Революционные воспоминания (Вырубов) — ДО

Front matter

РЕВОЛЮЦІОННЫЯ ВОСПОМИНАНІЯ.

(Герценъ, Бакунинъ, Лавровъ).

Герценъ, Бакунинъ, Лавровъ — какое далекое прошлое напоминаютъ мнѣ эти имена. Съ Герценомъ познакомился я въ 1865-мъ, съ Бакунинымъ въ 1866-мъ, съ Лавровымъ весною 1870 г.

I

Осень 1865-го года проводилъ я въ Женевѣ, куда Герценъ, нѣсколько мѣсяцевъ передъ этимъ, перевезъ типографію «Колокола». Самъ онъ жилъ нѣсколько за городомъ, въ роскошной виллѣ, извѣстной подъ именемъ Château Boissiere, которую занимала передъ этимъ какая-то русская великая княгиня. Вилла походила дѣйствительно на дворецъ: большія высокія комнаты, богатая мебель, кругомъ огромный тѣнистый садъ. Герценъ любилъ жить широко, принимать, давать обѣды, а вмѣстѣ съ тѣмъ — странная особенность — онъ во все время своего почти 25-лѣтняго пребыванія за границей жилъ въ гостинницахъ или въ меблированныхъ домахъ, что было и неудобно, и дорого.

Воспитанный въ барской обстановкѣ отцовскаго дома, располагая значительными средствами, онъ могъ, казалось бы стремиться обзавестись своимъ собственнымъ хозяйствомъ, соотвѣтствующимъ его требованіямъ и вкусамъ. Но, видно, онъ былъ рожденъ кочевникомъ: онъ переѣзжалъ изъ города въ городъ, перевозя всѣ свои пожитки въ небольшомъ кожаномъ чемоданѣ; иногда, кромѣ чемодана, былъ еще ящикъ съ книгами. Книгъ у него было довольно мало; уѣзжая, онъ большею частью оставлялъ ихъ на мѣстѣ, съ намѣреніемъ потомъ перевезти, и покупалъ, когда было нужно, ту же книгу нѣсколько разъ. Даже чернильница, изъ которой вышло столько блестящихъ произведеній и съ которой онѣ никогда не разставался, была одна изъ тѣхъ маленькихъ «походныхъ» чернильницъ, очень удобныхъ въ прежнія времена, когда не во всѣхъ гостинницахъ можно было найти приличныя письменныя принадлежности. Чернильницу эту, подаренную мнѣ сыномъ его въ день похоронъ, бережно хранилъ я, какъ драгоцѣнную реликвію, и только въ прошломъ году передалъ въ собственность Герценовскому Обществу въ Петербургѣ.

Въ самой первой молодости я былъ восторженнымъ почитателемъ Герцена. Еще будучи въ лицеѣ зачитывался я «Колоколомъ», который тогда легко было получать черезъ книгопродавцевъ. Мать моя, ѣздившая каждое лѣто на воды, привозила мнѣ цѣлыя кипы «запрещенныхъ книгъ», и главнымъ образомъ, конечно, сочиненія «Искандера». Его либеральныя идеи, облеченныя въ изящную форму, его безпощадное бичеваніе всякой несправедливости не могли не увлекать молодое поколѣніе того времени, — времени освободительнаго движенія конца пятидесятыхъ и начала шестидесятыхъ годовъ. Кто изъ насъ, тогдашней либеральной молодежи, не мечталъ заявить ему такъ или иначе свое глубокое сочувствіе, съѣздить къ нему на поклоненіе! И вотъ, случай привелъ меня въ его непосредственное сосѣдство. Десять минутъ ходьбы отдѣляли меня отъ его жилища; естественно явилось желаніе сдѣлать ему почтительный визитъ. Но, сообразивъ хорошенько, я остановился въ недоумѣніи: какое право имѣю я навязывать свое знакомство человѣку европейски знаменитому? съ какой стати молодой человѣкъ 22 лѣтъ, только что покончившій университетъ и рѣшительно ничѣмъ себя не заявившій, будетъ отнимать его драгоцѣнное время? Я рѣшился спросить совѣта у кого-нибудь изъ эмигрантовъ, которые были съ нимъ лично знакомы.

Русскихъ эмигрантовъ въ то время въ Женевѣ было много. За весьма рѣдкими исключеніями, это были люди крайне не культурные, умственно и нравственно надломленные. Выброшенные изъ своей среды случайными обстоятельствами, они жили или, лучше сказать, бѣдствовали въ какомъ-то туманѣ горькихъ разочарованій и несбыточныхъ надеждъ. Не имѣя никакой реальной почвы подъ ногами, вѣчно раздраженные, озлобленные на все и на всѣхъ, они ссорились между собой безъ всякой причины и безъ всякой нужды. Своею умственной и нравственной немощью, своими мелкими интригами, своими грубыми манерами они производили на меня самое непріятное впечатлѣніе, и хотя я со всѣми ими познакомился, но держался отъ нихъ по возможности въ сторонѣ. Къ Герцену большинство ихъ относилось критически: они находили, что онъ недостаточно имъ денежно помогаетъ — а помогалъ онъ имъ много, — что онъ отсталъ отъ революціонныхъ идей и что «Колоколъ» сталъ чуть ли не консервативнымъ органомъ. Одно, однако, они всѣ признавали: Герценъ былъ человѣкъ общительный, добрый и къ молодежи крайне снисходительный. Это меня ободрило, и я рѣшился сдѣлать ему визитъ.

У меня было, впрочемъ, къ Герцену въ нѣкоторомъ родѣ рекомендательное письмо — мое первое литературное, хотя и анонимное произведеніе, которое я ему и снесъ съ подобающей надписью. Зимой 1864—1865 г. проживалъ вмѣстѣ со мной мой дорогой товарищъ по лицею и неизмѣнный другъ Е. В. де-Роберти, и мы съ нимъ затѣяли перевести извѣстную брошюру Литтре, которую онъ, на подобіе знаменитыхъ «Paroles d’un croyant» Ламенэ, озаглавилъ «Paroles de philosophie positive». Къ переводу, сдѣланному сообща, написалъ я предисловіе, въ которомъ говорилъ о современной Россіи, о ея умственномъ движеніи и, разумѣется, о Герценѣ. Вотъ съ этой-то брошюрой, озаглавленной: «Нѣсколько словъ о положительной философіи» и отпечатанной анонимно въ Берлинѣ, отправился я, не безъ нѣкотораго душевнаго волненія, въ Château Boissiere. Герцена я не засталъ — онъ куда-то уѣхалъ на короткое время, — но черезъ нѣсколько дней получилъ слѣдующую записку:

«Я только что пріѣхалъ, опоздавъ тремя днями, и слышалъ, что вы были у меня. Сдѣлайте одолженіе — приходите къ намъ обѣдать завтра, въ понедѣльникъ, въ половинѣ седьмого.

Книжку вашу я прочелъ — и хотя мнѣ не приходится говорить о предисловіи, такъ какъ вы меня похвалили, — ноя скажу вамъ два три замѣчанія или вопроса — напр., одно право на будущее Россіи — ненужность христіанства вы намѣтили, а соціальный бытъ пропустили; за что же, говоря о Добролюбовѣ очень хорошо и справедливо, вы забыли Чернышевскаго.

Но объ этомъ при свиданьи. Въ Совр. Ант. какая-то попытка васъ отдѣлать.

Если вы не можете обѣдать завтра — напишите, мы перемѣнимъ день».

12 ноября. Воскресенье. Boissière.

До свиданья. А. Герценъ.

Таково было мое первое знакомство съ Александромъ Ивановичемъ, перешедшее скоро, несмотря на разницу лѣтъ, въ самыя близкія отношенія до самаго конца его, увы, слишкомъ короткой жизни. Тутъ же познакомился я съ его ближайшимъ, неразлучнымъ пріятелемъ Н. П. Огаревымъ. Эта дружба, начатая со школьной скамьи и прошедшая неизмѣнной черезъ самыя разнообразныя житейскія треволненія, представлялась мнѣ всегда въ видѣ странной психологической загадки, которая объясняется развѣ только тѣмъ, что «крайности сходятся». Невозможно, дѣйствительно, представить себѣ болѣе радикально противоположныхъ типовъ. Одинъ — живой, отзывчивый, вѣчно дѣятельный; другой — неповоротливый, угрюмый, сосредоточенный.

Странное дѣло: не смотря на то, что Огаревъ былъ и по образованію, и по уму неизмѣримо ниже Герцена, онъ имѣлъ на него значительное, и далеко не всегда благотворное вліяніе. Для меня, знавшаго хорошо ихъ взаимныя отношенія, не подлежитъ никакому сомнѣнію, что многія изъ крупныхъ ошибокъ Герцена лежатъ на совѣсти несомнѣнно благонамѣреннаго, но не менѣе несомнѣнно неуравновѣшеннаго и упрямаго Николая Платоновича, который въ шестидесятыхъ годахъ находился всецѣло подъ ферулой Бакунина и разношерстной толпы окружавшихъ его молодыхъ революціонеровъ.

Въ этотъ же памятный для меня вечеръ увидалъ я и третьяго «знатнаго» русскаго эмигранта въ Женевѣ — кн. П. Вл. Долгорукова. Онъ представлялъ собой уродливую смѣсь сумасброднаго барства и напускнаго либерализма, ханжества и свободомыслія; въ спальнѣ у него былъ кіотъ съ массой образовъ въ богатыхъ ризахъ, передъ которымъ горѣли лампады, а въ его кабинетѣ красовались бюсты Вольтера и Дидро. Это былъ человѣкъ безспорно умный и по своему начитанный, но очень злой, злопамятный и весьма сомнительной нравственности, какъ показалъ его процессъ съ Воронцовымъ, въ которомъ онъ хотя и былъ оправданъ формально, благодаря усиліямъ его адвоката, знаменитаго Мари, но въ сущности оставленъ въ нѣкоторомъ подозрѣніи. По совѣту самого же Герцена, который цѣнилъ его по достоинству и сильно недолюбливалъ, я держался отъ него какъ можно подальше и видѣлъ его всего нѣсколько разъ. Онъ умеръ въ 1868-мъ году и, по разсказамъ Герцена, самымъ прозаическимъ образомъ: онъ былъ убѣжденъ, что всѣ окружавшіе его родственники и пріятели хотятъ его отравить.

Съ перваго же раза Герценъ произвелъ на меня глубокое впечатлѣніе, которое никогда не изгладилось. Такую богато одаренную натуру я ни прежде, ни -послѣ не встрѣчалъ, несмотря на то, что видѣлъ на своемъ вѣку много замѣчательныхъ людей. Отъ него вѣяло благороднымъ умомъ и безконечной сердечной добротой; въ этомъ было его обаяніе, и тѣмъ, кто не подходилъ къ нему близко, кто знаетъ Герцена только по его печатнымъ трудамъ, не легко понять то вліяніе, какое онъ имѣлъ на всѣхъ къ нему подходившихъ. Разсказчикомъ онъ былъ неподражаемымъ и идеальнымъ собесѣдникомъ. Онъ не ораторствовалъ, не слушая партнера, какъ это дѣлаютъ многіе: онъ, напротивъ того, вызывалъ возраженія, внимательно выслушивалъ и съ необыкновенной быстротой умѣлъ всегда облечь въ изящную форму мѣткій отвѣть. Остроты, неожиданныя сравненія, анекдоты, афоризмы, подчасъ парадоксы, расточалъ онъ въ разговорѣ вовсе не съ цѣлью удивить или ошеломить противника, а для того, чтобы ярче и очевиднѣе представить то положеніе, которое онъ принималъ за истину. Въ его книгахъ и статьяхъ этотъ необыкновенный, ослѣпляющій блескъ сильно блекнулъ, отчасти потому, что печатная рѣчь имѣетъ свои особенныя требованія, которымъ волей-неволей надо подчиняться, а главнымъ образомъ вслѣдствіе особой и весьма характерной причины; Герценъ, какъ мнѣ разъ сказалъ И. С. Тургеневъ, былъ рожденъ стилистомъ, но, къ несчастію, не умѣлъ писать ни на какомъ языкѣ. Его странные обороты, чрезмѣрное употребленіе исковерканныхъ иностранныхъ словъ, полное пренебреженіе элементарными правилами употребленія знаковъ препинанія, — все это бросалось въ глаза и побуждало внимательнаго читателя относиться критически къ недостаткамъ, которые исчезали въ разговорной рѣчи.

Послѣ долгаго, почти полувѣковаго полнаго забвенія, въ послѣднее время по поводу его столѣтія стали писать о Герценѣ очень много и очень пространно, хотя не всегда удачно. Его разобрали, что называется, по косточкамъ; его талантъ, его убѣжденія, его дѣятельность подверглись самому тщательному, всестороннему изслѣдованію, и ни одна особенность, не осталась неизвѣданной. Но, какъ всегда бываетъ при черезчуръ подробномъ, микроскопическомъ анализѣ, главныя черты исчезли и общій обликъ потерялъ свои контуры. Еще недавно между тѣми немногими, которые помнили о существованіи издателя «Колокола», было принято считать его очень талантливымъ, но совсѣмъ отъ насъ отсталымъ человѣкомъ, а теперь вдругъ, послѣ «изслѣдованій», причислили его къ сонму «великихъ» людей.

Меня всегда крайне удивляла щедрость, съ которой въ Россіи расточаютъ этотъ эпитетъ. Чуть человѣкъ нѣсколько выдѣлился изъ дюжины подобныхъ, его величаютъ великимъ: изъ Менделѣева сдѣлали великаго химика, изъ Толстого великаго философа. Ну, а какъ же обозвать настоящихъ великановъ — Лавуазье или Конта? Очень ужъ будетъ имъ обидно, если примѣнить къ нимъ ту же кличку. Какъ бы то ни было, Герценъ не былъ великимъ человѣкомъ; онъ былъ въ высшей степени талантливъ, необыкновенно симпатиченъ, но ему не доставало характерной черты великаго человѣка: прямого соотвѣтствія между умственными и нравственными способностями и тѣмъ дѣломъ, на которое онѣ направлены.

Всѣ его промахи, непослѣдовательности, противорѣчія, въ которыхъ его такъ часто обвиняли и которые внесли такъ много горечи въ послѣдніе годы его жизни, потому что онъ самъ ихъ ясно сознавалъ, происходятъ отъ одной и той же причины: онъ дѣлалъ то, что не способенъ былъ дѣлать. Его ранняя тюрьма и ссылка, положеніе outlaw, созданное ему недальновиднымъ русскимъ правительствомъ, наконецъ, пребываніе въ свободной странѣ, позволявшее ему говорить не стѣсняясь — все это обратило его, съ раннихъ лѣтъ, въ политическаго дѣятеля, а талантъ его и энергія дали ему роль вождя. Между тѣмъ онъ вовсе не обладалъ качествами, необходимыми политическому дѣятелю и былъ совершенно неспособенъ на роль воеводы. Онъ это самъ смутно чувствовалъ и при всякомъ удобномъ случаѣ возвращался къ чисто литературнымъ работамъ, но воля его не могла устоять противъ сложившихся обстоятельствъ, противъ среды, окружавшей его заграницей, противъ толпы русскихъ всякаго калибра, пріѣзжавшихъ къ нему на поклоненіе, наконецъ, противъ постоянныхъ наущеній Огарева. У Герцена не было ни должнаго хладнокровія, чтобы безпристрастно судить о событіяхъ, ни достаточнаго терпѣнія выждать удобную минуту, ни умѣнья распознавать людей, ни, наконецъ, того особаго политическаго чутья, безъ котораго такъ легко сбиться съ дороги среди быстро мѣняющихся общественныхъ явленій.

Герценъ былъ художникъ въ самомъ широкомъ, лучшемъ смыслѣ этого слова, на рѣдкость образованный и необычайно разносторонній. Онъ жилъ Чувствомъ и воображеніемъ, поддаваясь безпрекословно непосредственнымъ впечатлѣніямъ; эта черта, характерная для художниковъ, была въ немъ особенно поразительна. Онъ, напримѣръ, ненавидѣлъ и презиралъ консерваторовъ 1848-го года гораздо болѣе, чѣмъ авантюристовъ второй имперіи; а между тѣмъ не могъ же онъ не ставить Тьера, Одилона Бэрро, Кавеньяка и умственно, и нравственно неизмѣримо выше такихъ проходимцевъ, какъ Сентъ-Арно, Морни или Персиньи. Но кровавую расправу іюньскихъ дней онъ пережилъ, онъ ее видѣлъ, а о картечныхъ залпахъ на Монмартрскомъ бульварѣ 3 декабря узналъ только издалека, по наслышкѣ.

Какъ всѣ очень впечатлительные люди, онъ жилъ настоящимъ; изъ прошлаго вспоминалъ онъ только то, къ чему онъ непосредственно прикасался; будущее казалось ему далекимъ, недоступнымъ. Въ своей статьѣ подъ заглавіемъ «Общій фондъ» онъ передаетъ разговоръ съ «молодымъ послѣдователемъ Конта», который увѣрялъ его, что клерикализмъ быстро теряетъ свою силу въ современной Франціи и скоро исчезнетъ изъ сферы политическихъ соображеній.

— Но мы съ вами этого не увидимъ, — возразилъ Герценъ.

Этотъ нашъ разговоръ я дѣйствительно вспоминаю: онъ. происходилъ на поводу произвольнаго закрытія каѳедры Ренана. Такое торжество теократіи поразило Герцена какъ оскорбленіе всякой свободы мысли, какъ несомнѣнное доказательство безграничнаго вліянія религіозныхъ идей. А между тѣмъ поклонникъ Конта былъ правъ, и мы видимъ теперь, какъ легко и безобидно произошло во Франціи отдѣленіе религіи отъ политики, церкви отъ государства. Со времени нашего разговора прошло, правда, 45 лѣтъ; по что такое полвѣка въ исторіи развитія общественной мысли?

Такихъ примѣровъ сентиментальности въ вопросахъ, въ которыхъ настоящій политическій дѣятель прилагаетъ исключительно разсудкомъ, можно привести сколько угодно. Они ясно показываютъ, что Герценъ съ самаго начала сбился съ пути, и что не правы были тѣ, которые требовали отъ него программы практическихъ дѣйствій, совѣтовъ, точныхъ наставленій. Не въ его натурѣ было составлять политическія программы и направлять молодое поколѣніе; онъ, какъ истый художникъ, былъ слишкомъ своеобразенъ, слишкомъ выдѣлялся изъ толпы тогдашнихъ дѣятелей, чтобы имѣть на нихъ непосредственное вліяніе. Правда, онъ всѣми силами своего таланта защищалъ необходимость освободить «крестьянъ отъ помѣщиковъ, печатное слово отъ цензуры, личность отъ побоевъ», но на эти положенія, съ которыми соглашались даже самые умѣренные, смотрѣлъ онъ съ чисто нравственной, а не политической точки зрѣнія; да и самыя положенія эти касались вопросовъ несомнѣнно важныхъ, но спеціальныхъ, не имѣвшихъ прямого отношенія къ политическому строю. Въ шестидесятыхъ годахъ крестьяне были освобождены, цензурные законы измѣнены, тѣлесныя наказанія отмѣнены, а государственный механизмъ оставался съ прежними изъянами, и Герценъ остановился въ недоумѣніи, не зная, какъ его лѣчить.

Вѣрно оцѣнилъ Герцена старикъ Малярдье, бывшій членъ Учредительнаго Собранія 1848 г.; въ день похоронъ Герцена онъ бросилъ на гробъ его букетъ иммортелей и громко сказалъ: au Voltaire du XIX-me siècle! — Вѣрнѣе было бы сказать: русскому Вольтеру. Такъ назвалъ я Герцена въ предисловіи къ редактированному мною въ 1875—1877 гг. первому собранію его сочиненій. «Сравненія, — писалъ я тогда, — ничего не доказываютъ, но они часто многое объясняютъ, представляя для литературной оцѣнки новыя, дополнительныя мѣрила. Здѣсь сравненіе невольно напрашивается: Герцена съ полнымъ правомъ можно назвать русскимъ Вольтеромъ. Двѣ черты характеризуютъ въ особенности великаго французскаго писателя: изумительная всеобщность таланта, способнаго быстро переходить отъ одного предмета къ другому, и совершенно своеобразная, безпощадная иронія. Эти черты принадлежатъ Герцену въ высокой степени. Безъ сомнѣнія, въ его произведеніяхъ нѣтъ того разнообразія, той универсальности, которыя встрѣчаются въ твореніяхъ Вольтера; онъ, быть можетъ, серьезнѣе глядѣлъ на общественную жизнь, но это зависѣло отъ того, что ему приходилось знакомиться исключительно съ русскими, сравнительно несложными и малочисленными вопросами, и рѣшать ихъ сообразно требованіямъ не XVIII, а XIX вѣка. Помимо этого различія въ объемѣ, если можно такъ выразиться, все схоже во французскомъ и русскомъ писателяхъ, и сходство распространяется не только на индивидуальныя свойства, по и на характеръ вліянія на окружающую среду. Въ самомъ дѣлѣ, нигдѣ, ни въ какой странѣ послѣ Вольтера не было человѣка, который, ставъ въ разрѣзъ со всѣмъ установленнымъ и принятымъ, однимъ своимъ перомъ имѣлъ бы такое необычайное вліяніе, какимъ было вліяніе Герцена на русскую публику… Сила Вольтера — это часто повторяли на всѣ лады — состояла въ томъ, что онъ заключилъ союзъ съ королями противъ боговъ. Въ этомъ опредѣленіи, какъ во всѣхъ опредѣленіяхъ, имѣющихъ претензію резюмировать въ нѣсколькихъ словахъ цѣлую жизнь и цѣлый общественный строй, много неточности и много преувеличенія, по въ немъ есть значительная доля правды. Вольтеръ ставилъ вопросы философскіе и нравственные выше вопросовъ политическихъ, выше вопросовъ о государственной формѣ; онъ имѣлъ, слѣдовательно, на своей сторонѣ всѣ слои общества въ странѣ, въ которой скептицизмъ распространился, — и въ дворянствѣ, и въ духовенствѣ.... Совершенно подобную роль игралъ Герценъ въ Россіи. Онъ тоже, по крайней мѣрѣ въ блестящую эпоху своей дѣятельности, стоялъ-на почвѣ общихъ интересовъ, онъ тоже не брезгалъ мнѣніемъ людей оффиціальныхъ, потому что зналъ, что при русскомъ государственномъ строѣ безъ ихъ вмѣшательства нельзя ничего сдѣлать; онъ тоже писалъ Царю и давалъ ему совѣты; онъ тоже не дотрагивался до формы правленія, которую никто не думалъ мѣнять, и довольствовался требованіемъ нравственныхъ улучшеній, которыхъ всѣ хотѣли».

Почти 40 лѣтъ прошло съ того времени, какъ я писалъ эти строки: съ тѣхъ поръ я не разъ перечитывалъ творенія Герцена и вспоминалъ подробности Моихъ сношеній съ нимъ — и все-таки остался при своемъ мнѣніи. Прибавить можно развѣ то, что Вольтеръ съ начала до конца своей долгой жизни остался въ области, къ которой приспособлялись всѣ его способности, а Герценъ съ раннихъ лѣтъ вступилъ въ сферу, для которой воясе не былъ созданъ.

Тутъ невольно приходятъ на память два яркихъ примѣра такого несоотвѣтствія между умственнымъ устоемъ замѣчательнаго человѣка и избранной имъ дѣятельностью: Ламартинъ и В. — Гюго. Но они выступили на арену политической борьбы, когда ихъ литературная карьера была покончена, когда они могли посвятить политической борьбѣ только свои послѣднія, слабѣющія силы. Тѣ, которые восторгаются ихъ стихотвореніями или ихъ блестящей прозой, не читаютъ ихъ парламентскія рѣчи, хотя между ними есть удивительные образцы ораторскаго искусства.

Въ 1866-мъ году Герцена я видѣлъ мало. Зимой и весной я былъ въ Парижѣ, лѣто провелъ въ Неаполѣ, и только въ концѣ августа, проѣздомъ въ Россію, куда я собирался на короткое время, встрѣтилъ я его на берегу женевскаго озера, гдѣ онъ жилъ сначала въ Лозаннѣ, а потомъ въ самой Женевѣ. Засталъ я его, обыкновенно столь живого и веселаго, грустнымъ, удрученнымъ. Онъ грустилъ о быстромъ уменьшеніи тиража «Колокола», жаловался на неблагодарность, не понималъ причинъ рѣзкой перемѣны общественнаго мнѣнія, забывая, что въ Россіи все всегда шло и идетъ скачками и зигзагами. Послѣ Герцена Добролюбовъ и Чернышевскій, послѣ нихъ Владиміръ Соловьевъ, послѣ него Левъ Толстой, наконецъ, нивѣсть откуда взявшійся и русскому духу совсѣмъ не свойственный клерикализмъ. Оптимистическій взглядъ Герцена на Россію исходилъ изъ совершенно субъективныхъ условій. Онъ пришелъ въ прикосновеніе съ западной средой уже взрослымъ человѣкомъ, съ установившимся характеромъ и не могъ никакъ съ ней сродниться. Пока онъ былъ въ Россіи, издалека, теоретически, Западъ казался ему исполненнымъ блестящими надеждами; вездѣ видно было броженіе умовъ, стремленіе къ свободѣ, желаніе равенства и братства. И вдругъ… какое разочарованіе: въ Венеціи развѣвается австрійскій флагъ, папа вступаетъ тріумфально въ Римъ, франкфуртскій сеймъ разогнанъ штыками, Баденское возстаніе подавлено, разсвирѣпѣвшіе буржуа разстрѣливаютъ соціалистовъ, Наполеонъ сидитъ на развалинахъ республики. Значитъ, Западъ великъ только, въ прошломъ; теперь онъ въ полномъ разложеніи и для него нѣтъ будущаго. Но такъ какъ развитіе человѣчества не можетъ остановиться и источникъ прогресса изсякнуть, остается признать, что Россія, къ которой Герценъ потомъ прибавилъ Сѣверо-Американскіе Штаты, станетъ во главѣ движенія впередъ. Правда, современное положеніе Россіи неудовлетворительно, уродливо, но въ ея нѣдрахъ кроются могучія силы, способныя создать новый соціальный строй, основанный на общинѣ и артели, и перенести его въ Западную Европу. Этотъ узкій націонализмъ, выросшій на почвѣ Гегелевскихъ антиномій, сильно походилъ, по крайней мѣрѣ въ своихъ заключеніяхъ, на блаженной памяти славянофильство, противъ котораго Герценъ ратовалъ такъ яростно и такъ успѣшно въ Москвѣ сороковыхъ годовъ.

Когда я посѣтилъ Герцена въ Лозаннѣ, мнѣ показалось, что его своеобразный патріотизмъ, поразившій меня при первомъ знакомствѣ въ прошломъ году, дошелъ до апогея; въ этомъ направленіи дальше нельзя было идти. Онъ хотѣлъ теперь — какъ выразился онъ въ русскомъ прибавленіи къ первому номеру французскаго «Колокола» — говорить не съ Россіей, а о Россіи; онъ хотѣлъ учить Западъ, указывать ему путь, по которому онъ долженъ былъ слѣдовать. Онъ глубоко обижался тѣмъ, что западные дѣятели не восторгаются русской культурой, русскимъ первобытнымъ коммунизмомъ, что они смотрятъ на нихъ хотя и снисходительно, но все же свысока.

Я, разумѣется, не пытался спорить съ нимъ; доказывать всю ошибочность и несостоятельность подобныхъ политическихъ соображеній: наши точки зрѣнія были слишкомъ различны и слишкомъ несходны наши методы мышленія. Но я попробовалъ перевести его на болѣе нейтральную почву. Я звалъ — онъ мнѣ объ этомъ самъ говорилъ, — что у него есть въ запасѣ чисто литературныя произведенія, отчасти совсѣмъ законченныя, отчасти только начатыя. Я его убѣдительно просилъ напечатать ихъ какъ можно скорѣе. Въ этой сферѣ онъ былъ полный хозяинъ, безупречный мастеръ, и недоброжелателей онъ не встрѣтилъ бы ни между старыми, ни между молодыми. Моя ли просьба подѣйствовала, или онъ самъ хотѣлъ отдохнуть отъ послѣднихъ неудачъ своей политической пропаганды, но въ самомъ началѣ слѣдующаго года появились два прелестныхъ очерка подъ заглавіемъ; «Сазоновъ» и «Энгельсоны»; первый помѣченъ 1863 г., второй — 1858 и 1865 гг. Онъ обращалъ мое вниманіе на эти очерки въ письмѣ отъ 26 декабря 1866 г., которое читатель найдетъ въ приложеніи къ моимъ воспоминаніямъ. Я надѣялся, что несомнѣнный успѣхъ этихъ очерковъ побудитъ его продолжать въ томъ же направленіи, но хотя у него было нѣсколько превосходныхъ этюдовъ, напечатанныхъ потомъ въ его посмертныхъ сочиненіяхъ, онъ держалъ ихъ подъ спудомъ и упорно продолжалъ никого болѣе не интересовавшій «Колоколъ», который съ начала 1868 г. онъ попробовалъ издавать на французскомъ языкѣ и который прекратился только за годъ до его смерти.

Его нетерпимость ко всему, что касалось Запада, и національная обидчивость особенно ярко выразились въ 1867-мъ году по поводу двухъ событій: парижской выставки, которою интересовался тогда весь цивилизованный міръ и конгресса мира и свободы, собравшагося въ Женевѣ. «Богъ съ ней, съ выставкой» — писалъ онъ мнѣ; однако любопытство взяло верхъ, и онъ, сколько помнится, въ августѣ пріѣхалъ на короткое время въ Парижъ. Тутъ мы съ нимъ видѣлись каждый день и часто вмѣстѣ обѣдали то у меня, то въ Cafe Foy или у Вефура, тогда знаменитыхъ ресторанахъ, въ которыхъ можно было хорошо обѣдать, а теперь — заурядныхъ трактирахъ, гдѣ можно болѣе или менѣе удовлетворительно ѣсть. Герценъ не былъ гастрономомъ: онъ слишкомъ любилъ англійскіе пикули и соусы, дающіе всему тотъ же самый вкусъ уксуса и перца, но хорошую кухню онъ умѣлъ цѣнить.

По выставкѣ мы ходили много, но она Герцену сильно не понравилась. Онъ давно привыкъ жить уединенно въ окрестностяхъ большихъ городовъ, среди избраннаго круга; шумъ и гамъ разношерстной толпы его крайне утомляли; да и надо признаться, на этомъ международномъ базарѣ трудно было различить вещи, дѣйствительно интересныя среди массы всякой мишурной дряни. Быть можетъ, тоже ему непріятно было видѣть, какое ничтожное мѣсто занималъ русскій отдѣлъ, и какъ мало было въ немъ достойнаго похвалы. Великій непосѣдъ, онъ скоро уѣхалъ въ Ниццу, а оттуда во Флоренцію, гдѣ жилъ его сынъ, ассистентъ извѣстнаго физіолога Шифа.

Къ женевскому конгрессу онъ отнесся еще отрицательнѣе. Хотя онъ одобрялъ мысль этого сборища радикаловъ всѣхъ европейскихъ странъ и записался въ число сочувствующихъ, но, несмотря на всѣ мои просьбы и увѣщанія, въ Женеву не пріѣхалъ. Свое намѣренное отсутствіе онъ объяснилъ въ письмѣ къ предсѣдателю учредительной комиссіи Варни, и пространнѣе въ заглавной статьѣ перваго номера французскаго «Колокола». Эти объясненія прямо истекали изъ его крайняго, чрезмѣрнаго патріотизма. Онъ находилъ, что западная демократія, хотя и относилась весьма дружелюбно къ нѣкоторымъ русскимъ, слишкомъ низко цѣнитъ Россію, слишкомъ презрительно смотритъ на ея политическій строй и слишкомъ забываетъ собственные изъяны; онъ требовалъ не терпимости, не снисхожденія, а признанія полнаго равенства Россіи съ другими европейскими странами. Эти соображенія истребованія были тутъ совсѣмъ не у мѣста и къ вопросамъ о мирѣ и свободѣ вовсе не относились; его мнѣнія никто изъ эмигрантовъ не раздѣлялъ, и даже его неразлучный alter ego — Огаревъ — присутствовалъ на конгрессѣ съ начала до конца. Въ этомъ я не виню Герцена — онъ слѣдовалъ, тутъ своему темпераменту; но это только лишній разъ доказываетъ, что онъ былъ человѣкъ сентиментальнаго увлеченія, а не обдуманной политики.

Здѣсь умѣстно будетъ вспомнить объ этихъ швейцарскихъ конгрессахъ, столь напугавшихъ тогда консервативныя партіи во всей Европѣ и на которыхъ въ первый разъ, послѣ долгаго вынужденнаго молчанія, республиканская идея выразилась въ совершенно опредѣленной формѣ; тѣмъ болѣе умѣстно, что моя полемика съ Герценомъ завязалась, какъ сейчасъ увидимъ, по поводу одного изъ этихъ конгрессовъ.

Женевскій конгрессъ не удался или, вѣрнѣе сказать, не осуществилъ тѣхъ надеждъ, которыя на него возлагали его организаторы. Слишкомъ обширна, отвлеченна, практически невыполнима была его задача, слишкомъ разнохарактерны были люди, собравшіеся ее разрѣшать. Да и вообще къ чему могутъ привести всѣ эти съѣзды — научные, философскіе, политическіе, столь распространенные теперь во всѣхъ цивилизованныхъ краяхъ? Я въ своей молодости усердно посѣщалъ всякіе конгрессы до тѣхъ поръ, пока не убѣдился, что изъ нихъ не вышло ни одного открытія и что на нихъ не зародилось ни одной новой идеи. Однимъ они дѣйствительно очень полезны: они сближаютъ людей болѣе или менѣе сродныхъ и облегчаютъ обмѣнъ мыслей и знаній. Но неуспѣхъ женевскаго конгресса, едва не окончившагося скандаломъ, имѣлъ еще свои спеціальныя причины. Съѣхавшись изъ самыхъ разнообразныхъ странъ свѣта, мы не подозрѣвали, что попали въ самый разгаръ избирательной борьбы въ женевскомъ кантонѣ. Двѣ партіи отчаянно стремились захватить власть: умѣренная протестантская буржуазія и радикалы, во главѣ которыхъ стоялъ умный и ловкій Фази, бывшій женевскій диктаторъ. Радикалы были слишкомъ малочисленны, чтобы имѣть какіе-либо шансы на успѣхъ, и потому соединились съ католическими жителями окрестностей Женевы, которые готовы были вступить въ союзъ съ кѣмъ бы то ни было, лишь бы провалить протестантовъ. Какъ хитрый, но неразборчивый въ средствахъ политиканъ, Фази ввелъ въ огромную залу Palais électoral, гдѣ мы засѣдали, нѣсколько сотенъ этихъ фанатиковъ, вооруженныхъ дубинами, съ ихъ главными вожаками, и далъ имъ на съѣденіе нашъ «миролюбивый» конгрессъ. Особенно ненавистенъ имъ былъ Гарибальди, засѣдавшій въ качествѣ почетнаго президента; освистать его они однако не рѣшались — до того былъ великъ престижъ этого по истинѣ необыкновеннаго человѣка. За то свистали они отчаянно и кричали во все горло всякій разъ, какъ кто-нибудь изъ ораторовъ касался религіознаго вопроса и говорилъ о необходимости разрушить главный притонъ всякаго обскурантизма — папскій престолъ. Послѣднее засѣданіе было до -того бурно и до того близко къ всеобщему избіенію, что пришлось закрыть его, не дожидаясь конца.

На этомъ засѣданіи я, впрочемъ, не присутствовалъ. Наканунѣ я отказался отъ званія члена «Лиги мира и свободы» и послалъ президенту письмо съ объясненіемъ мотивовъ моего отказа. «Я считаю вопросъ о мирѣ — писалъ я ему — синтезомъ трехъ спеціальныхъ вопросовъ: вопроса религіознаго, вопроса политическаго и вопроса соціальнаго. Всѣ три должны, по моему, быть рѣшены прежде чѣмъ разсуждать о способахъ достиженія свободы и мира. Я не пріѣхалъ въ свободную Швейцарію, въ среду лучшихъ людей европейской демократіи, для того, чтобы съ высоты трибуны провозглашать пользу мира — это я могъ бы высказать вездѣ, и самая неограниченная монархія не воспретила бы это мнѣ. Я пріѣхалъ, чтобы обсудить спокойно условія, позволяющія въ современномъ состояніи общества установленіе мира; между этими условіями я ставлю на первомъ планѣ религіозный вопросъ. Конгрессъ принужденъ былъ его отстранить, и я не могу продолжать свое сотрудничество въ дѣлѣ но моему не вѣрно поставленномъ».

До сихъ поръ я считаю, что былъ правъ; но въ одномъ отношеніи могъ я впослѣдствіи сожалѣть о посылкѣ своего письма, которое пришло къ президенту вмѣстѣ съ письмомъ П. В. Долгорукова. Почтенный князь, по совершенно противоположной причинѣ находя, что слишкомъ много и неблагопріятно говорилось о религіи, и, вѣроятно, помолившись передъ своими многочисленными образами, заявлялъ, что онъ съ идеями конгресса болѣе не согласенъ. По тексту моего письма можно было подумать, что и я будирую съ клерикальной точки зрѣнія. По счастію, меня тогда уже знали, какъ послѣдователя Конта и сотрудника Литтре.

Несмотря на неудачный финалъ, женевскій съѣздъ былъ въ сущности очень интересенъ, а для меня, еще молодого и неопытнаго, крайне поучителенъ. Помимо того, что я познакомился съ самыми яркими представителями передовыхъ партій самыхъ разнообразныхъ странъ Европы, я имѣлъ счастливый случай близко видѣть Гарибальди, слава котораго гремѣла на весь свѣтъ. Его костюмъ, вся его повадка, его безъискусственныя рѣчи, его необыкновенное безкорыстіе — все въ немъ было не отъ міра сего; это была античная фигура, какимъ-то чудомъ перенесенная въ несвойственную ей современную среду. Всматриваясь въ него, мнѣ стали понятны типы древнихъ основателей религій, представлявшихъ странную смѣсь желѣзной воли съ необыкновенной кротостью, дѣтской наивности съ извѣстной театральностью и извѣстнымъ «себѣ на умѣ», несомнѣннаго невѣжества съ тонкой проницательностью. Всѣ эти противоположныя свойства бросались въ глаза при первомъ знакомствѣ съ легендарнымъ героемъ освобожденія Италіи.

Я былъ въ числѣ членовъ международной комиссіи, избранной для встрѣчи Гарибальди, который пріѣхалъ наканунѣ черезъ Симилонъ. Мы отправились съ особымъ поѣздомъ на тотъ конецъ озера — въ Вильневъ. Когда онъ вышелъ на крыльцо Hôtel Byron, гдѣ остановился, мы всѣ закричали «да здравствуетъ Гарибальди», а такъ какъ ни для кого не было тайной, что онъ подготовляетъ новую экспедицію въ папскія владѣнія, мы прибавили: «да здравствуетъ свободный-Римъ!» Этотъ воинственный возгласъ былъ очевидно нѣсколько рискованъ въ нейтральной странѣ, но Гарибальди тотчасъ нашелся и, принимая вѣроятно большинство изъ насъ за швейцарцевъ, махая своей съ рой пуховой шляпой, громко сказалъ: «Да здравствуетъ Женева — этотъ Римъ разума!»: Оно, положимъ, было не совсѣмъ вѣрно, за то значительно смягчало наше восклицаніе и къ тому же льстило женевскому самолюбію. Несмотря на его кажущуюся простоту, у Гарибальди нерѣдко встрѣчались такія удачныя выходки.

Наше возвратное путешествіе въ Женеву было тріумфально. На каждой станціи — а станцій вдоль берега озера много — надо было останавливаться. Вездѣ встрѣчали народные оркестры, игравшіе болѣе или менѣе фальшиво гарибальдійскій маршъ; вездѣ произносились привѣтственныя рѣчи. Въ особенности знаменательно было присутствіе женщинъ, которыя проталкивались сквозь толпу и подносили своихъ малыхъ, иногда грудныхъ дѣтей къ окну вагона, гдѣ стоялъ Гарибальди. Онъ улыбался свойственной ему доброй, кроткой улыбкой и прикасался къ дѣтямъ съ тѣмъ умилительнымъ жестомъ, съ какимъ, вѣроятно, во время оно святые всѣхъ странъ и всѣхъ религій совершали свои чудеса. Это было, въ самомъ дѣлѣ, трогательное зрѣлище.

Въѣздъ его въ Женеву былъ необыкновенно торжественъ; за исключеніемъ властей, которыя, вѣроятно, не хотѣли себя компрометировать, его встрѣчало все населеніе. Всѣ улицы, черезъ которыя проѣзжала, шагомъ и съ трудомъ подвигаясь, его коляска, были запружены толпой; люди были видны во всѣхъ окнахъ, на всѣхъ балконахъ, на всѣхъ крышахъ. Весь этотъ народъ разныхъ національностей махалъ шляпами и платками и неистово кричалъ на всевозможныхъ языкахъ: «да здравствуетъ Гарибальди!» Полиція совершенно отсутствовала, а между тѣмъ порядокъ былъ образцовый и не произошло ни одного несчастнаго случая. Я на своемъ вѣку присутствовалъ на многихъ встрѣчахъ всякихъ коронованныхъ особъ въ самыхъ разнообразныхъ европейскихъ городахъ, но такого искренняго, народнаго энтузіазма я больше не видалъ.

У меня было къ Гарибальди очень любезное рекомендательное письмо отъ Герцена, но видя, какая масса праздношатающихся туристовъ осаждаетъ его квартиру и утомляетъ больного старика, я рѣшилъ имъ не воспользоваться. Это благое намѣреніе, однако, не осуществилось. Встрѣтилъ какъ-то на улицѣ знакомаго мнѣ д-ра Риболи — близкаго пріятеля Гарибальди, и онъ тотчасъ же потащилъ меня къ нему; любопытство, признаюсь, взяло верхъ, и я не особенно сопротивлялся. Несмотря на простоту обращенія и чрезвычайную любезность, Гарибальди не принималъ посѣтителей какъ простой смертный, а «давалъ аудіенціи», какъ особа высшаго разряда. Ясно было, что онъ сознавалъ свое исключительное положеніе и давно привыкъ ко всякимъ почестямъ и знакамъ уваженія. Изъ нашего разговора, вѣроятно, весьма банальнаго, у меня ничего не осталось въ памяти; но одну фразу я помню, потому что она меня поразила своей мѣткостью. Я обратился къ нему, разумѣется, со словомъ «генералъ»; онъ меня тотчасъ же перебилъ: «я не генералъ, а простой солдатъ революціи». Такое самоопредѣленіе совершенно вѣрно. Если подъ именемъ генерала подразумѣвать человѣка, способнаго дѣйствовать самостоятельно и независимо, Гарибальди не былъ генераломъ; онъ былъ всегда орудіемъ въ рукахъ другихъ: сначала республиканца Маццини, впослѣдствіи монархиста Кавура. Онъ былъ всегда превосходнымъ исполнителемъ чужой идеи.

Въ томъ же 1867-мъ году въ моей литературной карьерѣ произошло важное для меня событіе: Литтре и я стали издавать философскій журналъ, имѣвшій цѣлью не только распространять въ широкихъ кругахъ тогда еще мало извѣстныя идеи Конта, но и развивать ихъ и прилагать къ современнымъ научнымъ и соціальнымъ вопросамъ. Программу нашу я, конечно, тотчасъ же послалъ Герцену, который ее напечаталъ въ «Колоколѣ» съ очень сочувственнымъ отзывомъ. «Во имя науки, освобожденной, не только отъ религіи, но и отъ метафизики, можно идти на проповѣдь», — писалъ онъ мнѣ 17 мая, прибавляя, что наше дѣло «прекрасно». Но это были не болѣе какъ любезныя фразы, потому что нашему предпріятію онъ не могъ сочувствовать. О положительной философіи Герценъ имѣлъ весьма смутныя понятія; въ одной изъ своихъ статей, вспоминая петрашевцевъ, онъ писалъ, что они «слѣдовали Фурье и Конту», т. е. одновременно ничѣмъ необузданной фантазіи и строго научному мышленію. Такое невѣдѣніе одного изъ глубочайшихъ мыслителей всѣхъ временъ вовсе не удивительно: положительная философія не соотвѣтствовала умственному темпераменту Герцена и не находила въ его научныхъ познаніяхъ достаточной основы. Его пышная фантазія не уживалась въ предѣлахъ относительнаго, она стремилась, вмѣстѣ съ нѣмецкой метафизикой, на которой онъ воспитался и которой остался вѣренъ до конца, къ не существующей абсолютной истинѣ. Онъ любилъ полную волю во всемъ, и инстинктивно отстранялся отъ всего, что походило на школу, на систему, на традицію. Никакихъ авторитетовъ онъ не признавалъ — въ этомъ онъ отличался отъ большинства своихъ соотечественниковъ, — и если восторженно хвалилъ Гегеля, Шеллинга, даже Бема, то только въ тѣхъ ихъ положеніяхъ, которыя соотвѣтствовали его собственнымъ убѣжденіямъ.