобы народное собраніе имѣло всегда въ случаѣ нужды возможность ознакомиться съ ихъ содержаніемъ. Но и здѣсь Мирабо явился могучимъ защитникомъ истинной свободы, не желающей стать тиранніей лишь прикрытой этимъ великимъ именемъ. Достойно ли народа, намѣреннаго стать свободнымъ, заимствовать пріемы и идеи у тиранніи! — воскликнулъ онъ. — Достойно ли народа нарушать ту мораль, жертвой нарушителей которой онъ былъ такъ долго? О чемъ узнаемъ мы путемъ этого позорнаго чтенія чужихъ писемъ? О жалкихъ грязныхъ интригахъ, скандальныхъ проискахъ, презрѣнныхъ дерзостяхъ. Какъ! Послѣднее убѣжище свободы будетъ попрано тѣми, кого народъ избралъ въ хранители своихъ правъ. Интимнѣйшія изліянія, вспышки безпричиннаго раздраженія, ошибки, исправляемыя черезъ мгновеніе, будутъ свидѣтельствомъ противъ цѣлой партіи? Да вѣдь такимъ образомъ друзья, отцы и сыновья станутъ, не зная того, взаимными судьями! Они смогутъ случайно погубить другъ друга! А народное собраніе будетъ въ основу своихъ сужденій класть двусмысленныя сообщенія, полученныя путемъ преступленія". Геніальное краснорѣчіе свободомыслящаго трибуна побѣдило собраніе, которое при громѣ рукоплесканій перешло къ очереднымъ дѣламъ, а черезъ нѣкоторое время обратило нравственный принципъ, провозглашенный Мирабо, въ законодательную норму. 14 августа 1790 года собраніе приняло законъ о неприкосновенности частныхъ писемъ, подтвержденный въ Code pénal 1791 года. Почтовые служащіе принесли соотвѣтственную присягу, а за нарушеніе тайны корреспонденціи опредѣлены строгія наказанія вплоть до потери гражданскихъ правъ. И когда лояльность учредительнаго собранія подверглась въ этомъ отношеніи искушенію, оно — въ согласіи съ провозглашенными имъ правовыми началами — оказалось на высотѣ своего положенія. Послѣ бѣгства короля, въ Тюильери были найдены два письма, адресованныхъ на его имя. Письма были уже вскрыты, и содержаніе ихъ могло быть очень важно. И не смотря на это, собраніе отказалось ознакомиться съ содержаніемъ этихъ писемъ и повелѣло: запечатавъ, доставить ихъ адресату. 28 января 1791 г., когда собранію были доложены преступныя письма, Робеспьеръ, который не такъ давно считалъ возможнымъ для спасенія отечества читать чужія письма, взошелъ на трибуну и спросилъ: «Какимъ образомъ могло національное собраніе узнать содержаніе этихъ писемъ? Стало быть нарушена тайна корреспонденціи! Это преступленіе противъ общественной нравственности».

Отъ этого благороднаго взгляда, къ сожалѣнію, отказался комитетъ общественнаго спасенія. Конвентъ сперва отмѣнилъ отчасти статью уголовнаго уложенія, воспрещавшую нарушеніе почтовой тайны, сохранивъ ея дѣйствіе только для внутренней корреспонденціи. 9 мая 1793 года конвентъ постановилъ, чтобы всѣ письма на имя эмигрантовъ распечатывались въ Парижѣ. Но злоупотребленія, естественно вызванныя этимъ недостойнымъ пріемомъ ложной государственной мудрости, были такъ велики, что черезъ годъ конвентъ вновь возвратился отъ практической политики къ элементарной честности и декретомъ 9 декабря 1794 г. объявилъ всѣ частныя письма неприкосновенными.

Таковы колебанія законодательныхъ нормъ; практика была, разумѣется, еще неустойчивѣе. Но въ общемъ законодательство великой революціи представляетъ собою значительный шагъ впередъ въ охранѣ почтовой тайны. Неприкосновенность частнаго письма была признана естественнымъ и необходимымъ выводомъ изъ принципа свободы личности и въ связи съ этимъ поставлена подъ охрану основныхъ законовъ.

Въ сложномъ аппаратѣ шпіонства, сопровождавшемъ военную диктатуру, смѣнившую республиканскій строй, пересмотръ переписки занималъ соотвѣтственное мѣсто. Расходы по возставленному черному кабинету доходили въ бюджетѣ наполеоновской имперіи до шестисотъ тысячъ франковъ, а министры императора въ широковѣщательныхъ посланіяхъ неустанно убѣждали публику, что частная корреспонденція неприкосновенна. Указанія, преподанныя министромъ финансовъ Годеномъ центральному коммиссару почтъ, гласили: «Правительство съ неудовольствіемъ узнало о нарушеніяхъ почтовой тайны, совершенныхъ по почину гражданскихъ властей, и заявляетъ, что отнынѣ поступитъ по всей строгости закона съ тѣми, кто позволитъ себѣ что либо подобное. Начальникамъ почтъ должно быть строго воспрещено подчиняться приказаніямъ, противорѣчащимъ добросовѣстному исполненію возложенныхъ на нихъ обязанностей. Если же они вынуждены будутъ уступить силѣ, они должны составить объ этомъ протоколъ и представить его куда слѣдуетъ. Правительство будетъ безпощадно къ преступленіямъ, возможнымъ лишь въ тѣ времена, возвращенія которыхъ въ виду нынѣшняго положенія правительства опасаться нечего». Еще опредѣленнѣе была инструкція, обращенная къ префектамъ министромъ внутреннихъ дѣлъ Карно во время ста дней. «Вводить такіе пріемы въ управленіе — говорилось здѣсь о перлюстраціи писемъ, — значитъ не служить императору, но клеветать на него. Далекій отъ того, чтобы требовать услугъ, осуждаемыхъ закономъ, онъ отвергаетъ ихъ».

И, однако, самъ Наполеонъ неоднократно — правда, съ разными смягчающими оговорками — сознавался, что очень пользовался этими услугами, осуждаемыми закономъ. Императоръ читалъ не только письма подозрительныхъ или опасныхъ лицъ; даже корреспонденція Дюрока, его любимаго камердинера, перехваченная по пути, проходила чрезъ руки любопытнаго властелина.

«Что бы ни говорили въ публикѣ — заявляетъ онъ въ Mémorial de S-te Hélène Лаказа — частныя письма читались на почтѣ очень рѣдко; открытыя или вновь запечатанныя, письма доставлялись адресатамъ, а долгое время ихъ и совсѣмъ не читали». Императоръ готовъ былъ поставить это себѣ въ заслугу. Онъ даже жаловался Лаказу: «Былъ у меня одинъ министръ, писемъ котораго я никакъ не могъ добыть»… Быть можетъ, это былъ Талейранъ, который пытался однажды поддѣльными и якобы перехваченными письмами навести Наполеона на ложный слѣдъ; объ этомъ разсказываетъ Монтолонъ въ «Histoire de la captivité de Sainte Hélène». Здѣсь же изложены взгляды Наполеона на чтеніе чужихъ писемъ. Онъ считаетъ его средствомъ мало практическимъ. Онъ сохранилъ черный кабинетъ потому, что получилъ его въ наслѣдство отъ монархіи, и потому, что кой-кто считалъ это сохраненіе необходимымъ. Открыть политическій заговоръ, благодаря нарушенію почтовой тайны, удалось всего одинъ только разъ. Шпіоны гораздо лучше.

Въ полномъ согласіи съ своимъ повелителемъ, знаменитый Фуше заявилъ — послѣ его паденія — что перехватываніе писемъ — озлобляющая, но совершенно безцѣльная выдумка ограниченныхъ головъ. Реставрація стараго порядка, разумѣется, не отреклась отъ его характернѣйшаго наслѣдія. Расходы по черному кабинету — шестьсотъ тысячъ франковъ — сохранили свое мѣсто въ бюджетѣ министерства иностранныхъ дѣлъ. Въ благодѣтельномъ учрежденіи работало двадцать два чиновника. Гражданъ, однако, продолжали обманывать. Когда въ концѣ 1827 г. «ministère déplorable» Виллеля пало, увлекая за собою префекта полиціи Дельвана, новое министерство поспѣшило оффиціально объявить всенародно: «Черный кабинетъ не существуетъ болѣе въ почтовомъ управленіи». Здѣсь была двусмысленность: черный кабинетъ былъ не уничтоженъ, но переведенъ въ другое вѣдомство — и послѣ іюльской революціи безъ труда было доказано, что онъ не прекращалъ своей дѣятельности. Въ свою очередь событія 1848 года дали возможность выяснить, что услугами того же учрежденія неизмѣнно пользовалось правительство Луи-Филиппа.

«Въ самый день передачи въ мои руки завѣдыванія почтой (24 февраля 1848 года), разсказываетъ Этьенъ Араго въ книгѣ „Les postes en 1848“ — я потребовалъ, чтобы мнѣ показали черный кабинетъ, такъ какъ я твердо рѣшилъ немедленно уничтожить его. Мои непосредственные помощники отвѣтили мнѣ смѣхомъ и заявили, что никакого чернаго кабинета не существуетъ. Послѣ многократныхъ допросовъ, при которыхъ г. Гуэнъ отвѣчалъ мнѣ съ негодующей искренностью, и обысковъ въ помѣщеніи почты, которые я лично предпринялъ ночью, мое невѣріе было побѣждено. Я узналъ, что уже въ 1827 году при директорѣ почтъ Вильневѣ черный кабинетъ былъ уничтоженъ. Тѣмъ не менѣе впослѣдствіи я получилъ безусловно неопровержимыя доказательства того, что съ тѣхъ поръ какъ письма не распечатывались на почтѣ, нѣкоторые директора, рабски покорные произволу своего властелина, „работали“ вмѣстѣ съ нимъ, — пользуюсь выраженіемъ Бурьенна, который сообщаетъ намъ въ своихъ мемуарахъ, какъ генералъ-почтъ-директоръ де-Лафоре „работалъ“ такимъ-же образомъ въ свое время съ первымъ консуломъ».

Араго выяснилъ, что вся корреспонденція иностранныхъ посольствъ — входящая и исходящая — была предметомъ ежедневныхъ докладовъ Луи Филиппу. Въ 1847 году шведскій посланникъ въ Парижѣ получилъ въ пакетѣ своего правительства депеши, отправленные прусскимъ дворомъ къ своему представителю; равнымъ образомъ и прусскій посланникъ получилъ шведскія депеши. Спѣшная работа чернаго кабинета вызвала нѣкоторую путаницу, которую не такъ легко было выяснить. Корреспонденція посольствъ перехватывалась и пересматривалась съ тѣмъ большимъ тщаніемъ, что въ то время почта посольствъ содержала и частныя письма проживавшихъ въ Парижѣ иностранцевъ. Не смотря на представленія и просьбы директора полиціи Карлье, республиканскій министръ Бастидъ покончилъ съ остатками чернаго кабинета.

Но недолговѣчно — какъ и сама вторая республика — было господство этой здравой и открытой политики. Въ режимѣ второй имперіи черный кабинетъ вновь занялъ мѣсто. Покорный общему направленію политики, высшій кассаціонный судъ въ самомъ началѣ новаго строя — въ ноябрѣ 1853 года — «разъяснилъ», что почта обязана выдавать подозрительныя письма слѣдственной власти подъ росписку всякаго префекта, а генералъ-почтмейстеръ Вандаль простеръ свое сыскное усердіе до циркуляра, которымъ повелѣлъ пересматривать переписку лицъ, состоящихъ на государственной службѣ: онъ разсчитывалъ такимъ путемъ напасть на нѣкое письмо графа Шамбора. Въ честь своего создателя эта система была названа вандализмомъ. Хорошо характеризовала ее ходячая острота: для того, чтобы сообщить что нибудь Вандалю, надо это написать въ письмѣ къ Рошфору. Но это не только шутка: достовѣрно извѣстно, что когда гессенскій посланникъ при дворѣ Наполеона хотѣлъ довести до свѣдѣнія французскаго правительства что-нибудь такое, чего нельзя было сказать прямо, — онъ писалъ объ этомъ въ Гессенъ, — и отправлялъ письмо по почтѣ.. Но Руэръ защищалъ Вандаля, который продержался до паденія имперіи; временное правительство отставило его, уступая общественному мнѣнію, нашедшему выраженіе въ яростныхъ обличеніяхъ парижскихъ газетъ; пресса ставила въ вину Вандалю не столько его рабскую покорность, сколько отношеніе къ «черному кабинету», существованіе котораго онъ энергично отрицалъ. Сколько было правды въ его увѣреніяхъ, показываютъ разоблаченія графа Кератри, бывшаго при правительствѣ національной обороны съ мѣсяцъ префектомъ полиціи. Въ 1869 г. Вандаль приглашалъ его въ зданіе почтамта, чтобы убѣдить, что здѣсь нѣтъ ни слѣда чернаго кабинета; теперь, по ироніи судьбы, Кератри нашелъ это учрежденіе — въ кабинетѣ своего предшественника. Въ своей книгѣ онъ приводитъ списокъ писемъ недоставленныхъ совсѣмъ адресатамъ, найденныхъ имъ въ полиціи и представленныхъ вмѣстѣ съ докладомъ національному собранію. Республиканскій преемникъ Вандаля, докторъ Рашпонъ началъ съ того, что отставилъ нѣкоего Самоэля, важнаго почтоваго чиновника, прикомандированнаго къ полиціи въ качествѣ завѣдующаго деликатнымъ дѣломъ перехватыванія чужихъ писемъ.

Перехватывало ихъ и временное правительство въ Турѣ съ Гамбеттой во главѣ; начальникъ его чернаго кабинета prévôt civil Дютре получилъ полномочіе требовать у почты любое письмо. Читала чужія письма и коммуна, вообще не принимавшая къ отправкѣ запечатанныхъ писемъ. Наконецъ, въ послѣдніе годы очень многія лица, причастныя къ политическимъ неладамъ Франціи — напримѣръ, г-жа Зола — жаловались, что корреспонденція ихъ, очевидно, проходитъ чрезъ чьи-то руки. Не говоримъ ужь о той всеохватывающей атмосферѣ шпіонства и гнуснаго нарушенія личныхъ тайнъ, въ которой прошла вся affaire.

II

Въ дѣлѣ шпіонства Австрія никогда ни отъ кого не отставала. Съ полнымъ правомъ замѣчаетъ Кенигъ, что достаточно ознакомиться съ прежней почтовой политикой Австріи, чтобы понять ея правительственныя цѣли и средства. Здѣсь не только крали чужія письма, но и замѣняли ихъ новыми, изготовленными на почтѣ съ чрезвычайнымъ искусствомъ. Историческія свѣдѣнія объ австрійскихъ черныхъ кабинетахъ тянутся непрерывной и очень однообразной вереницей съ начала XVI вѣка; останавливаться на нихъ не стоитъ. Перехватывали письма своихъ и чужихъ, крамольныхъ подданныхъ и иностранныхъ государей. Особенно облегчали это почтовое шпіонство привилегіи, данныя «почтовой династіи» Турнъ-и-Таксисовъ. Для характеристики дѣятельности послѣднихъ знаменателенъ тотъ фактъ, что Габсбурги, отдавая имъ почтовую регалію во всей Германской имперіи и получая за это въ благодарность безконечную преданность и покорность Таксисовъ, сохранили почту въ Австріи за собой; курьеры Таксисовъ носились по всей Европѣ отъ Остендедо Германштадта и отъ Балтійскаго побережья до Адріатики, пронося частныя и правительственныя письма чрезъ «кабинеты» своихъ хозяевъ, но австрійскія владѣнія императора должны были отказаться отъ ихъ услугъ. Австрію обслуживала почта графа Паара, не переступавшая границы и потому подчиненная строгому правительственному контролю. Начальникъ этой почты не имѣлъ никакого отношенія къ черному кабинету; послѣднимъ и здѣсь завѣдывалъ родъ Таксисовъ, которому такимъ образомъ предоставляли позорную часть почтовой дѣятельности и не довѣряли почетной. Кабинеты Таксисовъ — они назывались «ложами» — покрыли сѣтью всю Германію. Организація шпіонства, — имѣвшая въ виду исключительно интересы Габсбурговъ — была доведена до совершенства. Званіе «ложиста» было фактически наслѣдственнымъ, такъ какъ молодое поколѣніе своевременно практиковалось въ почетномъ занятіи отцовъ. Императоры платили, какъ могли, за эти деликатныя услуги: Кенигъ называетъ цѣлый рядъ дворянскихъ родовъ Австріи, возведенныхъ въ это званіе за благородную работу въ черныхъ кабинетахъ; нѣкоторые получили баронскій, а кой-кто даже графскій титулъ.

Однако, неудобства, которыя германскіе государи терпѣли наравнѣ съ своими подданными, и даже больше ихъ, оттого, что ихъ корреспонденція проходила чрезъ австрійскую цензуру, были настолько значительны, что понемногу Таксисы были лишены почтовыхъ привилегій въ большинствѣ союзныхъ государствъ Германіи. Владѣтелямъ стало отъ этого легче, подданнымъ — едва-ли: ихъ письма проходили чрезъ отечественные черные кабинеты, смѣнившіе «ложи» Австріи; «вся Германія соперничала въ почтовомъ безчестіи» замѣчаетъ авторъ. Характерно, что при этомъ дипломатія и почта — учрежденія, казалось-бы, ничего общаго между собой не имѣющія, сливались: дипломаты завѣдывали почтой, почтовые чиновники, повышаясь, переходили на службу въ дипломатію. Особенно интересовалась Австрія прусскими письмами — и всѣ депеши Фридриха Великаго къ его посланнику въ Вѣнѣ приходили къ получателю лишь послѣ того, какъ копія ихъ лежала на столѣ князя Кауница. На самой австро-германской границѣ подкупленныхъ нѣмецкихъ курьеровъ ждали служители чернаго кабинета, которые, не задерживая курьеровъ, въ экипажѣ, во время ѣзды, списывали и вновь запечатывали перехваченныя письма. Особый корпусъ вѣнскаго дворца былъ спеціально предназначенъ для секретной почтовой перлюстраціи — и когда Вѣна была въ началѣ прошлаго вѣка (1805—1806) временно занята французами, таинственные застѣнки дворца считались одной изъ достопримѣчательностей города, которую съ чрезвычайнымъ интересомъ осматривали любопытные, — особенно Таллейранъ… Любопытны свѣдѣнія о положеніи чиновниковъ, обслуживавшихъ это учрежденіе. Они набирались главнымъ образомъ изъ французовъ и неаполитанцевъ, опытныхъ въ тайной службѣ и привлекаемыхъ очень выгодными условіями, которыя имъ предлагало австрійское правительство. Но эти выгодныя условія были золотой клѣткой: эти люди знали слишкомъ много, чтобы съ ними можно было разстаться. Полиція не теряла ихъ изъ виду. Она до мельчайшихъ подробностей знала, какъ они живутъ, сколько тратятъ, чѣмъ развлекаются, съ кѣмъ встрѣчаются, кто ихъ родственники, кто ходитъ къ нимъ и ихъ дѣтямъ. Ихъ принуждали ограничивать свои знакомства служащими канцеляріи и императорскаго кабинета. Иностранцы, а особенно дипломаты, дѣлавшіе попытку проникнуть въ этотъ замкнутый кружокъ, получали столь грубый отпоръ, что не повторяли своихъ попытокъ. Каждое утро императоръ находилъ на своемъ письменномъ столѣ свѣжій отчетъ о вчерашней дѣятельности чернаго кабинета, облагодѣтельствованные служащіе котораго походили не столько на чиновниковъ, сколько на военноплѣнныхъ. Можно не прибавлять, что болѣе свободомыслящіе государи Австріи, какъ Іосифъ и Леопольдъ, также не нашли возможнымъ отказаться отъ услугъ чернаго кабинета, они пользовались имъ — въ борьбѣ съ реакціей… Не удивительно, что борьба эта была мало успѣшна.

Пораженія при Ульмѣ и Аустерлицѣ не надолго поколебали эту благоустроенную систему. 1814 годъ возвратилъ дому Турнъ-и-Таксисъ его страшную монополію; объ этомъ — вопреки предостереженіямъ Ганновера и Саксоніи — болѣе всего заботились мелкіе нѣмецкіе государи, всегда старательно лѣзшіе въ западню, разставленную Австріей. Первый подалъ примѣръ герцогъ Саксенъ Веймарскій — и можно себѣ представить, сколько яда было въ легкой улыбкѣ князя Меттерниха, съ которой онъ встрѣтилъ извѣстіе о стараніяхъ герцога.

Чтеніе отчетовъ чернаго кабинета и городской полиціи было ежедневно первымъ дѣломъ императора Франца послѣ утренней мессы, начинавшей его день. Онъ находилъ здѣсь избранныя мѣста изъ интересныхъ писемъ, сообщенія о чужихъ любовныхъ приключеніяхъ, о событіяхъ въ подозрительныхъ домахъ и т. п. Онъ былъ любопытенъ — и если сообщенія казались ему недостаточно подробными, онъ вызывалъ сыщиковъ и требовалъ у нихъ объясненій. И въ то время какъ первые сановники государства еле могли добиться ауденціи, всякій, запасшійся пикантной исторіей, былъ желаннымъ гостемъ.

Нарушеніе почтовой тайны было въ тѣ времена направлено болѣе противъ враговъ внѣшнихъ, но были и враги внутренніе — и общая борьба противъ нихъ создавала благожелательное международное общеніе: въ выслѣживаніи массонскихъ кружковъ французскіе министры поддерживали австрійскихъ. Вся эта черная магія требовала громадныхъ издержекъ, но лица, причастные къ ней, извлекали изъ нея доходы: знакомство съ чужой корреспонденціей давало имъ возможность играть на биржѣ безъ проигрыша.

III

Сравнительно съ пріемами другихъ континентальныхъ правительствъ добраго стараго времени, отношеніе Пруссіи XVIII вѣка къ частной перепискѣ можетъ считаться исключительнымъ. Прусское почтовое уложеніе 1712 года между прочимъ гласитъ: «Такъ какъ для добраго имени почты не менѣе, чѣмъ для корреспондентовъ, важно, чтобы ни одно, сданное на почту письмо не было захвачено, задержано, вскрыто, или передано въ ненадлежащія руки, то каждый почтовый чиновникъ, уличенный въ намѣренномъ и противозаконномъ задержаніи или присвоеніи и вскрытіи письма, присуждается въ первомъ случаѣ къ уплатѣ убытковъ и штрафу въ 100 талеровъ, въ послѣднемъ — къ отрѣшенію отъ должности и безчестію». Если пакеты дурно запечатаны, — предусмотрительно прибавляетъ законодатель — чиновники должны тотчасъ же наложить на нихъ свои печати, не смѣя касаться ихъ содержимаго.

Благоустроенный черный кабинетъ въ зданіи почтамта — завели въ Пруссіи французы. Въ 1808 году былъ изданъ декретъ, по которому генеральному коммиссару Наполеона Биньону былъ порученъ общій надзоръ за почтовымъ вѣдомствомъ. Въ странѣ, которая годъ тому назадъ заключила съ Франціей миръ, искали крамольниковъ противъ Наполеона и для того въ Берлинѣ, Штетинѣ и другихъ городахъ читали всѣ письма, проходившія черезъ почту.

Такимъ образомъ было распечатано и прочитано письмо прежняго главнаго начальника почты фонъ-Зегебарта къ почтовымъ совѣтникамъ Мюллеру и Пистору, гдѣ онъ возмущался появленіемъ французскаго сыщика въ нѣмецкомъ почтамтѣ. Отвѣтомъ былъ приказъ Биньона, коимъ Мюллеру и Пистору было повелѣно «выдать корреспонденцію, которую они вели съ нѣкимъ Зегебартомъ и впредь воздержаться отъ такой корреспонденціи».

Французскіе «bureaux de révision de lettres» были учреждены повсюду, и въ докладахъ Даву, распоряжавшагося въ герцогствѣ Варшавскомъ, пожалованномъ королю Саксонскому, императору сплошь и рядомъ попадаются такія сообщенія: «начальникъ почтъ герцогства Варшавскаго Зайончекъ, доставившій мнѣ эту корреспонденцію, служащій вполнѣ преданный, довелъ до моего свѣдѣнія, что министръ внутреннихъ дѣлъ, человѣкъ почтенный, но слабый, предполагаетъ подчинить почту своему вѣдомству. Зайончекъ воспротивился, указавъ, что назначенъ на свой постъ самимъ королемъ… Письма, доставленныя имъ, распечатаны осторожно, такъ что могутъ быть опять отправлены по назначенію, не возбуждая подозрѣнія, что ихъ вскрывали… Было бы очень удобно получать изъ Берлина свѣдѣнія объ идущихъ изъ герцогства Варшавскаго письмахъ». Однако, преданнымъ Зайончекомъ не всегда были довольны. «Нельзя разсчитывать на человѣка съ такимъ неустойчивымъ характеромъ», жаловался Даву; ему удалось даже добиться перевода Зайончека въ Дрезденъ, чѣмъ варшавяне были очень довольны. «Здѣсь боятся нашего надзора за письмами, — писалъ Даву, — что вызвано соображеніями, которыя заставляютъ желать его сохраненія». Наконецъ, одинъ эпизодъ показываетъ, какъ мало стыдились тогда красть чужія письма, — лишь бы это было оправдано ихъ «предосудительнымъ» содержаніемъ: письмо прусскаго министра ф.-Штейна къ князю Витгенштейну, заключавшее въ себѣ планы освобожденія отъ иноземнаго гнета, было не только перехвачено французами, но и напечатано въ оффиціальномъ «Moniteur».

Не удовлетворяясь существующей организаціей, Даву ввелъ въ дѣло почтоваго шпіонства изобрѣтеніе, о которомъ сообщаетъ Наполеону въ письмѣ изъ Эрфурта отъ 27 декабря 1808 года:

«Ваше Величество! Когда Берлинъ былъ занятъ войсками, тамъ существовало бюро для просмотра писемъ, оказавшее значительныя услуги, какъ въ свое время было доложено Вашему Величеству. Нынѣшнія обстоятельства еще настоятельнѣе требуютъ тщательнаго надзора за корреспонденціей. Но такъ какъ по сю сторону Эльбы нѣтъ никакого центра, чрезъ который проходила бы вся корреспонденція юга Европы съ сѣверомъ, то я устроилъ передвижныя бюро для просмотра корреспонденціи». Даву присовокупляетъ къ этому печальное сообщеніе о закрытіи одного такого bureau ambulant въ Эшебургѣ, по той причинѣ, что существованіе его стало извѣстно. «Прошу Ваше Величество сообщить мнѣ, могу ли я въ соотвѣтственный моментъ возстановить это бюро. Изъ приложенныхъ бумагъ Ваше Величество ознакомитесь ближе со всѣмъ этимъ инцидентомъ, въ которомъ худшее — огласка, которую онъ получилъ».

Не обошлось, конечно, безъ соотвѣтственныхъ учрежденій и въ новоиспеченномъ королевствѣ Вестфальскомъ. Съ отвращеніемъ, не лишеннымъ, однако, нѣкоторой доли преклоненія предъ совершенствомъ шпіонской техники, разсказываетъ извѣстный географъ и минералогъ К. Ц. ф.-Леопардъ, какъ, будучи въ 1809 г. оберъ-почтдиректоромъ въ Ганау, онъ вынужденъ былъ терпѣть у себя въ почтамтѣ подпольную работу почтовыхъ шпіоновъ. Темная личность, предъявившая соотвѣтственный приказъ, исключавшій всякую мысль о неподчиненіи, потребовала отъ директора полнѣйшей тайны и соотвѣтственныхъ указаній его служащимъ. «И я съ величайшимъ негодованіемъ долженъ былъ согласиться на то, что было прикрыто флагомъ „государственнаго дѣла“. Въ почтамтѣ была отведена „уединенная комнатка“, въ которой начались таинственныя приготовленія. Я увидѣлъ коллекцію разнообразнѣйшихъ снарядовъ и снадобій: острые ножи съ тончайшими клинками, большіе и малые, сургучъ и облатки всѣхъ сортовъ и цвѣтовъ, палочки для слѣпковъ съ печатей, рисовальныя кисточки, клейстеръ, воскъ, гипсъ, жаровню съ котелками и, наконецъ, копировальную машину на случай, если нужно будетъ имѣть нѣсколько списковъ съ вскрытаго письма». Затѣмъ почтенный ученый чиновникъ, не нашедшій, однако, нужнымъ хоть отставкой выразить свой протестъ противъ гнуснаго вѣроломства, въ которомъ принялъ участіе — пространно разсказываетъ о пріемахъ при незамѣтномъ вскрываніи корреспонденціи. Вообще, положеніе вещей при французскомъ владычествѣ дошло до того, что въ 1809 г. нѣкій баронъ Гакстгаузенъ-Делингаузенъ не побоялся напечатать въ газетѣ открытый протестъ противъ безобразныхъ нарушеній почтовой тайны. Исчисливъ многочисленные случаи распечатыванія его писемъ и заклеймивъ по достоинству такое обращеніе съ чужими тайнами, баронъ заявляетъ, что отнынѣ вмѣсто безполезной сургучной печати помѣщаетъ на задней сторонѣ конверта слѣдующую надпись на французскомъ и нѣмецкомъ языкахъ: «Читателю. По дорогѣ между Франкфуртомъ на Одерѣ и Гильдесгеймомъ завелись негодяи, которые не только, нагло издѣваясь надъ законами, безстыдно читаютъ чужія письма, но настолько подлы, что отправляютъ эти письма, раскрытыя ихъ грязными руками, незапечатанными, не заботясь ни о принесенной ими клятвѣ вѣрно хранить тайну корреспонденціи, ни о судьбѣ бумагъ, быть можетъ очень важныхъ». Баронъ обѣщалъ далѣе жаловаться, — неизвѣстно, съ какимъ успѣхомъ. Сомнительно, чтобы французы позволили ему добиться наказанія для своихъ ставленниковъ. Они завели черный кабинетъ также въ Даніи: въ Альтонѣ, тогда датской, усердно работала такъ называемая «Brief-Comiaission», во главѣ которой стояли два сенатора; сохранилась ихъ просьба о добавочномъ вознагражденіи за ихъ почтенную дѣятельность, — однако, отклоненная канцеляріей. Но дѣло росло, — пришлось взять помощника, и до насъ дошелъ приказъ короля датскаго о всемилостивѣйшемъ пожалованіи ему пятидесяти талеровъ ежегодно. «Мы имѣемъ такимъ образомъ, — замѣчаетъ авторъ, — формальный указъ объ окладѣ оффиціально назначеннаго почтоваго вора и фальсификатора».

Вскорѣ возставшей Германіи помогли свергнуть иноземное иго, съ которымъ исчезли французскія «bureaux de révision de poste».

Ихъ, конечно, смѣнили нѣмецкія.

Когда въ февралѣ 1842 года всемогущая Франція потребовала у прусскаго кабинета перлюстраціи корреспонденціи членовъ — въ то время еще совершенно тихаго — тутендбунда, правительство Пруссіи отвѣтило на это предложеніе рѣшительнымъ отказомъ, основаннымъ на томъ, что прусская полиція совершенно незнакома съ тѣми орудіями и пріемами, которые примѣняются въ дѣлѣ почтоваго шпіонства сыскными организаціями другихъ правительствъ; въ виду этого она рискуетъ, что дѣятельность ея будетъ открыта послѣ первыхъ опытовъ и, разумѣется, сдѣлаетъ всякое разслѣдованіе невозможнымъ. Въ конституціонныхъ актахъ сороковыхъ годовъ и не упоминается о неприкосновенности частныхъ писемъ, которая какъ будто подразумѣвалась сама собой.

Однако, еще ранѣе мы находимъ и въ Пруссіи указанія на удачные опыты чтенія чужихъ писемъ. Правда, когда въ 1808 году обсуждались предположенія о полицейскомъ надзорѣ надъ почтовыми учрежденіями, тогдашній начальникъ почты, вышеупомянутый ф. Зегебартъ, боролся всѣми силами съ ихъ осуществленіемъ, и когда это ему не удалось, онъ остался во главѣ ввѣреннаго ему учрежденія лишь въ виду глубокаго убѣжденія, что новый законъ, по самой своей сущности, необходимо долженъ остаться мертвой буквой. Въ дневникѣ прусскаго министра фонъ Шена въ декабрѣ 1808 года мы находимъ такія строки: «Система обмана теперь господствуетъ… Вотъ Наглеръ назначенъ помощникомъ генералъ-почтмейстера — а почему? За какія заслуги, за какія спеціальныя познанія? А видите-ли — онъ превосходно умѣетъ вскрывать письма»…Немудрено, что фонъ-Шенъ однажды въ письмѣ къ женѣ сдѣлалъ такую приписку: «P. S. Господинъ почтовый секретарь К. При чтеніи этого письма, имѣйте въ виду и т. д.» Переписываясь съ графомъ Дона, губернаторомъ въ восточной Пруссіи, фонъ-Шенъ — уже не министръ, но все еще облеченный высшимъ правительственнымъ довѣріемъ администраторъ — посылалъ письма на имя третьяго лица, почтдиректора въ Кенигсбергѣ. И Дона, высшій чиновникъ обширной провинціи, писалъ ему въ декабрѣ 1813 г.: «Пишу лишь затѣмъ, чтобы сообщить вамъ кой что о сохранности нашей корреспонденціи. Такъ какъ мнѣ страшно подумать о противоположномъ и такъ какъ въ концѣ концовъ ни одно средство не можетъ считаться достаточно вѣрнымъ, то я по отношенію къ самымъ дорогимъ мнѣ людямъ избралъ простой выходъ: совсѣмъ не переписываться. Однако, прибѣгнуть къ этому средству съ вами мнѣ было бы ужъ слишкомъ тяжело. Убѣдительно прошу васъ, поэтому, писать мнѣ какъ можно чаще и подробнѣе. Но предосторожности при этомъ, конечно, необходимы, потому что такіе господа, какъ Штегеманъ и Бюловъ, ославятъ насъ безпокойными головами». Далѣе идутъ указанія на адреса, по которымъ можно безопасно переписываться. Въ другомъ письмѣ возмущенный почтовымъ шпіонствомъ Дона говоритъ: «Я возмутился бы, если бы мои письма, предназначенныя для другихъ, читалъ хоть самъ король. Ужаснѣе всего въ этомъ чтеніи чужихъ писемъ то, что имъ занимаются гнуснѣйшіе и глупѣйшіе субъекты, что они дѣлаютъ самыя идіотскія и подлыя извлеченія изъ нихъ и часто злонамѣренно, а иногда и просто чтобы похвастать, прибѣгаютъ къ сочиненію писемъ. Меня это почтовое шпіонство довело до того, что я совсѣмъ отказался отъ переписки». Хорошо нужно было работать, чтобы строгаго, благонамѣреннаго консерватора, занимающаго столь высокій постъ, довести до такихъ крѣпкихъ выраженій. Превосходная и не требующая комментаріевъ исторія, разсказанная фонъ-Шеномъ, хорошо увѣнчиваетъ его любопытныя сообщенія: весною 1813 г. берлинскій почтмейстеръ Брезе прислалъ къ канцлеру Гарденбергу своего сына съ просьбой опредѣлить его въ дѣйствующую армію. Одушевленный борьбой за освобожденіе родины, юноша хотѣлъ послужить ей хотя бы цѣной жизни. Увидавъ предъ собою свѣдущаго и умѣлаго молодого человѣка, Гарденбергъ нашелъ для него лучшее дѣло и поручилъ ему — вскрывать чужія письма. Молодой Брезе отвергъ это предложеніе, какъ противное его чести, но заявилъ, что позволилъ бы себѣ почтовый надзоръ въ спеціально военныхъ цѣляхъ. Когда объ этомъ было доложено Гарденбергу, онъ объявилъ Брезе, что приказываетъ ему заняться изученіемъ частной корреспонденціи и надѣется, что это приказаніе успокоитъ его совѣсть. Но Брезе упорствовалъ въ своемъ отказѣ, заявивъ, что не можетъ подчиниться повелѣнію совершить незаконное дѣяніе. Тогда взбѣшенный Гарденбергъ отвѣтилъ: «Ну, пусть походитъ подъ ружьемъ». Брезе такъ и сдѣлалъ.