История одного дома

История одного дома

Первый раз я был в Мариенгофе [Мариенгоф — усадьба скончавшегося 29 ноября 1912 г. генерала от инфантерии Д. М. Резвого Петербургской губернии, Ямбургского уезда.] поздней весной. Ярко зеленела и смеялась пробивающаяся трава, застенчиво кутались в обновленную листву деревья. Солнце, всю зиму запрятанное тучами, ласково усмехалось в голубом высоком небе. Чуть-чуть, иногда, задевали его легкие, как белые барашки, пасущиеся облака. Словно голубое море расстилалось над землей.

Далеко-далеко видно, как убегает, извиваясь, капризная дорога, и там на берегу реки стоит небольшой дом. Он весь белый, такой маленький, аккуратный, и чувствуется, что в нем живут уже давно. Старые дома, как и старые люди, как-то особенно греют и тревожат, когда играет кругом молодая жизнь. Дом Резвых в один этаж, типа так называемых голландских домов, которые так любили при Петре Первом. Много таких зданий видишь в Швеции, и мариенгофский домик — очень характерная постройка такого рода. Живописно поставлен он при впадении Солки в Лугу и глядит, как приземистый карлик на фоне столетних деревьев, построенных в «циркумференции». Еще при шведском владении дом составлял собственность баронов Блеекен, и последний представитель рода, генерал-аншеф (l763), владел многими имениями: Сала, Мариенгоф и Блеекенгоф — всей той земельной территорией, которую тогда называли Терпигорьем. Со смертью последнего Блеекена земля перешла к сестре его, шведской подданной фон Маркварт, у которой купил ее шведский консул в Нарве по фамилии Дельфин, а у него в первые годы XIX века приобрел Мариенгоф генерал Дмитрий Петрович Резвой [1]. И доселе сохраняется и тщательно бережется членами этой семьи маленький старый дом — последний свидетель шведского владычества. Хорошо ему стоять у векового сада, глядя окнами на водяную гладь тихо струящейся Солки. А по стеклам окон скользят тени смутных колыханий травы, растущей у дома, и приветливо глядит белое, уютное и опрятное жилье среди дикой, растрепанной природы… Я не могу говорить о русском помещичьем доме, не говоря об его окружающем. В усадьбах — в очагах художественного быта — важны не подробности, не частности, а все то общее — краски, звуки и фон, которые, взятые вместе, создают нечто знаменательное и важное. В этом вся русская жизнь: в слиянии многих разрозненных элементов, которые и дают в целом то своеобразное обаяние, которое порабощает всякого в русской деревне. И нельзя отделить дома от деревьев, его осеняющих, птичьего говора, от игры красок на узорах стен, блеска мебели в комнатах, от топота листьев за окнами и немого разговора портретов, от тихой думы старинных книг на полках и от хриплого кашля часов на стене. Пусть позабудем мы и слова «чистое искусство», и grand art, и все те, нужные иногда в книгах, выражения, которые, в сущности, — только условные символы нашей беспомощной мысли. Здесь в русской деревне, нам не надо всего этого, и, быть может, даже ненужным показалось бы оно здесь. Здесь нечто более важное — единение действительности с выдумкой, правды жизни с неправдой, которую надумал человек. Помните, как говорит Гоголь об этой слиянности: «Все было хорошо, как не выдумать ни природе, ни искусству, но как бывает только тогда, когда они соединятся вместе, когда по нагроможденному, часто без толку, труду человека пройдет окончательным резцом своим природа… и даст чудную теплоту всему, что создалось в хладе размеренной чистоты и опрятности…»

Я вошел в дом Мариенгофа и стал обходить его маленькие комнаты. В небольшой передней стоял громадный голландский шкаф. В открытую дверь была видна небольшая столовая, уставленная отличной мебелью Петровского времени, а на уютном столе мягко сверкали старые хрустальные бокалы. Отменные в этой комнате висели картины. Все они были подарены генералу Д. П. Резвому его друзьями, покупавшими их во время похода русских войск в Париж. Дмитрий Петрович происками Аракчеева покинул службу, но, любимый и уважаемый всеми, сохранил добрую память о себе. И вот в столовой все следы дружеского расположения в виде «мертвой природы» и с подписями дарителей: «Д. Фалькенбург подарок Д. Д. Шепелева в Варшаве 1815 г.»; «А. Ферповень в Любеке 1815 г.»; «Депорт в Гамбурге 1814 г.»; «Дебридт подарок П. А. Лазарева-Станищева в Любеке 1815 г.» и множество других — целая история голландских и немецких зверописцев конца XVIII и XIX столетий. Потом входишь в гостиную, где опять видишь разных зверей и птиц на стенах. Тут Вееникс «Подарок жены моей в С.-Петербурге 1816 года», «Д. Фалькенборх — подарок Бегунова в Любеке 1816 г.», какой-по «Габриэль Романо — подарок Г. М. Шульмана, Голубцова и В. А. Нодбека в Любеке 1815 г.» — все с аккуратными записями, дабы о подарках не позабыли и внуки [2]. Тут же пузатый комод, отличный, Елизаветинской эпохи — русский Louis XV. Следующая комната — красная гостиная, увешанная портретами, — живыми рассказчиками семейной хроники Резвых. Петр Терентьевич (1729—1779) и жена его, Анна Дмитриевна (fl801), урожденная Кукина, писаны каким-то русским живописцем «рокотовским» пошибом [3]. Он — с умным лицом, большими глазами и тонкими губами, чуть-чуть сутулый, она — такая прямая и стройная, с немного заносчивой усмешкой на круглом, чисто русском лице. Рядом дочери их: Татьяна Петровна, в замужестве Разнатовская, и Анна Петровна (176? — 1848), жена графа Ивана Павловича Кутайсова — брадобрея и наперсника Павла. Первая писана Левицким, а вторая, пожалуй, Рокотовым [4]. На другой стене — брат Дмитрий Петрович (1762—1823), ярко и живо запечатленный кистью Дау. Храбрый воин, генерал Двенадцатого года, всеми любимый квартирмейстер не угодил Аракчееву. В семье Резвых рассказывают следующий факт: однажды у Дмитрия Петровича собралось за столом несколько сослуживцев. Говорили о том, что Аракчеев недавно сказал кому-то из артиллерийских офицеров: «Уйди ты в отставку — да я тебе пенсию в тысячу рублей назначу». На это будто бы хозяин дома сказал: «Тысячу! Да я ему самому дам три от себя, только бы ушел!» [5] Слова эти были переданы всесильному Аракчееву, и он решил отомстить Резвому. В эту эпоху Дмитрий Петрович был уже несколько лет в чине генерал-лейтенанта и прекрасно шел по службе. Можно себе представить его изумление, когда в одном из приказов он читает о своем увольнении в чине генерал-майора. Пораженный и взволнованный, едет он в Петербург и является к Аракчееву, прося доложить, что приехал генерал-лейтенант Резвой. Аракчеев выходит и говорит: «Генерал-лейтенанта Резвого я не знаю, но отставной генерал-майор Резвый мне известен», — и вместе с сим подает Высочайший приказ с подписью императора Александра об увольнении генерал-майора Резвого. Дело в том, что император, всецело доверяя временщику Аракчееву, снабдил его многими пустыми бланками за своей подписью, предоставляя право их заполнять. И «без лести преданный» граф с неслыханной жестокой несправедливостью и беззаконием переименовал генерал-лейтенанта в генерал-майора! Послужной список Дмитрия Петровича Резвого и семейные документы вполне подтверждают этот невероятный факт.

Другие семейные портреты Резвых также глядят со стен. Вот Надежда Васильевна Резвая (1780—1845), урожденная Налетова, супруга Дмитрия Петровича, вот сестра ее, умершая в девицах Екатерина Васильевна (1787—1869), сопровождавшая своего шурина в походе и оставившая любопытные записки. Мило уставлена комната мебелью с лебедями и сфинксами, и тут же стоит очень занятный белый с черным secretaire…[6] Потом идут другие покои с разными портретами на стенах, с чудной большой печкой Петровского времени, занимающей весь угол рабочего кабинета хозяина. Чем-то приветливым и уютным веет от этого старого жилья, и опять хочется в него вернуться и бродить в нем…

Второй раз я был в Мариенгофе ранней осенью. Листва, зеленая и полнокровная, еще висела на деревьях. Вспаханные поля уходили линейками-бороздами к горизонту. Косой, крупный дождь серой марлей затягивал небо. Вдали синим уже казался лес. В небе стояло еще не закутанное тучами солнце, и уже немного нерешительно лило оно на землю свои последние лучи.

На той же реке стоял еще тот же дом. Он такой же старый и чистенький, да и зачем ему перемениться за два лета? Внутри осенью все то же. Только не так радостно улыбаются стаканы на столе в столовой, и робко скользят по ним солнечные лучи. Предметы в доме все те же: та же мебель и те же портреты на стенах. Опять ходишь из комнаты в комнату, и так же, как тогда, стучат шаги, и так же глядят портреты [7]. Но среди всех этих мертвых жильцов есть один, какой-то особенно красивый и странный. В красной круглой гостиной, у левого окна, стоит небольшое бюро крепостной работы. Оно очень затейливое, с круглым «туловищем», на изогнутых ножках, которые оканчиваются копытцами. Снизу его женщина с крыльями и широко открытыми глазами обеими руками поддерживает корпус. Хитро выложен орнаментом большой ящик бюро с прекрасным бронзовым вызолоченным ушком замочка. Внимательно рассматривая эту вещь, примечаешь ее какую-то совсем особенную, «человеческую» наружность. Надо найти ключ, который где-то запрятан. Я вставил его в замок, открыл ящик и нашел мелким почерком исписанную тетрадку. Бумага слегка пожелтела, шуршала как-то грустно и сердясь, и неровный женский почерк бежал со страницы на страницу. Я сел в кресло и принялся читать.

Дневник Катерины Васильевны

[Перевод с немецкого. Вообще весь дневник написан по-немецки, по-французски, а иногда смешанным русско-немецким языком. Любопытно отметить, что хуже всего Екатерина Васильевна владела русским языком].

Бухарест. Воскресенье 3-го апреля 1810. Эмма разбудила меня, я открыла глаза и увидала прелестный букет цветов: желтофиолы, тюльпаны, розовые, лиловые, синие гиацинты, иван-да-марья, — все это благоухало мне навстречу. Ваш любимец князь Голицын [Вероятно, князь Иван Федорович Голицын (1789—1835), участник Турецкой кампании 1808—1809 гг.; адъютант князя Д. И. Лобанова-Ростовского] прислал это мне. Ничем я не могла быть так обрадована, как этим подарком. К обеду был наш милый граф Цукато [Граф Егор Гаврилович Цукато, генерал-майор, кавалер Георгия 3 ст., 1810], со своим сыном Николинькой, красивым мальчиком, князь Голицын и майор Везелицкий. Бонапарте женился на австрийской принцессе, и многие королевы должны были собраться к ним на бракосочетание. Его прежняя жена остается в Париже, получает 3 000 000 ежегодно, имеет свой дворец и свиту, а у нынешней — 200 статс-дам…

__________________

Подстрочные примечания, содержащие сведения об упоминаемых в дневнике лицах, любезно составлены В. К. Лукомским.

__________________

Г. обедал у графа Каменского [Граф Николай Михайлович Каменский (1776—1811), генерал от инфантерии, главнокомандующий Дунайской армией] и тотчас после обеда пришел домой, и все уселись за бостон. Граф Цукато, князь Мамат Казин, камер-юнкер Багреев [Александр Алексеевич Фролов-Багреев (1785—1845), служил в Коллегии иностранных дел, с 1807 г. находился при олдавской армии для занятий по дипломатической части, впоследствии тайный советник и сенатор; был женат на единственной дочери графа М. М. Сперанского, Елизавете Михайловне.] и Г., а мы поехали кататься в коляске. Погода была божественная; на Плимбарах были очень многие — это называется «Герестрео». Здесь были русские дамы, и, когда мы подъехали, все закричали: «Ах! Катерина Васильевна!» Но мы не выходили, а все ездили кругом. К нашей коляске подошел генерал Булатов [Михаил Леонтьевич Булатов (1760—1825), генерал-ор, участник Турецкой кампании, впоследствии генерал-губернатор Сибири.], поцеловал нам руки и, вообще, показался приятным, веселым человеком. Оба князя Меншиковы [Князья Меншиковы: Александр Сергеевич (1787 — ), впоследствии адмирал и генерал-адъютант, и Николай Сергеевич (род. в 1780 г.), полковник.] шли около нас. Мы оставались недолго, поехали все домой, а Голицын верхом следовал за нами. Начался дождь — все давай Бог ноги, и мне было очень забавно, когда все верховые промокли. Приехали домой и пили чай. У нас были: полковник Зак, майор Везелицкий, князь Голицын, князь Мамат Казин, оба князя Меншиковы, граф Войнович, все они играли в бостон до 1 часу ночи. Князь А. Меншиков заставил меня много смеяться, он рассказывал и выискивал всевозможные смешные слова. Он премилый, поет песни из Чингизер:

Ехали три рыцаря из ворот,

Выглядывали три девицы из окна.

Он весьма умный и находчивый человек.

4-го

Приехал еще гвардии артиллерист князь Горчаков [Князь Петр Дмитриевич Горчаков (1789—1868), в то время подпоручик лейб-гвардии артиллерийского батальона, участвовал в Турецкой кампании 1810 г., впоследствии — генерал-губернатор Западной Сибири и генерал от инфантерии]. Он только что был у нас. К обеду был Войнович. Вскоре после стола пришла майорша Тимофеева со своей сестрой; они приехали сегодня из Б… Сестра очень дурна и очень мала — ты бы испугалась ее; Войнович — шутник: строил всевозможные гримасы, и я едва могла удержаться от смеха. К вечеру они уехали, сестра просила их назавтра к обеду, а на лестнице их встретил Меншиков и спросил меня тотчас: «Что это за дамы»? Граф Войнович и Меншиков играли до часу в бостон.

5-го

К обеду была Тимофеева со своей сестрой, князь Мамат Казин, доктор Бутков, артиллерийский офицер Натар и князь Н. Меншиков. Князь Саша Прозоровский [Вероятно, сын генерал-майора князя Петра Александровича Прозоровского] болен. После обеда мы поехали на Герестрео. Малиновский был с нами. Там мы встретили графа Каменского и очень многих других. Он был так вежлив, раскланялся с нами издали. Мы все катались кругом. Были почти все русские дамы, а именно: Ребиндер, Шостак, Логинова с сестрой Волховской, Бестужева, madame Кирибо, красивая гречанка; о мужчинах я не хочу и говорить — они все были. Дежур-генерал премилый, он много меня смешил. Он сказал мне: «Вы, наверно, с удовольствием смотрели на графа Каменского: молодой человек, которого император находит достойным командовать такой большой армией, а так как вы не замужем, и знаете русскую пословицу „Суженого-ряженого конем не объедешь“, то над этим не должно смеяться». При этом он все ходил передо мною задом — одним словом, нам было превесело. Я, Логинова, ее сестра и Бестужева бегали туда и сюда, а наш спутник непременно хотел узнать наши тайны. Бестужева — молоденькая маленькая женщина и совсем по-детски рассказывает нам всевозможные глупости и говорит: «Пойдемте, девушки, я вас поведу к дежур-генералу, который наговорил мне столько комплиментов»… Генерал Иловайский, слушая сие, засмеялся и сказал ему: «Давно ли от жены вашей письмо получили?» Все начали смеяться… Полковница Волховская уверяет, что она в меня влюблена; она попросила нас завтра к обеду, и, если сестра не приедет, мне все же придется быть. С Плимбар пришли к нам генерал Иловайский, дежур-генерал, Булатов, Фонтон, маркиз Maisonfort, оба князя Меншиковы, граф Войнович и храбрый граф Самойлов [Граф Григорий Александрович Самойлов, участник Турецкой кампании, убит в 1811 г.]. Он несколько дней тому назад прибыл из Петербурга, где получил Владимира четвертой степени. Этого еще слишком мало за его храбрость! Дежур-генерал просил меня петь, но у меня не было никакой охоты. Он сказал: «В воскресенье за это будут в Герестрео музыканты». Само собой разумеется, я не выдержала: побежала к фортепиано и живо пропела несколько песен, которые ему очень понравились. Он сказал, что граф Каменский намерен дать бал в Герестрео, а мы этого все хотим. Сперва играли в бостон — граф Самойлов, князь Мамат Казни, гусар князь Меншиков и Г., потом опять Г., граф Войнович и князь Н. Меншиков. Мамат Казин смотрел и сердился, когда неверно ходили. Все сидели еще очень долго у нас после ужина. Спи хорошенько, я иду сегодня довольная спать. Ваш любимец Голицын был также у нас; он интересуется всеми вами. Счастливец!

Николаев, 9-го ноября

Вчера мы прибыли сюда и дышим, благодарение Богу, свободнее. У нас здесь маленький домик из пяти крошечных комнаток, и все же он мне представляется дворцом. Вчерашний день прошел весело; нас приняла хозяйка и так называемый барон, который нас очень позабавил: он был выпивши, говорил об императрице Екатерине и об императоре Иосифе — одним словом, полусумасшедший. Наш первый выход был в церковь. Греческая церковь совсем близко от нас, и я очень искренне благодарила Бога, что он так счастливо избавил нас от большой опасности. Мы думали спать здесь на соломе, но и об этом Бог позаботился: одна горожанка, которая живет возле нас, прислала нам сейчас постельное белье — такое красивое и опрятное, что мы без раздумья улеглись спать. Советница и Гельмерсен были также у нас. После обеда мы хотели пойти гулять, но пришла Дельден — красивая барыня. Пекаря жена прислала нам сегодня рано утром пирожное. Мы послали Эрдману свежий хлеб пфеферкухен и печенье; я написала ему, что я ему посылаю кавитцельское печенье, что это лучший кондитер в Риге, о котором мы с ним часто говорили. Теперь Гельмерсен был опять с одним полковником, веселым стариком, который спросил, попадет ли он в мой дневник, на что я ответила, «что все хорошие люди туда попадают». Он был так добр, что нас всех потчевал вареньем. Из карантина нам отдали только то, что у нас было на себе; наш наряд был премилый — мы были все так толсты, что едва могли двигаться.

11-го

Только что мы вчера сели за стол, как пришел Фазарди и извинился за свою жену, что она не может прийти к нам, так как у нее болят зубы, и пригласил нас к себе вечером. Он сказал, что слышал, будто наш старик будет послан в Бессарабию генерал-губернатором, но я не думаю, чтобы это была правда, потому что он сам туда не захочет и многие найдутся, которые ищут этого места. Гельмерсен был весь день у нас, а вечер мы провели очень приятно у Фазарди. Они прислали за нами карету; все общество состояло из французов и итальянцев: Буши с женой и ее матерью, madame Прево — знаменитая актриса из Петербурга, 73-летняя женщина, такая свежая и веселая, что она кажется не старше 50 лет; поет, играет на рояли; приятная женщина, так же как и дочь, она имеет уже двух больших сыновей, из коих старшему 25 лет. В доме у Фазарди живет капельмейстер — старый итальянец с страшно длинным носом, он играл на гитаре, пел, также и madame Фазарди; потом пела я и аккомпанировала себе на гитаре, и капельмейстер тоже. Я должна была очень много петь, и меня хвалили все, в особенности же капельмейстер просил постоянно, чтобы я пела. Был там еще артиллерийский генерал флота Лобри. Гостиная у Фазарди — прямо музыкальный магазин: на стенах висят 4 гитары, 3 скрипки. Все нашли, что у меня много сходства с Лизеттой Брюммер. После ужина мы скоро поехали домой, так как было уже поздно. Все провожали нас; madame Бутми сказала мне: «Прощайте, мой прекрасный ангел, берегите ваш талант», а старая сказала: «Берегите ваш голос». Только что приходил Бутми, веселый старик. Он был дежур-майором у князя Потемкина, и потому Павел не мог его выносить. Сегодня он хочет после обеда свезти нас в Спасское, откуда каждый день возят нам прекрасную воду — память Потемкина. Гельмерсен был только что у нас — он едет в свои болгарские колонии. Завтра Бутми хочет вести нас в депо, чтобы показать редкости; он говорит, что здесь есть многое, чего даже в Петербурге не увидеть; ему 60 лет, а он такой свежий и веселый. Он говорил с сестрой по-немецки, и довольно комично. Когда сегодня он сказал: «Непобедимый — uniiberwindig» — я едва могла удержаться от смеха и сказала: «unuberwindlich» [Unuberwindlich (нем.) — неодолим]. Речь была о Бонапарте, он держался непобедимым, а все же русские его одолели. Здесь рассказывают много новостей, Бог знает, все ли они правдивы. В особенности не верится, что Бонапарте умер. Это известие слишком приятно, чтобы ему поверить.

Вечером Только что мы вернулись из Спасского — загородного дворца князя Потемкина, расположенного в красивой местности. Дворец стоит на горе, из которой течет самая лучшая вода. На берегу Буга есть сад и колодец, откуда берут воду, и для этого приезжают на лодке. Мы пили эту воду в карантине и нашли ее необыкновенно вкусной. Местность прекрасная, дворец совсем простой; летом здесь часто будут даваться балы. Бутми хотел сегодня везти нас во что бы то ни стало к Фазарди, но у нас топили баню. Сестра уже в бане. Бервиц пишет Катте Рейнгард и просит, чтобы она ему писала почаще. Сегодня я ей диктовала письмо, которое его, наверно, рассердит, и это-то меня и радует. Я получила письмо от Эрдмана. Я все еще не могу забыть 73-летнюю госпожу Прево. Какая веселая старушка!

15-го

Сегодня утром мы были в депо с Бутми. Гельмерсен был также с нами. Этот кабинет основан только 8 лет назад, и в нем очень много красивых вещей, в особенности минералы. Зак писал несколько раз к герцогу, чтобы он его выпустил из карантина через 6 недель, потому что ему нужно ехать в армию; мы были совершенно спокойны, потому что думали, что если позволят Заку выехать, то мы имеем то же право, но вышло не так. Зак будет выпущен со всем своим обозом, который состоит из 15 подвод, а у нас только 5, и они должны здесь остаться. Сестра хочет писать герцогу [Герцог Ришелье (1766—1822), известный эмигрант и государственный деятель; генерал-губернатор Одессы и Новороссийского края (1803—1815).]. Госпожа Зак — глупая особа, она сказала вчера сестре: «Мы получим от Дюка именное повеление, чтобы нас выпустили, так как мой муж и я тоже едем в армию». Как над этим не смеяться до упаду! Я знаю, если мы даже на 6 недель позже выедем, то мы все же их скоро нагоним, потому что езда в армию необыкновенно быстрая, через 10 час. выезжают, а через час останавливаются. По 15 верст каждый день. Мы с ней вместе выехали из Одессы — нагляделись на эту комедию. Почтенная дама ежеминутно падала в обморок и кричала: «Везите меня назад в Одессу».

17-го

Несколько дней назад мы были в карантине у нашего обоза; погода была очень хорошая. Гельмерсен был с нами. До берега ехали мы в коляске Дельденов; но она так мала, что бедный Гельмерсен должен был сидеть на козлах. Эрдману принесли мы паштет и кучу пирожных, пфефферкухен и яблок, и он с такой радостью летел нам навстречу, что потерял свою фуражку и чуть не упал. Вчера была госпожа Фазарди у нас, а к вечеру вместе с ней мы поехали к ним. Бутми, Эрдман и Гельмерсен были также с нами, госпожу Прево мы встретили уже с ее внуками. Две особы доставили мне немалое удовольствие: один ногайский князь, который был одет, как мужик, в сером армяке, — он играл с Фазарди в шахматы и ежеминутно ходил молиться; другой был известный Гельвиг, который очень хорошо насвистывает — он аккомпанировал себе на рояле и премило насвистывал. У него много сходства с графом Сергеем Каменским [Граф Сергей Михайлович Каменский (1772—1834), старший сын фельдмаршала и брат главнокомандующего, впоследствии генерал от инфантерии] и даже с Николаем Каменским. У Фазарди были недолго. Эрдман пришел с нами, и так болтали мы с ними до часу; между прочим, он сказал, вероятно, чтобы меня рассердить, что мой брат Бервиц очень фальшив и не говорит ни об одном человеке чего-нибудь хорошего. О, если бы даже весь свет это утверждал, то я все же бы этому не поверила!

Николаев, 26 ноября 1812

От герцога сестра уже получила давно ответ, он пишет очень вежливо и к Языкову. Адмирал прислал приказ выпустить нас из карантина. Сегодня наш срок, но погода так плоха, что нельзя выйти. Сегодня первый раз большой мороз и снег. До сих пор погода была невыразимо прекрасная. Гельмерсен все дает мне понять, что он в меня влюблен, но я делаю вид, что ничего не понимаю. Катя К. смеется над ним за то, что он на меня постоянно смотрит большими глазами.

27-го

Вчера была очень плохая погода, шел снег, и ужасная метель. Гельмерсен был у нас целый день; как говорит Катя: «Сидел до первого обморока».

Мы взяли итальянца и француженку — муж и жена: она парижанка, а он грек из Италии. Гельмерсен принес мне газеты; имена, которых я ищу, не нахожу. Б. и Меншиков должны быть у Платова . Как я рада, что он граф! Сегодня утром были Гельмерсен и Эрдман. В Киеве и Бердичеве должна быть тоже чума, и мы не знаем, куда ехать. Мы хотели в Полтаву — хоть в чуму опять попасть, — но здесь уже не хотим дольше оставаться.

30-го

Бут замерз сегодня, и уже люди переходят его.

Граф Матвей Иванович Платов (1751—1818), донской атаман.

Наш экипаж мы еще не скоро получим. Какая досада! Гельмерсен был у нас; мы вместе поехали к берегу в санях тройкой. Сейчас я прочла Манифест от 3-го ноября. Он очень хорошо написан, особенно благодарность к народу. Нашу француженку, madame M…, хвалит весь город. Сегодня Андреев день. Доктор Д. был здесь и говорит, что сегодня идет любительский спектакль, — будут играть «Черного человека». Эрдман был у нас и к обеду пошел на праздник.

1-го

Сестра поехала с Катей К. и Гельмерсеном в карантине; по льду их перевезли люди. Эрдман был у нас. В 5 часов пришли наши из карантина и обедали.

3-го

Вчера доставили наш экипаж, мы едем через несколько дней. В Одессе уже чума у консула Кобли в доме. Как мне жаль его и его детей.

Вечер, 1 час

Мальчики, Гельмерсен и Эрдман были к обеду, и он сидел до сих пор, то есть «до первого обморока». Из армии самые лучшие вести, но Бог знает, все ли они верны, ибо слишком приятны. Вчера Гельмерсен рассердился на меня: я выпила «за здоровье гусаров» и была вне себя от восхищения, как всегда, когда я думаю о своих гусариках. Гельмерсен сказал: «Я в состоянии и буду гусаром! Тогда я вам, быть может, также немного больше стану нравиться!» Сегодня я копировала Мимку (habe ich Mimka kopiert). Как он играет на фортепиано пассажи! А потом я пела Б. его любимые песни — я должна окончить писать, потому что мне еще нужно прочесть две книги: «Матери-соперницы, или Коварство» госпожи Жанлис. Вчера были госпожа Deldene и госпожа Паскевич, бывшая Кайсарова. Гельмерсен называет меня «милая обожаемая сестра», а я сказала ему, что я обещала иметь брата, думая о М.

5-го

Вчера была моя Святая; я очень усердно молилась. К вечеру приехал Бутми в санях, мы поехали с ним к Фазарди, чтобы попрощаться. Госпожа Прево и Гельвиг были там и меня просили петь, но у меня теперь такой кашель, что я едва могу говорить. Фазарди уверяет, что молодые люди каждый день ходят к нему и хотят меня послушать, но напрасно. Госпожа Прево говорит, что она охотно бы еще раз послушала «Не забывайте меня». Она целовала меня много раз и сулила мне всего лучшего. Гельвиг сказал: «До сих пор я еще надеялся услышать ваше пение, но теперь все пропало!» Эрдман и Гельмерсен говорят, что все молодые люди с ума сходят, чтобы меня увидать. Бутми так любезен, дает нам в провожатые одного унтер-офицера и двух солдат и сказал им в нашем присутствии, что если они сестру хорошо проводят и мы будем ими довольны, то он их представит к повышению. К обеду была наша молодежь. Погода плохая, метет, и мы взяли за обыкновение никогда не выезжать в пятницу и все-таки поехали; это всегда случается с тех пор, как мы приехали из Киева. Языков и все доктора выдали нам свидетельства, что мы из благополучного города, чтобы нас в Крюкове опять не задержали 6 недель в карантине. Наши учителя у нас, и все в доме блестит. Я хочу молиться, завтра Николай Чудотворец.

6-го, Николин день

Сейчас мы от заутрени, — заказали молебен, я усердно молилась и плакала. Авось, Бог услышит мою искреннюю молитву. Николе повесила малиновую занавесь с золотыми галунами. Наша madame была с нами; еще темно, мы шли в снегу до самой церкви. Мы уже послали за лошадьми и поедем на колесах. Бог весть как мы проберемся по такому глубокому снегу!

Кандыбин 7-го

Мы теперь на первой станции от Николаева; 22 версты мы ехали 10 часов; дорога вся занесена. Гельмерсен и Эрдман хотели нам устроить сюрприз и после того, как они с нами попрощались, уехали впереди и, чтобы не быть нами узнаны, велели себя покрыть и лежали в санях. Так как они нас долго не слышали едущими за собой, то они хотели сами ехать навстречу, но так мело, что не было видно дороги, и они вынуждены были с терпением нас ожидать. За версту отсюда мы застряли в снегу: мальчики пришли к нам пешком. Наше удивление было велико, когда мы услышали их голоса, они привели с собой волов и людей и с большим трудом вытащили нас из снега. После обеда мальчики поехали в город и сегодня опять хотели прибыть с обыкновенными санями. Мы хотим все вещи с кареты снять в сани. Сейчас только прибыли солдаты нашего обоза. Возы остановились в 10 верстах от города и ночью чуть не замерзли. Святой Николай Чудотворец так счастливо помог нам выбраться, иначе нам пришлось бы в таком виде провести целую ночь. Сейчас прибыл курьер — Алексеев, офицер Сингрельского полка; он знает князя Мадатова, Мингрелического, как некогда говорил Мадатов. Он мне дал прочесть Манифест, а мы угостили его кофе и бутербродами. Бедняга совсем замерз. Наши добрые мальчики хотели приехать к обеду, приехали, исполнили все поручения и остаются до утра здесь. Хорошие мальчики! Гельмерсен просит, чтобы я ему написала хотя бы одно слово из Полтавы, но я сказала: «Нет», — и настаиваю на том.

Елизавет, 13-го декабря

Вчера вечером мы прибыли в Елизавет в 6 часов вечера. Мы нашли здесь госпожу Малиновскую, Яворскую и М. Шульман; они живут все три в маленьком домике, а мы поселились у них. О нашем путешествии я еще хочу написать. Оно было невыносимо: в неделю проехали мы 160 верст на почтовых. Такая ужасная местность, что во всем свете, полагаю, нельзя найти хуже: все степь и степь, вечная метель, дороги совсем не видать, и по 3 часа стояли мы на одном месте. На одной из станций мы не могли получить лошадей, но почтмейстер сказал, что мы должны оставить один экипаж, что лошади скоро вернутся и нас сейчас же догонят. Мы послушались, оставили учителя с его бричкой и с ним Эмму. Но, Боже, что случилось! Три дня мы не видели бедного учителя, а сегодня он приехал с нашим обозом, который нагнал лишь на последней станции. Оказывается, что как только мы уехали, почтмейстер потребовал с него еще раз прогоны. К счастью бедняги, на другой день приехал один купец из Николаева, от которого бедный итальянец получил деньги, чтобы заплатить за лошадей. Самая большая беда в том, что мы ему не оставили ни одного человека, он не говорит ни слова по-русски, а Эмма также понимает немногое. Дабы помочь итальянцу, мы на 2-й станции оставили солдата, чтобы его подождать, и немного съестного, и наконец сегодня он приехал совсем замерзший и до сих пор еще не может согреться.

Шульман кажется совсем спокойной, я не нахожу в ней никакой перемены. Мы сказали ей, что мы слышали, что Васильчикову дан генеральский чин, и это, кажется, ее очень порадовало. Она попросила Малиновскую, чтобы она послала за петербургскими газетами. Она занимается своей маленькой дочерью, которая очень похожа на своего покойного отца. Яворская в интересном положении, и, что еще неожиданнее, госпожа Малиновская также. Сегодня был здесь один генерал Титов и пленный австрийский доктор. Завтра рано утром мы хотели ехать дальше. Эту ночь я видела во сне Кондратия и Меншикова. Мальчики Эрдман и Гельмерсен полверсты бежали за нашей каретой. Гельмерсен пролил несколько слез, которые он, однако, старался скрыть. Гельмерсен сказал мне: «Бервиц и Меншиков — счастливцы, они вас интересуют!» — «О, очень, очень, — ответила я совершенно откровенно. — Я люблю их обоих чрезвычайно, но это еще совсем молодые люди, они должны еще много учиться, учиться. О, они настоящие ангелы!» Сестра сказала мне, что я не должна так много болтать, но я заявила, что не виновата, я люблю говорить то, что чувствую.

Полтава, 24—го января 1813

Вчера была репетиция неудачного «Примирителя». Сестра говорит, что наш директор был вне себя от радости, как я играла, и сказал г-же Нарышкиной, что никто так хорошо не играет, как я. Третьего дня была опять репетиция «Урок дочкам» и «Немецкие провинциалы». Мы пробыли весь вечер у старого князя [Надо полагать, князь Яков Иванович Лобанов-Ростовский (1760—1831), генерал-губернатор Малороссии (1808—1816). Упоминаемый ниже «молодой князь», вероятно, сын его князь Александр Яковлевич (1788—1866), женат на графине Клеопатре Ильиничне Безбородко.], мне принесли гитару, и я должна была петь. Старый князь играл 10, а сделал только 5; он сказал: «Это все гитара виновата». После ужина я еще должна была спеть. Назавтра молодой князь пригласил нас к обеду. Таптыкову говорили его офицеры: «Куда ни придет, только и слышишь, что о Налетовой говорят, как бесподобно играла и пела на театре».