Миниатюры некоторых рукописей византийских, болгарских, русских, джагатайских и персидских (Стасов) — ДО

МИНІАТЮРЫ НѢКОТОРЫХЪ РУКОПИСЕЙ ВИЗАНТІЙСКИХЪ, БОЛГАРСКИХЪ, РУССКИХЪ, ДЖАГАТЙСКИХЪ, И ПЕРСИДСКИХЪ.

1902

Глубокоцѣнимому

архистратигу

НАЦІОНАЛЬНОЙ РУССКОЙ АРХЕОЛОГІИ

Никодиму Павловичу

Кондакову

ПОСВЯЩАЕТЪ СВОЕ ИЗСЛѢДОВАНІЕ АВТОРЪ

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Предисловіе

I. Древнѣйшія изображенія Славянъ

II. Миніатюры Византійскія. — «Менологій Василія II-го»

III. Миніатюры Болгарскія. «Манассіина лѣтопись»

1. Вступленіе

2. Исторія изученія «Манассіиной лѣтописи»

3. Національность «Манассіиной лѣтописи»

4. Иллюстраторы и иллюстраціи «Манассіиной лѣтописи»

5. Разница между иллюстраціями византійскими и болгарскими

6. Свое и чужое въ болгарскихъ миніатюрахъ «Манассіиной лѣтописи»

7. Одежды болгарскія

8. Вооруженіе болгарское

9. Архитектура болгарская

10. Русскіе люди, ихъ одежды и вооруженіе въ болгарскихъ миніатюрахъ

11. Русскія церковныя одежды въ болгарскихъ миніатюрахъ

12. Русскіе предметы и рисунки болгарскаго происхожденія

IV. Миніатюры Русскія. — «Бесѣды Іоанна Златоустаго»

V. Миніатюры Джатайскія (тюрскія). — «Теварикъ-Гузидэ»

VI. Миніатюры Персидскія. — «Лѣтописи Рашидъ-Эддина»

МИНІАТЮРЫ нѣкоторыхъ византійскихъ, славянскихъ и восточныхъ рукописей.

Во время моихъ приготовленій къ изданію «Славянскаго и Восточнаго орнамента», — приготовленій, длившихся около 30 лѣтъ, мнѣ случалось видѣть въ разныхъ большихъ европейскихъ библіотекахъ множество древнихъ рукописей, которыхъ миніатюры мало у насъ извѣстны, а иногда и вовсе неизвѣстны, а, между тѣмъ, имѣютъ очень важное значеніе для русской исторіи и этнографіи. Разсматривая ихъ, я много разъ думалъ, что онѣ могли бы значительно увеличить наши наглядныя представленія о славянской и спеціально русской древности. Мы имѣемъ о ней значительное количество свѣдѣній письменныхъ, литературныхъ — и очень мало свѣдѣній графическихъ, изображеній, рисованныхъ рисовальщикомъ или вылѣпленныхъ скульпторомъ. Рисунки въ рукописяхъ русскихъ и настѣнныя фрески старыхъ нашихъ церквей представляютъ конечно, матеріалъ обширный, очень интересный и, безъ сомнѣнія, необыкновенно важный, но онъ покуда еще слишкомъ неполонъ и содержитъ огромное количество пробѣловъ. Мнѣ казалось, что эти пробѣлы должны постепенно все болѣе и болѣе исчезать и уступать мѣсто многимъ вполнѣ достовѣрнымъ и точнымъ изображеніямъ графическимъ, которыхъ есть не мало, но, къ сожалѣнію, они мало извѣстны.

Поэтому, я старался добывать для себя, въ числѣ разнообразныхъ матеріаловъ древности, также и копіи съ тѣхъ миніатюръ иностранныхъ библіотекъ, которыя казались мнѣ особенно для насъ нужными и полезными, однѣ изъ копій въ снимкахъ фотографическихъ, покрытыхъ потомъ красками, или, когда это было недоступно, то въ рисункахъ отъ руки, въ краскахъ. Конечно, предметомъ моей особенной заботы было то, чтобы тѣ копіи, которыя дѣлались отъ руки, были какъ можно болѣе вѣрны и не уступали бы въ точности фотографіямъ. Рисунки и гравюры прежнихъ временъ, особливо XVII и XVIII вѣка, бывали въ большинствѣ случаевъ такъ мало точны, такъ произвольны, въ такой степени бывали слишкомъ часто фантастичны и капризны, до того старались «украшать» представляемый объектъ, сообразно съ современнымъ тогда представленіемъ о задачахъ «истиннаго искусства», что способны были вводить въ заблужденіе изслѣдователя: они не давали ему вѣрнаго представленія не только о типѣ лица, глазъ, носа, рта, волосъ и т. д. тѣхъ личностей, которыя изображены были на томъ или другомъ памятникѣ древности, но даже о разныхъ подробностяхъ костюма, о вооруженіи и другихъ деталяхъ историко-этнографическихъ, и тѣмъ препятствовали достигать вѣрныхъ соображеній о національныхъ особенностяхъ всего представляемаго относительно расъ, физіономій, характеровъ и прочаго. Желая избѣжать такихъ недостатковъ, я старался слѣдовать примѣру лучшихъ современныхъ изслѣдователей и достигать въ представляемыхъ мною воспроизведеніяхъ той точности и вѣрности, которыя для нынѣшняго времени являются первымъ и безусловно необходимѣйшимъ требованіемъ. Я всегда просилъ тѣхъ, кто изготовлялъ для меня копіи, нисколько не фантазировать, ничего не прибавлять и не убавлять, а выполнять настоящія fac-similé, со всѣмъ совершенствомъ, гдѣ оно есть въ оригиналахъ, но и со всѣми несовершенствами или изъянами формъ, контуровъ, краски, пергамента или бумаги, въ рисункахъ, просуществовавшихъ иногда нѣсколько сотъ лѣтъ и перебывавшихъ въ тысячахъ рукъ, далеко не всегда бережныхъ. Въ текстѣ къ своему атласу, подъ названіемъ «Святославъ» (о которомъ рѣчь будетъ ниже), Оленинъ въ 1832 г. говорилъ одному профессору Академіи Художествъ: «Въ археологическихъ изысканіяхъ никакихъ источниковъ не должно презирать, а потому не погнѣвайтесь, если многія фигуры, приведенныя здѣсь въ доказательство, такою же мастерскою рукою написаны (по времени), какъ та, которая рисовала лубочную картину „Мыши кота погребаютъ“, но на безлюдьи и Ѳома дворянинъ. Нѣкоторые изъ представленныхъ въ атласѣ рисунковъ грубостью и уродливостью рисунка покажутся недостойными сего собранія, но, за недостаткомъ хорошихъ того времени памятниковъ, и сіи, такъ сказать, каррикатуры весьма драгоцѣнны и достойны большого уваженія». Такихъ извиненій въ настоящее время уже не требуется. Требуется одна точность передачи.

I.

Какія на свѣтѣ самыя древнія изображенія славянъ? Какія самыя древнія изображенія русскихъ? Такіе вопросы появились у насъ очень еще недавно, всего съ 20-хъ и 30-хъ годовъ XIX столѣтія. Раньше того они могли бы казаться только никому не интересными. О національности, тинѣ, физіономіи, одеждѣ, всей вообще жизненной обстановкѣ славянъ и русскихъ, у насъ еще не возникало заботы, всякій хлопоталъ только о классицизмѣ и европействѣ, о приближеніи къ нимъ. По капризу и примѣру Петра I, Россія впродолженіе всего XV’III вѣка въ дѣлѣ искусства всего болѣе заботилась о томъ, какъ бы казаться поменьше русскою и побольше иностранною, и для этого всегда представляла своихъ великихъ или замѣчательныхъ людей — на картинахъ и портретахъ, картинахъ и статуяхъ — въ небывалыхъ латахъ, въ выдуманныхъ костюмахъ, съ измѣненными до тла и тщательно усовершенствованными но европейскимъ модамъ лицами и позами. Всѣ три Петра, Бироны и Суворовы, а также и другіе наши государи, правители и полководцы, министры и разнообразные дѣятели, являлись со своими изображеніями, на общественныхъ площадяхъ, во дворцахъ и въ художесвенныхъ галлереяхъ, до крайней возможности нерусскими, недѣйствительными, а выдуманными и арранжированными. Какая же, при такомъ настроеніи и при такихъ привычкахъ, могла быть заботливость о воскрешеніи, для глазъ нынѣшнихъ зрителей, прежнихъ, давно прошедшихъ и давно утратившихъ близкій интересъ людей, временъ и жизни? Правда, для русской науки въ концѣ XVIII вѣка начиналъ уже просыпаться интересъ къ древней русской исторіи. Татищевъ и князь Щербатовъ занялись изданіемъ нашихъ лѣтописей, но все вниманіе ихъ было посвящено только собиранію политическихъ фактовъ и извѣстій, все остальное было имъ столько же чуждо и далеко, какъ и остальному тогдашнему русскому обществу. Императрица Екатерина II, задумавъ издать въ свѣтъ, въ 1783 году, свое сочиненіе «Выпись хронологическая изъ исторіи Россіи» и желая иллюстрировать это сочиненіе портретами древнихъ русскихъ князей и царей, не нашла подъ руками никакого другого матеріала, кромѣ, медальоновъ, совершенно фантастическихъ, и выдуманныхъ французскими, художниками. Въ 1791 году была издана опера Сарти: «Начальное правленіе Олега», либретто котораго было сочинено самой императрицей. Заботы объ «истинности» и «вѣрности» оперы простирались такъ далеко, что Сарти сочинялъ свою музыку въ древнихъ средневѣковыхъ (церковныхъ) тонахъ, что и засвидѣтельствовано печатными надписями на страницахъ партитуры, но изображенія на виньеткахъ наполнены такими фигурами, физіономіями и костюмами, которые ничего не имѣютъ общаго съ какою бы то ни было древностью и являются лишь образчиками современнаго тогда стиля рококо. Французъ Леклеркъ, прожившій 12 лѣтъ въ Россіи, для изученія ея исторіи, и пользовавшійся всѣми научными средствами, какія могла доставить сама императрица, сочинилъ «Histoire physique, morale, civile et politique de la Russie ancienne», (напечаталъ ее онъ въ Парижѣ, въ 1785—1784 годахъ) и украсилъ многочисленныя страницы своего изданія портретами древнихъ русскихъ владыкъ, изобрѣтенными и нарисованными какимъ-то Шевалье, отставнымъ французскимъ офицеромъ и военнымъ географомъ…

Какой же достовѣрности можно было искать въ этихъ портретахъ русскихъ князей въ небывалыхъ шлемахъ, кирасахъ и шубахъ, съ невиданными нигдѣ молотками, щитами, бердышами, скипетрами и мечами въ рукахъ, съ фантастическими лицами и физіономіями? Объ историчности этихъ изображеній можно судить, напримѣръ, по тому, что дочь Ярослава, Анна Ярославна, бывшая въ замужествѣ за французскимъ королемъ, Генрихомъ I, представлена въ костюмѣ временъ мадамъ Севиньс. И все это происходило, не взирая на то, что, по словамъ автора въ «предисловіи», главнымъ его помощникомъ и совѣтчикомъ въ трудѣ былъ лучшій тогда русскій историкъ, князь Щербатовъ. Но такіе портреты до такой степени мало оскорбляли современные вкусы и понятія, что въ теченіе первыхъ трехъ десятилѣтій XIX вѣка всѣ иллюстрированныя русскія исторіи были украшены буквальными копіями или подражаніями этихъ самыхъ портретовъ. Довольно любопытно то, что когда въ 1805 году былъ изданъ въ Москвѣ переводъ ІІІлецеровскаго сочиненія: «Краткое изображеніе Россійской исторіи», то крошечныя картинки, изображавшія портреты Рюрика, Владиміра Великаго, Святополка, Всеволода III, Юрія II, Василія III, Іоанна Грознаго и т. д., являлись только повтореніемъ прежнихъ выдумокъ на медаляхъ и гравюрахъ. И такой-то печальный хламъ служилъ иллюстраціей для текста великаго нѣмецкаго историка, старавшагося внести критику и свѣтлыя, вѣрныя понятія въ изображеніе судебъ древняго русскаго народа! Этотъ порядокъ вещей продолжался у насъ очень долго. Въ 1801 году скульпторъ Козловскій поставилъ у Троицкаго моста, въ Петербургѣ, колоссальную статую Суворова, въ рыцарскихъ латахъ, въ шлемѣ съ перьями, въ претензливой и безвкусной позѣ временъ Помпадуръ. Въ 1818 году, когда уже существовало на свѣтѣ нѣсколько печатныхъ томовъ «Исторіи Россійскаго государства» Карамзина, въ Москвѣ, на Красной площади, былъ воздвигнутъ памятникъ Минину и Пожарскому, гдѣ оба эти героя русской исторіи явились въ лже-классическомъ видѣ, одѣтыми по-академически. Спустя цѣлыхъ 20 лѣтъ, фальшивыя изображенія все-таки продолжали царствовать у насъ, и великою извѣстностью, даже славою, пользовались «Медальоны въ память военныхъ событій 1812, 1813, 181411 1815 годовъ», сочиненные и вылѣпленные графомъ Ѳсд. Петр. Толстымъ, вице-президентомъ Академіи Художествъ, а между тѣмъ эти медальоны ничего другого не представляли, кромѣ каррикатурныхъ лже-классическихъ фигуръ, позъ и лже-русскихъ древнихъ вооруженій. Чего-нибудь дѣйствительно русскаго, современнаго, принадлежащаго XIX вѣжу, не было и тѣни. На эти странныя искаженія никто не жаловался, и всѣ были довольны.

Однако же, въ первой половинѣ этого вѣка начали появляться у насъ люди, которымъ было дѣло до русской древности и дѣйствительности, и которые пробовали внести ее въ творенія русскаго искусства.

Первымъ прокладывателемъ дороги надо признать А. Н. Оленина, президента Академіи Художествъ и директора Императорской Публичной библіотеки. Виррдолженіе своей жизни онъ всегда былъ посредственнымъ ученымъ (археологомъ) и столько же посредственнымъ художникомъ (рисовальщикомъ-граверомъ), но подъ конецъ жизни онъ напечаталъ небольшую брошюрку, которая есть лучшая его заслуга предъ нашей наукой и искусствомъ, и которая оставила значительный слѣдъ его знаній и плодотворныхъ намѣреній.

Императоръ Николай I любилъ искусство, покровительствовалъ ему и съ юношескихъ еще лѣтъ своихъ наполненъ былъ мыслью, что, для чести отечества, искусство должно быть въ Россіи — русскимъ. Вслѣдствіе того онъ постоянно задавалъ нашимъ архитекторамъ, живописцамъ, скульпторамъ заказы съ сюжетами національными и требовалъ исполненія ихъ въ формахъ національныхъ, русскихъ. Въ числѣ такихъ заказовъ императоръ Николай въ 1832 году поручилъ молодому живописцу Басину, только что воротившемуся изъ Италіи и подававшему большія надежды, написать большую картину: «Крещеніе Россіи». Оленинъ стоялъ въ то время какъ бы верховнымъ опекуномъ, совѣтчикомъ и вождемъ русскаго искусства, и потому Басинъ естественнымъ образомъ обратился къ нему за совѣтомъ. Оленинъ отвѣтилъ на его просьбу двумя, въ октябрѣ 1832 года, печатными письмами, съ приложеніемъ атласа рисунковъ.

Тотъ день и часъ, когда напечатались эти письма, должны считаться поворотнымъ пунктомъ въ дѣлѣ нарожденія народности въ русскихъ историческихъ картинахъ и статуяхъ. «Письма» и «рисунки» Оленина должны считаться первою помощью и орудіемъ, а самъ Оленинъ — первымъ дѣятелемъ въ направленіи нашего художества на настоящій путь. Это до сихъ поръ не было еще оцѣнено у насъ. Кажется, почти никто даже не знаетъ относящихся сюда фактовъ.

«Письма» Оленина къ Басину были озаглавлены такъ: «Опытъ объ одеждѣ, оружіи, нравахъ, обычаяхъ и степени просвѣщенія словянъ отъ времени Траяна и русскихъ до нашествія татаръ». Тутъ же въ заглавіи было прибавлено, что эти письма — «опытъ къ составленію полнаго курса исторіи, археологіи и этнографіи для питомцевъ С.-Петербургской Императорской Академіи Художествъ». До чего это было тогда нѣчто совершенно новое, никѣмъ еще не тронутое, и съ какимъ страхомъ и недовѣріемъ къ собственнымъ силамъ и знаніямъ приступалъ къ этому дѣлу Оленинъ, высказано имъ во «вступленіи». Въ самомъ же началѣ Оленинъ говорилъ Басину: «Вы приготовляетесь, по волѣ государя императора, къ знаменитому и трудному дѣлу… Вы обязаны, какъ просвѣщенный художникъ, представить дѣйствующія ваши лица въ настоящемъ русскомъ старинномъ, костюмѣ, а потому вы желаете ихъ изобразить со всею возможною точностью и отчетомъ, основывая прилежныя о семъ предметѣ изслѣдованія на вѣрныхъ, сколько возможно, свѣдѣніяхъ — вотъ задача, на которую вы ожидаете моего рѣшенія! Благодарю васъ за довѣренность… Дѣло полезное — робѣть не должно, можетъ быть и самое Провидѣніе намъ поможетъ, открывая постепенно собственные памятники стариннаго нашего искусства…» (стр. 3—4).

Несмотря, однако же, на такія твердыя и благочестивыя надежды, Оленинъ долженъ былъ въ первомъ же своемъ «письмѣ» признаться Басину и питомцамъ Академіи Художествъ, что «отъ самой отдаленной древности до X или XI вѣка по Р. Хр. не имѣется никакихъ положительныхъ памятниковъ искусства, которыми бы можно руководствоваться въ точномъ изображеніи словянскаго костюма. Древнѣйшіе авторы о словянахъ ни слова о томъ не говорятъ. Писатели среднихъ временъ, начиная съ императора Маврикія въ VI вѣкѣ, и послѣдователь его, императоръ Левъ Премудрый въ IX вѣкѣ, оба, описывая подробно обычаи, оружіе и образъ воеванія словянъ и антовъ, ни слова, однако-жъ, не говорятъ о костюмѣ, т.-е. объ одѣяніи сихъ двухъ народовъ… По мнѣнію моему, одинъ только безпѣнный памятникъ искусства древнихъ римлянъ можетъ намъ служить источникомъ для одѣянія и вооруженія славянскихъ племенъ до IX вѣка. Сей памятникъ есть колонна императора Траяна, показывающая упорную его войну противъ даковъ, населявшихъ нынѣшніе: Банатъ, нѣкоторую часть Венгріи, Сербіи, Валахіи и Бессарабіи на Дунаѣ, именно тѣ области, въ которыхъ по сіе время живутъ смѣшанныя словянскія племена» (стр. 28)… Въ другомъ мѣстѣ перваго своего письма Оленинъ также говоритъ: «До IX вѣка трудно съ точностью опредѣлить характеристику костюма словянъ. Но, полагая съ большою вѣроятностью, что даки временъ Траяна принадлежали къ словинскимъ племенамъ, можно, въ случаѣ нужды, руководствоваться костюмомъ лаковъ… Нынѣшняя одежда нѣкоторыхъ племенъ словинскихъ, подвластныхъ Австріи и живущихъ въ тѣхъ мѣстахъ, которыя были обитаемы даками, напоминаетъ и по сіе время о дакскомъ древнемъ костюмѣ» (стр. 7).

Итакъ, на основаніи этихъ словъ, мы узнаемъ, что мысль о славянахъ на Траяновои колоннѣ пришла Оленину на умъ непосредственно, безъ всякихъ чужихъ вліяній, безъ всякихъ предшествовавшихъ указаній со стороны русскихъ или иностранныхъ изслѣдователей. Конечно, еще ранѣе Оленина многіе европейскіе ученые писали о барельефахъ Траяновой колонны и о варварахъ, тамъ представленныхъ. Но они называли ихъ даками и сарматами, и не пускались ни въ какія дальнѣйшія соображенія о народностяхъ, къ которымъ могли принадлежать эти варвары. Оленинъ первый попробовалъ указать на то, что въ числѣ разнообразныхъ національностей, изображенныхъ на барельефахъ Траяновой колонны, должны быть и — славяне. Какъ уже выше упомянуто, это открытіе Оленина опубликовано въ 1832 году, когда не появлялось на свѣтъ еще даже и знаменитое изслѣдованіе Шафарика, положившее главную основу для изученія настоящаго быта славянъ: «Slowanske starozitnosti» («Славянскія древности»): оно было напечатано только въ 1837 году. Такимъ первенствомъ Оленинъ могъ бы гордиться. Онъ доказалъ здѣсь замѣчательную свою наблюдательность и способность извлекать новые полезные результаты изъ матеріаловъ, давно прежде извѣстныхъ и давно уже находившихся во всѣхъ рукахъ. Въ самомъ дѣлѣ, мало ли было ученыхъ въ Западной Европѣ, да даже и русскихъ, которые знали Траянову колонну, знали также внѣшность и одежду, какъ народовъ, обитающихъ ныньче на мѣстностяхъ прежнихъ даконь, главнымъ образомъ, внѣшность, одежду и внѣшнюю обстановку восточныхъ славянъ, и спеціально нашихъ соотечественниковъ, русскихъ, — но все-гаки не приходили къ мысли о необходимости сравнивать другъ съ дружкой эти разнообразные элементы. Оленинъ почувствовалъ необходимость такого сравненія и оттого далъ нашему знанію значительный новый и важный матеріалъ.

Уже а priori можно было бы, кажется, предполагать, что вѣроятно присутствуетъ значительная доза славянскаго элемента среди народности и жизни даковъ. Даки были народъ ѳракійско-иллирійскаго племени, съ которымъ смѣшались, въ широкихъ размѣрахъ, славяне, и это было давно извѣстно, но ни къ какому дальнѣйшему соображенію очень долго не вело. Конечно, трудно, а можетъ быть, и невозможно, разобрать теперь съ полною отчетливостью, спустя почти 2.000 лѣтъ, что у даковъ осталось собственно ѳракійско-иллирійскаго въ жизни, и что именно прибавилось у нихъ славянскаго, а позже, и римскаго, вслѣдствіе колонизаціи римлянъ, завоевавшихъ Дакію во II вѣкѣ но Р. Хр. Но нельзя сомнѣваться въ томъ, что элементъ славянскій входилъ въ составъ склада, натуры, всѣхъ условій жизни и обстановки даковъ. На основаніи трудовъ Шафарика, Дринова и пр., Иречекъ говорить, что, по всей вѣроятности, «населеніе восточныхъ и сѣверныхъ пограничныхъ провинцій Дакіи состояло изъ славянъ…», и что существуютъ нѣкоторые слѣды, доказывающіе, что славяне жили въ Венгріи во времена господства римлянъ…", наконецъ, что «сохранившіеся остатки дакійскаго языка заставляютъ думать, что этотъ могущественный народъ принадлежалъ къ ѳракійскому племени». О томъ же свидѣтельствуетъ многое на тома, несравненномъ, по своей исторической важности, совершенно единственномъ памятникѣ, который уцѣлѣлъ до нашихъ дней. Этотъ памятникъ — Траянова колонна, представляющая на своихъ барельефахъ множество сценъ изъ войнъ императора Траяна съ лаками. Здѣсь, въ числѣ разнообразныхъ племенъ, воевавшихъ во II вѣкѣ, по Р. Хр., вмѣстѣ съ лаками, противъ римлянъ, можно много разъ замѣтить массу людей, имѣющихъ въ костюмѣ и вообще во внѣшности своей не мало общаго съ чѣмъ-то славянскимъ и даже русскимъ. Это и было впервые замѣчено Оленинымъ. Онъ не только указалъ въ текстѣ своего перваго «письма» значеніе для нашей отечественной науки барельефовъ Траяновой колонны, но въ атласѣ, сопровождавшемъ его трактатъ, помѣстилъ, для сравненія, «нѣсколько костюмовъ славянскихъ племенъ во владѣніяхъ австрійскихъ, а также въ нашей Бѣлоруссіи и Великороссіи, какъ-то: подъ литерами G и H — крестьянинъ и крестьянка изъ Германштадта, I — бѣлорусцы, К — крестьянки Тульской губерніи, Веневскаго уѣзда, L и М — русняки: крестьянка изъ Мармаросскаго Палатината, а наконецъ венгерецъ, лит. N. Ихъ костюмы напоминаютъ и по сіе время костюмъ Траяновой колонны…»

Сначала указанія Оленина никому не пошли впрокъ, ни русскимъ, ни иностранцамъ (съ важными открытіями нерѣдко такъ бываетъ!). Во многихъ историческихъ, этнографическихъ и костюмныхъ сочиненіяхъ продолжали говорить о «дакахъ», «сарматахъ» и другихъ «варварахъ» Траяновой колонны, и ни единымъ словомъ не поминали о славянахъ. Оленинъ точно ничего ровно не открывалъ!

Лишь 50 лѣтъ послѣ Оленина нашелся у насъ человѣкъ, который повторилъ догадки Оленина и прибавилъ къ нимъ не мало своихъ. Это былъ В. А. Прохоровъ, человѣкъ почти вовсе не научный и даже мало образованный, а потому у насъ вовсе не замѣченный, но обладавшій тонкимъ археологическимъ и этнографическимъ чутьемъ. Его сочиненіе: «Матеріалы по исторіи русскихъ одеждъ и обстановки жизни народной» (1881), заключаетъ, правда, не мало погрѣшностей, заблужденій и ошибокъ, но тутъ же рядомъ содержитъ много очень важныхъ археологическо-этнографическихъ соображеній, указаній и замѣтокъ. Онъ обращаетъ здѣсь вниманіе читателя на то, что среди народовъ, изображенныхъ на Траяновой колоннѣ, преобладаютъ подробности одежды сходныя или тожественныя съ русскими, «которыя повторяются на нашихъ, болѣе позднихъ памятникахъ. На нѣкоторыхъ изъ дѣйствующихъ лицъ надѣты валеныя шапки или колпаки, которые у насъ до сихъ поръ еще носятъ преимущественно юго-западные руссы; иные изъ нихъ въ легкихъ колпакахъ, вродѣ фригійскихъ или скиѳскихъ, а иные на подобіе завязанныхъ на головѣ платковъ, а другіе съ открытой головой, остриженные въ скобку, какъ у насъ въ Россіи. Подобные колпаки мы видимъ на миніатюрахъ нашихь древнихъ рукописей. На фрескахъ Старо-Ладожской крѣпости и лѣстницы КіевоСофійскаго собора изображены русскіе въ подобныхъ колпакахъ и рубашкахъ… Рубашки у однихъ съ короткими, выше локтя, или длинными и узкими рукавами… Обувь составляютъ кожаные постолы, у которыхъ спереди разрѣзы сдернуты ремешкомъ… Такіе постолы и до сихъ поръ носятъ у насъ въ юго-западной Руси, также и въ другихъ мѣстахъ. У нѣкоторыхъ фигуръ на головѣ видна повязка въ родѣ ремня…» (стр. 54—55).

Къ этимъ печатнымъ замѣткамъ В. А. Прохоровъ прибавлялъ еще въ своихъ устныхъ бесѣдахъ со мною о древне-русскомъ костюмѣ (очень мнѣ памятныхъ и по многому глубоко мною цѣнимыхъ) то соображеніе, что на кафтанахъ нѣкоторыхъ фигуръ Траяновой колонны представлены даже иногда частые и мелкіе сборы сзади, какъ на зипунахъ русскаго простонародья и въ наше время (см. нашъ рисунокъ No і).

Относительно женской одежды Прохоровъ замѣчалъ, что на барельефахъ Траяновой колонны она «состоитъ изъ двухъ частей: нижней (рубашки) и верхней, которая короче нижней и спереди вздернута узломъ къ поясу. Головной уборъ, состоящій изъ повязанныхъ платковъ, а задняя часть ихъ спадаетъ до плечъ, напоминаетъ нынѣшніе головные уборы малороссіянокъ и вообще женщинъ Южной Россіи» (стр. 56).

Но Прохоровъ не ограничивался одними только изображеніями Траяновой колонны и, относительно формъ славянскаго и русскаго женскаго костюма, восходилъ въ своихъ изысканіяхъ до гораздо большей древности. Въ томъ же сочиненіи своемъ: «Матеріалы для исторіи русскихъ одеждъ» онъ сдѣлалъ ту цѣнную замѣтку, что «древнѣйшія малоазійскія женскія одежды (которыя изображены безчисленное множество разъ на древне-греческихъ росписныхъ вазахъ) совершенно сходны съ нынѣшними нашими малороссійскими и русскими одеждами: это тѣ же малороссійскія плахты или русскія паневы и съ такими же узорами (клѣтчатыми, въ шахматъ, съ розетками, цвѣточками, пересѣкающимися линіями и т. д. внутри). Такое же сходство или общій характеръ мы находимъ и въ другихъ одеждахъ и украшеніяхъ какъ женскихъ, такъ и мужскихъ. Таковы вытисненныя, или выбивныя (басьменныя) и гравированныя металлическія пластинки, или, какъ у насъ называются, дробинцы… Въ числѣ недавнихъ троянскихъ раскопокъ Шлимана находятся многіе предметы, преимущественно украшенія, относящіяся къ женскимъ нарядамъ, и головные золотые уборы: они совершенно сходны съ уборами скйоскими, и въ особенности съ открытыми въ русскихъ языческихъ могилахъ или курганахъ, и съ уборами русскихъ женщинъ періода уже христіанскаго, даже до конца XVII вѣка…» Эти соображенія Прохоровъ подкрѣплялъ несомнѣнными доказательствами — многочисленными рисунками на таблицахъ, приложенныхъ къ его тексту.

Но, несмотря на всю справедливость и важность открытій Оленина и Прохорова, ихъ голосъ остался голосомъ въ пустынѣ для нашего отечества, и не нашлось до сихъ поръ у насъ никого, кто продолжалъ бы изслѣдованіе древнѣйшей поры славянской и русской жизни и жизненной обстановки, на основаніи барельефовъ Траяновой колонны и другихъ памятниковъ древности. Въ западно-европейской наукѣ есть, правда, намекъ на возможность искать нѣчто славянское въ изображеніяхъ собственно Траяновой колонны: это именно въ «Kostümkunde» Вейса. Въ І-мъ томѣ этого сочиненія, трактующемъ о варварахъ, населявшихъ Европу въ первые годы нашей эры (и напечатанномъ въ 1864 году), сказано, что среди разнообразныхъ народностей, изображенныхъ на Траяновой колоннѣ, «можетъ бытъ» есть также и славяне, вслѣдствіе смѣшенія сарматовъ со славянами и заимствованій этими послѣдними разныхъ подробностей жизни у первыхъ…", и что, во всякомъ случаѣ, есть основаніе предполагать, что нѣкоторыя фигуры Траяновой колонны могутъ служить примѣрами костюма «западныхъ славянъ». Но на это нельзя не замѣтить, что тутъ, во-первыхъ, говорится: «можетъ быть»; во-вторыхъ, говорится только о «западныхъ славянахъ» и нѣтъ ни единаго слова о прочихь славянахъ. При томъ же всѣ указанія такъ слабы и такъ нерѣшительны, до того лишены всякихъ вещевыхъ доказательствъ, что могутъ значить еще слишкомъ мало при научномъ разсмотрѣніи. Притомъ, хотя здѣсь нѣтъ никакой ссылки на Оленина, но, кажется, можно съ большимъ вѣроятіемъ утверждать, что мысль Оленина была не-безъизвѣстна Вейсу: его 1-й томъ явился въ печати черезъ 28 лѣтъ послѣ брошюры Оленина, и въ этомъ интервалѣ не появлялось, какъ въ Россіи, такъ и въ Европѣ, ни одного сочиненія, гдѣ разсматривался бы, на основаніи документовъ, вопросъ о внѣшности, костюмѣ и вооруженіи древнѣйшихъ славянскихъ племенъ. Мысли Прохорова объ этомъ предметѣ еще менѣе стали извѣстны въ Россіи и Европѣ. Такъ все это дѣло и осталось по настоящее время.

Но сколько ни были справедливы въ прежнее время, и сколько ни казались бы теперь плодотворными для будущаго времени указанія и соображенія Оленина и Прохорова, все-таки приходится замѣтить, что при извлеченіи изъ барельефовъ Траяновой колонны свѣдѣній о славянахъ, надо быть очень осторожнымъ и не преувеличивать значенія и размѣровъ даннаго матеріала. Между даками и славянами существовали въ самомъ корнѣ такія различія, которыя не позволяютъ смѣшивать одно племя съ другимъ и подставлять одно за другое.

Страна древнихъ даковъ была по преимуществу страна степей и горъ, и этимъ условливалась вся жизнь ихъ. Даки были народъ не земледѣльческій, а пастушескій. Главное богатство ихъ составляли громадныя стада буйволовъ и барановъ: когда приближался непріятель, ихъ поспѣшно прятали въ пещерахъ или крѣпостцахъ. Питались даки молокомъ, сыромъ и медомъ; мясо было запрещено религіей ихъ, вино — также, и однажды, по приказанію правителей, всѣ виноградныя лозы были вырваны изъ земли и истреблены. Даки знали очень много лѣчебныхъ растеніи — ихъ названія остались въ обломкахъ ихъ языка. Всего этого у славянъ мы не встрѣчаемъ.

Что касается до антропологическаго типа, то Френеръ, авторъ знаменитаго и лучшаго сочиненія о Траяновой колоннѣ, замѣчаетъ, что типъ даковъ — типъ настолько странный, что можетъ показаться «преувеличеннымъ» въ барельефахъ римскихъ скульпторовъ. Однако же, онъ существуетъ даже и понынѣ, во всей своей чистотѣ, среди мужиковъ придунайскихъ областей. «Ихъ черные длинные волосы, — говоритъ итальянскій изслѣдователь Убичини, — спускающіеся до середины лба, ихъ густыя брови дугой могучій складъ тѣла напоминаютъ скульптуры Траяновой колонны». Плиній говоритъ даже, что даки татуировали себя. Въ музеѣ Эрмитажа въ С.-Петербургѣ находятся три мраморныя головы даковъ, еще въ XV вѣкѣ срубленныя съ Траяновой колонны, тайкомъ, ночью, по приказанію Лоренцо Медичи, и впослѣдствіи попавшія въ коллекцію Кампана, пріобрѣтенную Россіей. Эти головы не заключаютъ въ себѣ ничего славянскаго. Ихъ дикій обликъ и свирѣпый складъ не имѣютъ ничего общаго со славянскимъ типомъ, бѣлокурымъ, добродушнымъ и наивнымъ, начиная съ древнѣйшихъ изображеній. Славяне никогда не носили шерстяныхъ колпаковъ, загнутыхъ впередъ на манеръ колпаковъ фригійскихъ. Даки были народъ конный, какъ показываютъ траяновскіе барельефы, славяне были народъ пѣшій. Оружіе даковъ было разнообразно и вмѣстѣ съ прямыми мечами и ножами у нихъ были также ножи кривые, изогнутые, какъ серпъ — такихъ у славянъ никогда не бывало. У даковъ были въ употребленіи короткіе верхніе плащи, застегнутые на плечѣ аграфомъ; они носили также шкуры звѣриныя, повѣшенныяза плечами, въ накидку — ни того, ни другого, ни третьяго не было у славянъ. Свои тулупы они носили въ рукава; епанчи или корзны не были въ употребленіи у народа, а только у князей и аристократическихъ личностей, у высшаго класса, какъ чужестранное заимствованіе (объ этомъ будетъ еще говорено ниже), а потому въ числѣ собственно народныхъ славянскихъ древностей никогда не встрѣчается ни аграфовъ, ни фибулъ для плеча.

На Траяновой колоннѣ представлено, кромѣ даковъ и славянъ, также нѣсколько другихъ народностей: однѣ изъ нихъ отличаются прической, совершенно особенной и состоящей изъ длинныхъ локоновъ, лежащихъ вертикально сверху внизъ по всей головѣ: это всадники, босоногіе, нагіе и безъ всякой другой одежды, кромѣ короткой рубахи, подпоясанной у таліи и застегнутой на правомъ плечѣ аграфомъ; люди другой какой-то народности, напротивъ, одѣты съ головы до ногъ: они гоже конники, на головѣ у нихъ приплюснутые маленькіе шлемы, а все тѣло отъ верху и до низу покрыто чешуйными латами въ обтяжку, такъ точно, какъ и кони ихъ покрыты отъ макушки и до копытъ, чешуйчатыми же латами въ обтяжку. Какъ прозывались и та и другая народности — неизвѣстно, и лишь про вторую представляютъ предположеніе, что въ нихъ изображено племя сарматовъ. Но, во всякомъ случаѣ, эти народности не имѣютъ ничего общаго ни съ даками, ни со славянами.

Существуетъ громадная разница между жилищами даковъ и жилищами славянъ, представленными на Траяновой колоннѣ. Правда, и у тѣхъ, и у другихъ главную роль играетъ, собственно въ народныхъ постройкахъ — дерево. Но при этомъ являются и свои особенности и различія. Въ доисторическія времена даки жили въ пещерахъ. Но Дакія обиловала громадными лѣсами, особливо на горахъ: вспомнимъ, что даже и въ настоящее время на всѣхъ всемірныхъ выставкахъ, въ теченіе цѣлой второй половины XIX вѣка, Трансильванія представляла такую громадную массу лѣсного матеріала и стволы деревьевъ, бревна, такого огромнаго, крупнаго разбора, съ которымъ могли равняться только изумительные лѣсные продукты Сибири, Австраліи и другихъ подобныхъ же, издавна знаменитыхъ лѣсистыхъ мѣстностей. Поэтому понятно, что народныя жилища должны были строиться преимущественно изъ дерева. Во время римскаго нашествія на множествѣ пунктовъ Дакіи были настроены, для военныхъ цѣлей, небольшія каменныя зданія, нѣчто въ родѣ блокгаузовъ, сложенныя изъ правильно обтесанныхъ камней и обнесенныя тыномъ (нашъ рисунокъ № 2), но это были постройки чужія, постройки пришлыхъ враговъ. Свои же, дакійскія и прочія постройки, были деревянныя, и ихъ-то часто зажигали во время войны римляне: это мы видимъ на многихъ барельефахъ Траяновой колонны (нашъ рисунокъ № 3). Это были не мазанки, какъ наши малороссійскія хаты, а постройки изъ неприкрытаго ничѣмъ дерева, какъ мы это узнаемъ по гвоздямъ на изображенныхъ здѣсь повсюду стѣнахъ и кровляхъ. Этимъ дакійскія и дакійско-славянскія постройки родственны нашимъ собственно великорусскимъ избамъ, въ свою очередь, имѣющимъ наибольшее сродство съ древнимъ германскимъ домомъ и съ избами финнскими. У разныхъ же другихъ славянскихъ племенъ, юго-западныхъ, болгаръ, боснійцевъ, точно такъ же, какъ у нашихъ малороссовъ, существуютъ совершенно особеннаго типа жилища, а именно: мазанки, т.-е. постройки, имѣющія основу деревянную, составленную изъ мелкаго лѣса, густо обмазаннаго потомъ, послѣ возведенія постройки, глиной и известью, и съ соломенною или камышевою крышею вверху. У сербовъ были, повидимому, народныя жилища, издревле, все только — деревянныя. Такими они сохранились и по сей день. У герцеговинцевъ все изъ камня.

Но при всемъ сходствѣ дакійскихъ построекъ со славянскими все-таки существуетъ между тѣми и другими также и значительная разница. Если далеко не всѣ, то очень многія изъ дакійскихъ построекъ являются постройками «свайными», такими, которыя стоятъ не прямо на землѣ, а на высокихъ деревянныхъ подпоркахъ надъ водою (нашъ рисунокъ № 3). Еще Геродотъ разсказывалъ, правда, про подобныя постройки на Балканскомъ полуостровѣ, среди славянъ, но это исключенія: внѣ этого полуострова, у прочихъ славянъ такихъ построекъ не было.

II.

Первыми, несомнѣнными и вполнѣ удовлетворительными изображеніями древнихъ славянъ должно признать фигуры двухъ болгаръ, находящіяся въ знаменитомъ «Менологіи» (Четьи-Минеѣ), хранящемся въ Ватиканской библіотекѣ, въ Римѣ.

Рукопись эта, одна изъ великолѣпнѣйшихъ по роскоши исполненія и совершеннѣйшихъ, тончайшихъ по художественности, была написана и иллюстрирована рисунками по повелѣнію византійскаго императора Василія II (975—1025), т.-е. принадлежитъ концу Х-го или началу Xl-го вѣка.

Здѣсь, на одной изъ 430 миніатюръ, изображающихъ древне-христіанскихъ мучениковъ, на 345 листѣ II-й части, представлена казнь священномучениковъ: Мануила, Георгія, Петра, Леонтія, Сіонія, Гавріила, Сисоя, Іоанна, Леонта и Народа и прочихъ, числомъ 377. Это произошло 22-го января 814 года. Болгарскій князь Крумъ, за годъ передъ тѣмъ, въ 813 году, придя со своимъ войскомъ въ Ѳракію, взялъ въ плѣнъ въ городѣ Адріанополѣ множество славянъ, которые и были всѣ казнены его военачальникомъ Цокомъ (Муртагономъ). На картинкѣ «Менологія» казнь совершаютъ три человѣка, изъ нихъ двое въ характерномъ болгарскомъ костюмѣ, какого болѣе не встрѣчается ни на одной изъ всѣхъ остальныхъ картинокъ «Минеи», такъ какъ гамъ нѣтъ ни единой другой сцены мучительства, совершенной болгарами.

Мудрено рѣшить теперь, кто именно производитъ казнь на настоящей картинкѣ: болгаре-ли профессіональные палачи, или болгаре, простые воины изъ отряда Муртагона. Прямыхъ доказательствъ ни того, ни другого нѣтъ на лицо. Но представленные на картинкѣ мучители и убійцы не имѣютъ, въ своей внѣшней обстановкѣ, ничего исключительно военнаго: на нихъ не видно ни шлемовъ, ни латъ или кольчугъ, ни какого бы то ни было военнаго убранства и подробностей; они просто являются въ общемъ національномъ своемъ костюмѣ, какъ безчисленные разнородные и разнонародные палачи всѣхъ миніатюръ «Минеи», каждый въ своемъ національномъ костюмѣ. «Менологій» императора Василія II можно, въ нѣкоторомъ родѣ, назвать иллюстрированной исторіей палачества. Палачи, ихъ безчисленные способы и орудія истязаній, ихъ изысканныя средства преданія человѣческихъ личностей смерти представляютъ какую-то изумительную по своему разнообразію галлерею ужасовъ. Но исполнители казней (къ удивленію, въ большинствѣ случаевъ все люди очень молодые, безъ бороды и усовъ) также очень разнообразны въ «Менологіи» по своимъ народностямъ: большинство ихъ носятъ общій классическо-византійскій костюмъ, голова у нихъ ничѣмъ не покрыта, на тѣлѣ короткая туника или рубашка, опоясанная кушачкомъ или тесьмой, на ногахъ сандаліи или башмаки, съ перекрещающимися по ногѣ ремнями; остальные всѣ принадлежатъ разнымъ восточнымъ національностямъ, и главное отличіе у нихъ отъ прочихъ личностей то, что у нихъ всегда голова покрыта — на ней надѣта гебстейка или ермолка, иногда платокъ съ концами, на тѣлѣ — туника изъ пестрой узорчатой матеріи (вродѣ ситца или набойки), на ногахъ — штаны изъ подобной же узорчатой пестрой матеріи, на ногахъ — башмаки или сапоги. Такимъ образомъ, мы въ «Менологіи» встрѣчаемъ, въ числѣ истязателей и убійцъ, личности изъ армянъ (нашъ рисунокъ 4, «Menologium», I, стр. 177), изъ жителей Александріи (нашъ рисунокъ 5, «Menologium», I, стр. 90), изъ евреевъ (нашъ рисунокъ 6, «Menologium», II, стр. 58), изъ мавританцевъ «Menologium», II, стр. 41), изъ жителей Синайской горы «Menologium», II, стр. 102, 103 и 104). Замѣчательно, что истязаніемъ христіанъ занимались иногда и женщины. Въ «Menologium'ѣ» повѣствуется о томъ, какъ непобѣдимую, Твердую духомъ, христіанку Агаѳоклею, цѣлыхъ 8 лѣтъ терзала и жучила ея госпожа, христіанская ренегатка Паулина и наконецъ выколола ей глаза, а потомъ до смерти заколола раскаленнымъ желѣзнымъ прутомъ («Menologium», I, стр. 46, нашъ рисунокъ 7). Но въ нѣкоторыхъ мѣстахъ болгарской исторіи мы встрѣчаемъ точное указаніе, что такія-то или такія-то личности были истязаемы или казнены спеціальными «палачами». Такъ, напр., извѣстно, что болгарскій боляринъ Войтѣхъ умеръ въ 1073 году подъ ударами бичей «византійскихъ палачей»; что Чоки, сынъ хана Ногая (полководца владѣтелей Золотой Орды), былъ въ 1295 году неожиданно схваченъ въ Константинополѣ, брошенъ въ темницу и тамъ задушенъ «еврейскими палачами». При такой спеціализаціи, дозволительно, мнѣ кажется, предположеніе, что и у болгарскаго князя Крума, совершенно еще азіата, были въ обычномъ обиходѣ болгарскіе палачи, подобные палачамъ всѣхъ вообще восточныхъ владыкъ издревле. Вслѣдствіе всего этого, можно, повидимому, допустить предположеніе, что и болгаре, истязавшіе и умертвившіе въ Адріанополѣ, въ 814 году, 377 мучениковъ-славянъ и изображенные на 345 страницѣ «Менологія», были болгаре-палачи.