Старые усадьбы (Врангель) — ДО

ПОМѢЩИЧЬЯ РОССІЯ

(Baron N. Wrangell: La vie des châteaux russes).

Бѣлые дома съ колоннами въ тѣнистой чащѣ деревьевъ; сонные, пахнущіе тиной пруды съ бѣлыми силуэтами лебедей, бороздящихъ лѣтнюю воду; старыя нянюшки, снимающія пѣнки съ варенья; жирныя, обжорливыя моськи, ворчащія отъ сахара и злости; дѣвки-арапки, отгоняющія мухъ отъ спящей барыни; Митька-казачекъ, таскающій длинные чубуки для раскуриванья гостямъ; мухи, летающія, жужжащія, назойливыя, кусающіяся, скучныя, противныя мухи; мухи, засиживающія окна и стѣны, и книги, и все; пѣтухи, кричащіе на задворкахъ; мычащія коровы; блеющія овцы; бранящіеся хозяева-помѣщики; бабушки въ чепцахъ; никому ненужные, штопающіе чулки, старые лакеи; босоногія дѣвки, сѣнныя дѣвушки; крѣпостныя актрисы, живописцы, форейторы, музыканты, борзые псы, художники, карлики, крѣпостные астрономы. Внутри, въ комнатахъ — чинные комфортабельные стулья и кресла, привѣтливые круглые столы, развалистые безконечные диваны, хрипящіе часы съ ржавымъ басистымъ боемъ, и люстры, и подсвѣчники, и сонетки, и ширмы, и экраны, и трубки, трубки до безконечности. И опять мухи: сонныя, злыя, назойливыя, липнущія, кусающія и засиживающія все. Вотъ она — крѣпостная Россія прошлаго, отъ которой остались только мухи и домашняя скотинка, старыя нянюшки, хозяйская воркотня и быль и небылица о крѣпостной жизни, о роскоши, о красотѣ быта, о чудачествѣ дѣдушекъ и бабушекъ. Вотъ крѣпостная Россія обжорства и лѣни, добродушнаго послѣобѣденнаго мечтанія, чесанія пятокъ на ночь и игры на гитарѣ при лунѣ. Вотъ страна «Евгенія Онѣгина», потомъ «Мертвыхъ Душъ», потомъ «Дѣтства и Отрочества», потомъ «Оскудѣнія» Сергѣя Атавы. Вотъ «Помѣщичья Россія» отъ Петра Великаго и до Царя Освободителя, полтора вѣка особой жизни, культуры, занесенной изъ чуждой страны, сдѣлавшейся родной и опять чуждой. Старая повѣсть о самодурахъ-помѣщикахъ, засѣкающихъ крестьянъ, о тѣхъ же помѣщикахъ въ часы досуга, занимающихся меценатствомъ также охотно, какъ ловлей зайцевъ и лисицъ, какъ заказомъ вкуснаго обѣда или поркой провинившихся дѣвокъ. Странное дѣло, но въ этой повѣсти о прошломъ какая то особенная, можетъ быть только намъ однимъ русскимъ понятная своеобразная прелесть; прелесть грубаго лубка, чудо простонародной русской рѣчи, сказка нѣсепъ, пропѣтыхъ въ селѣ, ухарство русской пляски. Все на фонѣ античныхъ храмовъ съ колоннами, увѣнчанными капителями іоническаго, дорическаго или коринѳскаго орденовъ. Пляска русскихъ босоногихъ Малашекъ и Дунекъ въ «храмѣ любви», маскарадъ деревенскихъ парней въ костюмахъ боговъ и богинь древности. Или гдѣ нибудь въ Саратовской или Симбирской губерніи — дѣвки-арапки съ восточными опахалами на фонѣ снѣжныхъ сугробовъ. Что можетъ быть нелѣпѣе и забавнѣе, печальнѣе и умнѣе?

Русское самодурство, главный двигатель нашей культуры и главный тормазъ ея, выразилось какъ нельзя ярче въ бытѣ помѣщичьей Россіи. Безудержная фантазія доморощенныхъ меценатовъ создала часто смѣшныя, чудаческія затѣи, часто курьезныя пародіи, но иногда и очаровательныя, самобытныя и тѣмъ болѣе неожиданныя волшебства.

Вся эта культура, весь этотъ бытъ, все это прошлое, столь близкое по времени, теперь, съ каждымъ годомъ кажется будто удаляется на нѣсколько столѣтій. И какъ чужда, непонятна, и далека казалась людямъ Екатерининскаго вѣка быль икъ прадѣдовъ временъ Алексѣя Михаиловича, такъ навсегда безвозвратно ушелъ бытъ крѣпостной Россіи, жившій полтора столѣтія. И потому, быть можетъ, нѣжно ласкаетъ и манитъ насъ старая повѣсть о дѣдушкахъ и бабушкахъ, объ арапахъ и крѣпостныхъ, о мебели краснаго дерева и о домахъ съ колоннами на берегу сонныхъ прудовъ?

Въ Россіи никогда не было своей послѣдовательной, наслѣдственной культуры. Все созданное варягами, пришедшими княжить въ Россію было уничтожено татарскимъ игомъ. Потомъ опять новая смѣшанная культура Востока и Запада, пышно расцвѣтшая въ царствованіе первыхъ Романовыхъ, была вырвана съ корнемъ тѣмъ, кого потомство окрестило именемъ Великаго Преобразователя Россіи. И черезъ полтора столѣтія помѣщичья крѣпостная культура, давшая столько нѣжныхъ и красивыхъ цвѣтковъ искусства, смѣнилась опять новой, совсѣмъ другой жизнью, которая до сихъ поръ еще не улеглась въ опредѣленное русло. Естественно, что и искусство, «не имѣвшее предковъ», развивалось въ Россіи также случайно, неожиданно и капризно. Но «крѣпостной періодъ» въ исторіи нашей живописи и, главнымъ образомъ, архитектуры и прикладного искусства далъ много весьма занимательнаго, характернаго, а иногда даже и подлинно-красиваго. Конечно не въ смыслѣ grand art, но все же интимнаго, такъ ярко рисующаго духъ и вкусы своего времени. А эта картина быта уже свидѣтельствуетъ о томъ какъ живо и жизненно запечатлѣвали художники въ своихъ созданіяхъ свои робкія мечты.

Въ этой массѣ «средняго уровня», въ безконечномъ количествѣ любопытныхъ и дорогихъ намъ, но все же заурядныхъ въ смыслѣ художественномъ помѣщичьихъ усадьбахъ, встрѣчаются иногда и созданія высокаго мастерства. Понятно, это рѣдкость. Только крупные помѣщики времени Екатерины, а главнымъ образомъ ея фавориты могли создать волшебныя сказки изъ своихъ имѣній, не только не уступающихъ, но даже превосходящихъ грандіозными затѣями то, что было сдѣлано въ эту же эпоху на Западѣ. Русскіе люди всегда были самодурами, а въ искусствѣ самодурство не разъ помогало имъ. Но по странной насмѣшкѣ судьбы созданное столь быстро, распалось еще быстрѣе.

Фантастическіе дворцы Потемкина, имѣнія князя Зубова, дворецъ Занадовскаго, подмосковное Ноево Дмитріева-Мамонова, дворцы Елисаветинскихъ любимцевъ Разумовскихъ — все погибло.

Раззорены и обвѣтшали торжественные дома съ античными портиками, рухнули храмы въ садахъ, а сами «Вишневые сады» повырублены. Сожжены, сгнили, разбиты, растерзаны, раскрадены и распроданы безчисленныя богатства фаворитовъ русскихъ Императрицъ: картины и бронза, мебель и фарфоръ, и тысячи другихъ великолѣпій. По странной игрѣ судьбы любимцы Государынь не оставили мужского потомства, дошедшаго до насъ. Вспомните Шувалова, Румянцева, Разумовскихъ, Потемкина, Зорича, князя Зубова, Александра Ланского, Мамонова, Заводовскаго. А для нихъ строили дворцы Ринальди и де ла Моттъ, Менеласъ и Кваренги; имъ дарились лучшіе портреты Государынь, присылались лучшіе художники и служили сотни тысячъ крѣпостныхъ. Даже въ фаворитизмѣ у насъ не сохранилось традицій.

Но не одна судьба зло подшучивала надъ Россіей. Русскіе люди дѣлали все возможное, чтобы исковеркать, уничтожить и затереть слѣды старой культуры. Съ преступной небрежностью, съ нарочитой лѣнью и съ усерднымъ вандализмомъ нѣсколько поколѣній свело на нѣтъ все, что создали ихъ прадѣды.

Вѣдь культурнымъ было русское дворянство отъ Екатерины Великой и до освобожденія крестьянъ, берегло и любило красоту жизни. А потомки надругались надъ тѣмъ немногимъ, о чемъ могли бы говорить съ гордостью и, Богъ вѣсть, придетъ ли день, когда снова объ Этомъ вспомнятъ?

Всюду въ Россіи, въ южныхъ губерніяхъ, на сѣверѣ и въ центрѣ можно наблюдать тотъ же развалъ стараго, развалъ не только денежный, но развалъ культурный, невниманіе и нелюбовь къ тому, что должно украшать жизнь. Тогда какъ въ Европѣ изъ рода въ родъ много столѣтій переходятъ и хранятся имѣнія и сокровища предковъ, въ Россіи наперечетъ нѣсколько помѣстій, находящихся двѣсти лѣтъ въ одной семьѣ. И нѣтъ ни одного примѣра дошедшей до насъ цѣликомъ сохранившейся помѣщичьей усадьбы XVIII вѣка. Только въ Покровскомъ княгини Шаховской-Глѣбовой-Стрѣшневой часть дворца еще до-реформенной Руси. Даже отъ Петра, отъ Анны Іоанновны, даже отъ Елисаветы дошли до насъ жалкіе остатки, нѣтъ имѣнія, цѣликомъ сохранившагося съ тѣхъ временъ.

Отъ Екатерины лучшее также погибло и только эпоха Александра I еще ярко и жизненно глядитъ изъ усадебъ дворянскихъ гнѣздъ. По и тутъ Грузино Аракчеева, полу-развалившееся, обкраденное, запущенное, съ призракомъ убитой Настасьи и образомъ «обезьяны въ мундирѣ», засѣкающей крестьянъ…

Такъ, быть можетъ, ничего и не осталось отъ волшебныхъ чудачествъ крѣпостной Россіи, быть можетъ, не стоитъ и говорить о томъ, что у насъ есть?

Нѣтъ, еще стоитъ. Еще можно спасти дорогіе остатки старины, сохранить и уберечь отъ окончательной гибели красивыя воспоминанія, плеснѣющія въ грязныхъ деревняхъ, въ провинціальной глуши отдаленныхъ губерній. Еще стоитъ подумать прежде чѣмъ рушить дома, прежде чѣмъ продавать скупщикамъ картины и предметы убранства. Въ Россіи еще есть старое искусство, пока цѣлы Дубровицы, Кузьминки, Архангельское, Останкино, Кусково, Петровское, Марьино, Ольгово, Бѣлая Колпь, Быково, Покровское-Стрѣшнево, Полотняный Заводъ, Очкино, Диканька, Суханово, Андреевское, Воронцовка, Ивановское, Братцево, Никольское-Гагарино и Никольское-Урюпино, Большія Вяземы, Дугино, Яготинъ, Каченовка, Корсунь, Гомель, Отрада, Бѣлая Церковь…

УСАДЬБЫ И ИХЪ ОБИТАТЕЛИ.

При словѣ «усадьба» намъ обыкновенно рисуется бѣлоколонный домъ екатерининскаго или александровскаго времени, тѣнистый садъ, «храмы любви» и «дружбы», мебель корельской березы или краснаго дерева. Благодаря тому, что все, сохранившееся до насъ, рѣдко насчитываетъ болѣе 100—150 лѣтъ, такое представленіе объ русской усадьбѣ совершенно понятно. Но вѣдь и до Екатерины и даже въ до-реформенной Руси была помѣщичья жизнь, были деревенскіе дома, обитаемыя князьями и боярами.

На основаніи отрывочныхъ свѣдѣній писцовыхъ книгъ и любопытныхъ описаній заѣзжихъ иностранцевъ, можно въ общихъ чертахъ нарисовать себѣ типъ средняго помѣщика и дворянской усадьбы въ XVI и XVII столѣтіяхъ. Тѣ представленія о пышности и роскоши «боярской жизни», которыя держатся у большинства, рѣшительно ни на чемъ не основаны.

Земельная Россія въ до-реформенное время была по отношенію къ Западной Европѣ вродѣ того, что теперь Полинезія для Россіи. И всѣ путешественники, пріѣзжавшіе въ Московію, описываютъ ее именно какъ диковинную варварскую страну. «Когда наблюдаешь русскихъ въ отношеніи ихъ душевныхъ качествъ, нравовъ и образа жизни», пишетъ Олеарій: «то ихъ, безъ сомнѣнія, не можешь не причислить къ варварамъ».1

Естественно, какъ и у всѣхъ варваровъ, русскій бытъ дѣлился на двѣ части: роскошную и прихотливую пышность наиболѣе знатныхъ вельможъ-горожанъ и грязную и почти убогую, скудную жизнь средняго дворянина.

Въ подмосковныхъ дворцахъ Романовыхъ царило великолѣпіе. Въ Измайловѣ былъ чудесный дворецъ, «регулярный садъ» съ разными Затѣями; еще прихотливѣе былъ

Россійскій Виѳлеемъ,

Коломенско село,

Которое на свѣтъ Петра произвело.

Не даромъ Симеонъ Полоцкій называлъ эти имѣнія царей Московскихъ «восьмымъ чюдомъ свѣта, Соломоновою прекрасною палатою». Но безконечно далеки отъ такой роскоши были дворянскія усадьбы.

«Помѣщики XVI вѣка, временъ Грознаго, жили бѣдно и неприхотливо. Богатѣйшія дѣти боярскія выслуживались до придворныхъ чиновъ, попадали въ списки московскихъ дворянъ, жильцовъ и т. д. Менѣе счастливые, все бѣднѣя, опускались до владѣнія 20—10 десятинами, скоро исчезли въ толпѣ вольныхъ людей, казаковъ и однодворцевъ».2

Если богатому землевладѣльцу и удавалось выстроить болѣе роскошныя палаты, то почти всегда черезъ нѣсколько лѣтъ онѣ погибали отъ огня. Страшные пожары уничтожали до тла деревянныя постройки, а въ старину дома, даже у очень богатыхъ людей, строились изъ дерева. Флетчеръ, посѣтившій Россію въ 1588 г., ужасается опустошеніямъ, которыя огонь каждый годъ производитъ въ Россіи. «Пожары тамъ случаются очень часто», пишетъ онъ:3 «и бываютъ очень страшны по причинѣ сухости и смолы, заключающейся въ деревѣ, которое, разъ загорѣвшись, пылаетъ подобно факелу, такъ что трудно бываетъ потушить огонь, пока все не сгоритъ».

Вслѣдствіе этихъ причинъ, а главнымъ образомъ отсутствія потребностей къ роскоши и удобствамъ русскіе люди въ XVI и XVII в. Жили очень просто и даже грязно. Объ убранствѣ домовъ Олеарій говоритъ: 4 «Мало видать оловянной и еще меньше серебряной посуды — развѣ чарки для водки и меду. Не привыкли они также прилагать много труда къ чисткѣ и полировкѣ посуды. Даже великокняжескіе серебряные и оловянные сосуды, изъ которыхъ угощали пословъ, были черные и противные на видъ, точно кружки у нѣкоторыхъ лѣнивыхъ хозяекъ, немытыя въ годъ или болѣе того».

Болотовъ въ своихъ любопытныхъ «Запискахъ» разсказываетъ жизнь; своихъ предковъ въ царствованіе Михаила Федоровича. 5 На одномъ помѣщичьемъ дворѣ, въ клѣтяхъ и избахъ, жили семьи двухъ женатыхъ братьевъ. На деревнѣ у нихъ было всего на всего два крестьянскихъ двора — одинъ пустой, а въ другомъ крестьянинъ съ двумя племянниками, — да въ двухъ меньшихъ дворахъ сидѣло по одному бобылю. На всю помѣщичью семью приходилось пять взрослыхъ работниковъ и вполнѣ естественно, что помѣщики жили чуть ли не впроголодь, работали въ полѣ, наравнѣ со своими крестьянами.

Такъ было въ варварской Россіи XVII вѣка, послѣ эпохи Возрожденія въ Италіи и наканунѣ фееричнаго расцвѣта французскаго величія временъ Короля-Солнца!

Поразительная неурядица и отсутствіе порядка были всегда характерны для русской жизни. Въ XVII вѣкѣ, крестьяне, зачастую покидали помѣщиковъ, оставляя на произволъ судьбы все имѣніе и хозяйство. Даже богатыя родовитыя семьи разорялись благодаря этому и не могли совладать съ крестьянами. В. Б. Шереметевъ жаловался царю Алексѣю Михаиловичу:6 «Нѣкто недругъ мой внесъ въ люди на Москвѣ, что будто я, холопъ твой, въ непріятельскихъ нечестивыхъ рукахъ въ Крымѣ умеръ. И слыша то, холопы мои учинились непослушны сынишку моему въ домишку его объявилось отъ холопей воровство великое… И въ деревнишкахъ хлѣбъ мой они покрали и мужиченковъ разогнали, а иныхъ мужиченковъ моихъ роздали и распродали. Изъ Нижегородскихъ моихъ деревнишекъ человѣкъ мой, Войка Корсаковъ многихъ мужиченковъ роздалъ дѣтямъ боярскимъ безъ записки и безъ очныхъ ставокъ, для своей корысти поймалъ у нихъ многія деньги. И на остальныхъ мужиченковъ человѣкъ мой, Войка, правилъ деньги, рублевъ по сороку и по пятидесяти, невѣдомо по какимъ варварскимъ записямъ. Человѣкъ же мой Мишка Збоевъ… воровалъ наругался надъ крестьянами, впрягалъ въ сохи и на нихъ пахалъ, и отъ сохъ крестьяне помирали. И такова поруганья надъ крестьяны и въ нечестивой сторонѣ бусурманскаго закону и злова народу не бываетъ»… Такъ жаловался Шереметевъ, одинъ изъ именитѣйшихъ помѣщиковъ! Что же тогда происходило у среднихъ и мелкихъ землевладѣльцевъ? Они были всецѣло во власти грубой и безудержной толпы своихъ же рабовъ, которые, собираясь шайками, грабили помѣщиковъ.

«Въ августѣ мѣсяцѣ, когда убираютъ сѣно, изъ за этихъ рабовъ крайне опасны дороги по сю сторону Москвы миль на 20, — разсказываетъ Адамъ Олеарій въ 1636 г.,7 — здѣсь у бояръ имѣются ихъ сѣнокосы и они сюда высылаютъ эту свою дворню для работы. Въ этомъ мѣстѣ имѣется гора, откуда они могутъ издали видѣть путешественниковъ, тутъ многіе ими были ограблены и даже убиты и зарыты въ песокъ. Хотя и приносились жалобы на этихъ людей, но господа ихъ, едва доставляющіе имъ, чѣмъ покрыть тѣло, смотрѣли на эти дѣла сквозь пальцы».

Понятно, что пожары и разбои уничтожали помѣщичья дома: усадьбы сгорали черезъ каждые два три года, и гибла та незатѣйливая обстановка, которая составляла убранство сельскихъ домовъ. О внѣшнемъ видѣ этихъ усадебъ мы можемъ судить по рисунку временъ Алексѣя Михайловича, находящемся въ извѣстномъ альбомѣ барона Мейерберга 1661 — 62 годовъ. Деревянный домъ съ покатыми крышами и узенькими окошками окруженъ простымъ деревяннымъ заборомъ. Во 2-ой этажъ ведетъ деревянная лѣсенка. Это средній типъ «hoïaren Hoff»,8 зарисованный заѣзжимъ иностранцемъ.

О внутреннемъ устройствѣ дворянской усадьбы въ послѣдніе годы XVИ вѣка и объ ихъ бытѣ также встрѣчаются свѣдѣнія въ запискахъ иноземцевъ. Въ интереснѣйшемъ «Дневникѣ путешествія въ Московію» Іоганна Корба находятся нѣкоторыя краткія указанія о помѣщичьихъ домахъ и жизни ихъ обитателей.

Недалеко отъ Можайска находилась въ 1698 г. усадьба. «Бояринъ Ивановъ, — пишетъ Корбъ, — владѣетъ хорошо устроеннымъ помѣстьемъ; есть тамъ огородъ со многими грядами, насаженная роща съ тамъ и сямъ искусственъ насыпанными горками. Довольно уютныя комнаты соблазнили насъ здѣсь пообѣдать».9

Въ дневникъ того же I. Корба отъ 28-го іюля 1698 года записано: «Два дня тому назадъ Князь Голицынъ просилъ Господина Посла, чтобы тотъ не поставилъ себѣ въ трудъ посѣтить его помѣстье. По этой причинѣ и желая показать, что онъ высоко цѣнитъ расположеніе этого Князя, Господинъ Посолъ выѣхалъ туда на разсвѣтѣ. Помѣстье называется „Дубровицы“ (Dobroviza). Оно отстоитъ отъ столицы на 30 верстъ или шесть нѣмецкихъ миль. Мы добрались до мѣста ко времени обѣда. Самъ Князь, ожидая съ Господиномъ Архіепископомъ нашего пріѣзда, осматривалъ всѣ окрестности съ колокольни церкви, роскошно выстроенной на княжескій счетъ. Церковь имѣетъ видъ короны и украшена снаружи многими каменными изваяньями, какія выдѣлываютъ италіанскіе художники. По окончаніи обѣда, приготовленнаго съ большою роскошью, мы предались пріятнымъ разговорамъ въ восхитительной бесѣдкѣ, выстроенной въ прелестнѣйшемъ саду. Бесѣда затянулась до вечера, когда вниманіе гостей привлекъ къ себѣ приготовленный намъ тамъ усердіемъ слугъ ужинъ».

Это было уже при Петрѣ Великомъ, когда многіе бояре начали усваивать обычаи и вкусы культурныхъ европейцевъ. Но все же и теперь, и еще долгіе годы, захолустная помѣщичья Россія жила по старымъ обычаямъ и въ обстановкѣ своихъ дѣдовъ. Можно смѣло сказать, что до царствованія Анны Іоанновны, т. е. до средины XVIII вѣка, русская глухая провинція и деревня почти не измѣнились съ конца XVII столѣтія, и сельскій бытъ средняго помѣщика былъ такимъ же, какъ въ до реформенной Руси.

По запискамъ Тимоѳея Болотова можно нарисовать себѣ въ общихъ чертахъ обстановку домовъ у помѣщиковъ средняго достатка. «Усадьба широко раскидывалась по обѣимъ сторонамъ деревенскаго проѣзда, по одну сторону барскій дворъ, по другую овины, скирдникъ, конопляникъ и пруды. Домъ стоялъ среди двора и отдѣлялъ чистую переднюю половину отъ задняго двора. Одноэтажный, безъ фундамента, онъ вмѣщалъ очень мало жилыхъ комнатъ; огромныя, но старинному, сѣни и кладовыя занимали большую часть его. Переднія и заднія сѣни отдѣляли три жилыхъ покоя отъ двухъ холодныхъ кладовыхъ; изъ переднихъ дверь вела въ переднюю же комнату, залъ; самая большая изъ всѣхъ, эта комната была холодная, безъ топки, и въ мей никогда не жили; ея тесовые стѣны и потолокъ почернѣли и закоптились отъ времени, что при маленькихъ окошечкахъ придавало комнатѣ мрачный видъ; вдоль темныхъ стѣнъ, по старинному, тянулись узкія деревянныя лавки, а у передняго угла стоялъ длинный стычной столъ, покрытый ковромъ». «Вторая угольная комната была главнымъ, почти единственнымъ жильемъ хозяевъ; въ ней было больше оконъ и свѣту, а огромная печь изъ разноцвѣтныхъ кафлей давала много тепла. Здѣсь опять сіяло много образовъ; древній кіотъ съ мощами и неугасимой лампадой занималъ передній уголъ. Нѣсколько стульевъ и почернѣвшій комодъ одни напоминали Европу. Здѣсь же стояла и кровать». «Третья меньшая комната имѣла много назначеній; она сообщалась съ задними сѣнями, и служила одновременно дѣвичьей, лакейской и дѣтской». Вотъ и все. А если такъ жили зажиточные помѣщики, то что же дѣлалось у болѣе мелкихъ? — Ихъ жизнь и обстановка были, вѣроятно, бѣднѣе и неуютнѣе теперешняго жилья богатаго крестьянина." Впрочемъ, бывали и исключенія, нѣкоторые помѣщики жили болѣе богато и даже украшали предметами роскоши свое жилье.

Въ одномъ дѣлѣ Калужскаго губернскаго архива12 сохранилось любопытное описаніе разгрома разбойниками имѣнія помѣщика Домогацкаго. Изъ этого дѣла видно, каковъ былъ обиходъ зажиточнаго дворянина и какъ много вещей погибло въ Россіи, благодаря погромамъ и грабежамъ.

Въ спискѣ вещей, награбленныхъ разбойниками у Домогацкаго, упоминаются: кружка серебряная, 12 серебряныхъ стакановъ обыкновеннаго размѣра, 3 стакана серебряныхъ съ крышками, 3 серебряныхъ солонки, 24 серебряныхъ чаши для вина, 5 золотыхъ перстней съ алмазами и яхонтами, серебряная вызолоченая чарка, 6 золотыхъ колецъ, золотыя запонки, четверо серегъ золотыхъ съ алмазами, трое серегъ золотыхъ съ яхонтами, черепаховая съ серебромъ табакерка, 8 нитокъ крупнаго жемчуга, 30 кошельковъ, шитыхъ золотомъ и длинный списокъ великолѣпныхъ одѣяній: камзоловъ и кафтановъ, шитыхъ золотомъ, перчатокъ, шубъ, шапокъ, бѣлья и кружевъ.

Вотъ въ общихъ чертахъ жизнь средняго помѣщика до реформенной Руси и первой половины XVIII вѣка.

Съ воцареніемъ Анны Іоанновны Россія вступила на новый путь поклоненія пышной красотѣ и торжественной роскоши. Нѣтъ словъ описать празднества, которыя давались при Дворѣ и которымъ всѣ старались слѣдовать. ТѢ же иностранцы, которые полвѣка назадъ отзывались о Россіи, какъ о странѣ варварской, называютъ ее волшебной, а праздники Царицы и ея приближенныхъ — неподражаемыми. «Великолѣпіе, введенное у Двора», пишетъ князь М. М. Щербатовъ, 13 «понудило вельможъ, а слѣдуя имъ и другихъ, умножить свое великолѣпіе. Уже вмѣсто сдѣланныхъ изъ простого дерева мебелей стали не иныя употребляться какъ аглинскія, сдѣланныя изъ краснаго дерева мегагенія; домы увеличились, и вмѣсто малаго числа комнатъ уже по множеству стали имѣть, яко свидѣтельствуютъ сіе того времени построенныя зданія; начали домы сіи обивать штофными и другими обоями, почитая неблагопристойнымъ имѣть комнаты безъ обои; зеркалъ, которыхъ сперва весьма мало было, уже во всѣ комнаты и большія стали употреблять». Придворной модѣ слѣдовали сперва наиболѣе знатные горожане, но вскорѣ и помѣщики захотѣли перенести въ свои имѣнія ту роскошь, которой пользовались въ городѣ. Герцогъ де Лирія писалъ: «Здѣсь всѣ отъ скипетра и до посоха только и мечтаютъ о сельскихъ развлеченіяхъ».

Такова была жизнь русскихъ придворныхъ временъ Анны и Елисаветы, и провинція, какъ и всегда, съ нѣкоторымъ опозданіемъ, слѣдовала городской модѣ. Но вся первая половина XVIII вѣка осталась до сихъ поръ загадкой въ исторіи русскихъ помѣщичьихъ усадебъ. До насъ не дошло цѣликомъ сохранившихся деревенскихъ домовъ этой эпохи; можно полагать, что внѣшняя роскошь, привитая Анной, главнымъ образомъ касалась горожанъ и «опозданіе», съ какимъ слѣдовала за ними деревня, надо считать десятками лѣтъ. Часто очень родовитые и знатные люди жили безъ удобствъ. Когда князю Бѣлосельскому досталось имѣніе Кіасовка, Тульской губ., отъ отца жены его, урожденной Наумовой, то «онъ не могъ довольно надивится старику господину Наумову, которому сія волость прежде принадлежала, и село сіе было настоящимъ его жилищемъ, какъ онъ могъ огородить такой вздорной и глупой для себя домъ, и какъ могъ жить и располагаться въ ономъ. Пуще всего дивились мы тому, что во всемъ верхнемъ и лучшемъ этажѣ не было ни одной печи».14 Вигель разсказываетъ о жизни пензенскихъ помѣщиковъ 1760 годовъ.15

«Чтобы судить о неприхотливости тогдашняго образа жизни дворянъ, надобно знать, что ни у одного изъ нихъ не было фаянсовой посуды, у всѣхъ подавали глиняную, муравленую, за то человѣкъ, хотя нѣсколько достаточный, не садился за столъ безъ двадцати четыремъ блюдъ, похлебокъ, студеней, взваровъ, пирожныхъ. У одного только Михаила Ильича Мартынова, владѣльца тысячи душъ, болѣе другихъ гостепріимнаго и роскошнаго, было съ полдюжины серебряныхъ ложекъ; ихъ клали передъ почетными гостями, а другіе должны были довольствоваться оловянными. Многочисленная дворня, псарня и конюшня, поглощали тогда всѣ доходы съ господскихъ имѣній».

Болотовъ — человѣкъ по своему времени культурный — сообщаетъ столь наивныя свѣдѣнія объ убранствѣ домовъ, что весьма вѣроятно и другіе помѣщики жили такъ же какъ и онъ невзыскательно и просто. Въ его дневникѣ подъ 1773 г. записано:16 «Теперь надобно мнѣ одну учиненную около сего времени выдумку сообщить. Печь въ моемъ кабинетѣ была кирпичная и складенная фигурно и довольно хорошо. Я сначала бѣлилъ ее все. мѣломъ на молокѣ и по немъ расписывалъ сперва краснымъ сандаломъ, раковинами и картушами, но какъ она замаралась, то выбѣлили ее около сего времени вновь и мнѣ вздумалось расписать ее разными красками и разбросанными по всей печи цвѣточками. Чрезъ сіе получила она еще лучшій видъ; а въ сіе время вздумалось мнѣ полощить ее зубомъ, и я увидѣлъ, что симъ средствомъ можно и на всю ее навесть лоскъ и придать ей тѣмъ красы еще больше. Она стала какъ фарфоровая и такъ хороша, что не уступала почти кафленной. Краски распускалъ я на обыкновенной камедной водѣ».

Весьма вѣроятно, что и «камедная вода» и «зубъ» были выдуманы Болотовымъ очень удачно и его ночи были дѣйствительно хороши, но во всякомъ случаѣ эти «открытія» свидѣтельствуютъ, какъ сравнительно низки были требованія помѣщика средней руки даже въ началѣ царствованія Екатерины.

Стиль дворянскихъ усадебъ, какъ вполнѣ ясное понятіе, можетъ быть разсматриваемъ лишь со второй половинѣ XVIII столѣтія, такъ какъ только съ этого времени дошли до насъ цѣликомъ сохранившіеся помѣщичьи дома. Я не говорю объ отдѣльныхъ садовыхъ павильонахъ, маленькихъ охотничьихъ домикахъ или даже архитектурныхъ болѣе крупныхъ постройкахъ. Для характеристики обитателей домовъ и ихъ вкусовъ часто важнѣе мелкіе предметы убранства комнатъ, бездѣлушки, мебель, словомъ все то, что составляетъ такую живую рамку домашняго обихода, что говоритъ не о наружной оффиціальной жизни, а объ интимномъ существованіи. Но и внѣшняя парадная сторона — остовы и фасады домовъ — интересный матеріалъ для исторіи строительства въ Россіи. Первые крупные дворцы-усадьбы были воздвигнуты заѣзжими иностранцами, такъ какъ они больше русскихъ архитекторовъ строили въ городахъ и естественно получали и заказы отъ богатыхъ вельможъ, желающихъ имѣть дворцы среди сельской природы.

Можно навѣрное сказать, что Растрелли сынъ, обстроившій полъ Россіи, долженъ былъ имѣть заказы и отъ русскихъ помѣщиковъ, хотя большинство теперь приписываемыхъ ему въ имѣніяхъ построекъ не имѣютъ рѣшительно ничего общаго не только съ нимъ, но даже съ его школой.

Впрочемъ, весьма вѣроятно, что маленькій охотничій домикъ Елисаветино, находящійся по Балтійской дорогѣ недалеко отъ Петербурга и нынѣ принадлежащій В. Н. Охотникову, дѣйствительно построенъ авторомъ Смольнаго, Пажескаго корпуса и Зимняго дворца. Но даже и ртотъ очаровательный, архитектурный капризъ частично измѣненъ и, будучи совершенно передѣланъ внутри, очевидно не можетъ считаться «елисаветинской усадьбой». Отъ построекъ иностранцевъ второй половины XVIII столѣтія сохранилось больше достовѣрныхъ свѣдѣній. Извѣстно, что Ринальди строилъ Батуринъ (1755 г.) для гр. К. Г. Разумовскаго, 17 де ла Мотъ — Почепъ,18 Фельтенъ — дворецъ Чесменскій 19 (1780 г.), Бальи (1788 г.) — Кусково, 20 Кваренги — Степановское, 21 Ляличи, 22 Останкино, 23 усадьбу М. П. Миклашевскаго въ его черниговскомъ имѣніи, 24 дачу кн. Гагарина, 25 Менеласъ — Яготинъ. 26 Къ сожалѣнію, большинство этихъ имѣній погибло, а то что сохранилось частью измѣнено. Однако, почти во всѣхъ помѣщичьихъ усадьбахъ замѣчаются явныя черты вполнѣ опредѣленныхъ вкусовъ ихъ обитателей. Вся вторая половина XVIII вѣка и все царствованіе Александра 1 были господствомъ стиля Имперіи и тогда всѣ дома не только въ городахъ, но и въ имѣніяхъ строились въ этомъ типѣ. При этомъ далеко не всегда русскіе самодуры считали нужнымъ обращаться къ опытнымъ архитекторамъ за совѣтомъ. Часто дома строили сами помѣщики, безъ помощи архитектора, «какъ придется». Вигель разсказываетъ, что его отецъ былъ одержимъ маніей строительства и, не имѣя никакихъ познаній по архитектурѣ, самъ строилъ у себя и церковь и домъ. 27

Въ книгѣ «Начертаніе художествъ», изданной въ 1808 г., помѣщенъ любопытный анекдотъ, характеризующій отношеніе помѣщиковъ къ архитектурнымъ постройкамъ въ ихъ имѣніяхъ:28

«Одинъ русскій художникъ чертилъ планъ зданію для зажиточнаго помѣщика, и нѣсколько разъ перечерчивалъ; ибо помѣщикъ находилъ тутъ худой видъ кровли, тамъ столбы — не хороши. — Да позвольте васъ спросить, говоритъ зодчій, какого чина или ордена угодно вамъ строеніе? — Разумѣется, братецъ, отвѣтствуетъ помѣщикъ, что моего чина штабскаго, а объ орденѣ мы, еще подождемъ, я его не имѣю. Тутъ то зодчій увидѣлъ, что имѣетъ дѣло съ невѣждою упрямою и тщеславною». Этотъ разсказъ, приведенный, какъ анекдотъ, въ сущности вполнѣ правдоподобенъ. Вѣдь построилъ же помѣщикъ Дурасовъ свой подмосковный домъ Люблино въ видѣ ордена св. Анны и со статуей этой святой на крышѣ — въ память полученія имъ давно желаемаго отличія. И что всего курьезнѣе — домъ вышелъ совсѣмъ красивый и до сихъ поръ является однимъ изъ милыхъ подмосковныхъ памятниковъ не только русскаго чудачества, но и вкуса.

Параллельно съ увлеченіемъ строгими формами классицизма, такъ оригинально и, въ то же время, хорошо идущимъ къ русской природѣ, въ послѣдней четверти XVIII вѣка стали возводиться во множествѣ постройки болѣе «экзотическаго» характера, такъ какъ все, что шло въ разрѣзъ съ прямыми линіями empire казалось тогда замысловатымъ, причудливымъ и сказочнымъ. Въ типѣ «готики Louis XVI», если можно такъ выразиться, построена Чесма (1780 г.) Орловымъ, Вишенки (1769 г.) — Румянцевымъ,29 Островки Потемкинымъ. Въ 30-хъ годахъ XIX столѣтія, при увлеченіи романтизмомъ, множество помѣщичьихъ усадебъ были также построены въ такъ называемомъ «рыцарскомъ стилѣ», «на подобіе замковъ феодальныхъ», но все же русское дворянское гнѣздо всегда мерещится намъ античнымъ зданіемъ съ рядомъ бѣлыхъ колоннъ, греческимъ храмомъ въ саду и тѣмъ же языческимъ храмомъ представляется намъ захолустная помѣщичья церковь въ старыхъ имѣніяхъ. И, какъ ни странно, но этотъ, прежде чуждый намъ стиль, привился и сроднился съ реформированной Россіей ближе и дружнѣе, чѣмъ «боярскіе хоромы», которые умерли со смертью Алексѣя Михаиловича. И вся древняя Русь манитъ и влечетъ насъ только какъ красивая и причудливая загадочная сказка, которая когда то снилась на яву.

Въ стилѣ домовъ разбивались и сады помѣщичьихъ усадебъ. Георги пишетъ: «Всѣ большіе сады имѣютъ знатный лѣсъ, древнѣйшіе въ Голландскомъ вкусѣ, съ прямыми, частію покрытыми дорожками аллеями и новѣйшіе по Аглинскому расположенію, съ извивающимися дорожками въ лѣсу и кустарникѣ, съ каналами, островами и пр. Большее число оныхъ имѣютъ подлѣ увеселительныхъ лѣсковъ, также открытые увеселительные, великолѣпные, и частію плодоносные сады, иные съ оранжереями, и пр.» 30 Въ царствованіе Елисаветы въ пригородныхъ дачахъ графини Бестужевой 30 и барона Вольфа31 проводились аллеи и стриглись деревья еще по традиціямъ Ленотра, потомъ появились прихотливые капризы Надеждина «брилліантоваго князя», потомъ уютныя и самодурныя безсистемныя помѣщичьи затѣи…

Любовь къ землѣ, къ саду, къ деревьямъ, — ко всей природѣ была всегда сильна у русскаго человѣка. Лѣнивые помѣщики никогда не лѣнились, когда дѣло доходило до садовъ, и всѣ приказанія, сохранившіяся въ «домовыхъ конторахъ», показываютъ какъ Румянцевъ, Разумовскіе, Шереметевы и даже бездушный Аракчеевъ любили, холили, берегли природу и заботились о своихъ садахъ. Въ 1816 году Александръ Носиковъ перевелъ «Кипгу о садахъ» Делиля и дополнилъ ее описаніемъ русскихъ парковъ:32

Примѣръ Двора священъ вельможамъ, богачамъ;

Во всѣхъ родилась страсть изящная къ садамъ:

Въ Архангельскомъ сады, чертоги и аллеи,

Какъ бы твореніе могущей нѣкой Феи,

За диво бы почли и въ Англіи самой

Село Кусково, гдѣ Бояринъ жилъ большой,

Любившій Русское старинно-хлѣбосольство,

Народны праздники и по трудахъ спокойство.

Люблино милое, гдѣ легкой, свѣтлый домъ

Любуется собой надъ сребрянымъ прудомъ.

Нескучное, отколь съ чертогами, съ церквами

Великая Москва лежитъ передъ глазами

Съ Кремлемъ, возвышеннымъ во образѣ вѣнца;

Предъ взорами Москва — и нѣтъ Москвы конца.

О Муза! Зрѣлищемъ роскошнымъ утомленны,

Въ деревню поспѣшимъ подъ кровъ уединенный,

Туда, гдѣ Лопухинъ съ Природой жизнь ведетъ,

Древъ тѣнью Савинскихъ укрывшись отъ заботъ;

Не знаешь, въ садъ его вошедъ, чему дивиться;

Сюда манитъ лѣсокъ, туда пріятный лугъ;

Тутъ воды обошли роскошныя вокругъ;

Тамъ Юнгъ и Фенелонъ, въ дали кресты, кладбище

Напоминаютъ намъ и вѣчное жилище

И узы жизни сей; умѣютъ научать,

Не разрывая ихъ, помаду ослаблять.

Здѣсь памятникъ Гюёнъ, сея жены почтенной,

Христовой ратницы святой и изступленной,

Которая, сложа грѣховной плоти прахъ,

До смерти, кажется, жила на небесахъ,

Которая славна и у враговъ закона

Примѣрной жизнію и дружбой Фенелона".

УБРАНСТВО КОМНАТЪ И ЛЮБИМЫЕ ПРЕДМЕТЫ.

Отъ прежнихъ домовъ старосвѣтскихъ помѣщиковъ до сихъ поръ вѣетъ теплымъ уютомъ и благодушіемъ. Высокія колонныя залы въ два свѣта, привѣтливыя «диванныя», помѣщичьи кабинеты съ коллекціями древняго оружія и безконечнымъ рядомъ" трубокъ, низенькія приземистыя антресоли «для дѣтей» и гувернеровъ, тѣсныя людскія и обширныя псарни, все это, жившее еще наканунѣ, теперь кажется далекимъ міромъ какой то совсѣмъ другой страны. Кажутся стародавними бисерныя вышивки терпѣливыхъ бабушекъ или крѣпостныхъ дѣвокъ, диваны и ширмы съ турками въ чалмахъ, костяныя чесалки отъ блохъ, «блошницы», часы, играющіе «Коль славенъ». И часто въ теплыхъ, какъ то особенно мило хлѣбомъ и вареньемъ пахнущихъ, старыхъ комнатахъ намъ мнится все это дорогимъ и вновь желаннымъ. Трудно порой разобраться въ томъ, что подлинно красиваго, «вѣчнаго» въ этомъ ушедшемъ бытѣ, что только хорошо, потому что безвозвратно ушло.

Трудно понять и высказаться, есть ли хоть частица искусства въ криволицыхъ портретахъ бригадировъ, глядящихъ изъ облупившихся рамъ, въ пестрой живописи букетовъ, намалеванныхъ крѣпостнымъ самоучкой… Но во всемъ этомъ миломъ хламѣ, дорогомъ намъ воспоминаніями дѣтства и курьезами своей неповторяемости, несомнѣнно есть своя особая, интимная поэзія, та теплота «Дворянскаго гнѣзда», что такъ завершенно вылилась во всемъ творчествѣ послѣдняго «писателя-помѣщика» Тургенева. И какъ ни любить и ни желать воскресить эту наивную безыскусственность прежней жизни — все же никогда больше онъ не вернется въ Россію. Эпоха дѣтской, почти смѣшной вѣры «въ серьезъ» во все то, что теперь кажется намъ ребяческой забавой — вотъ что таила эта помѣщичья жизнь «въ комнатахъ». И потому теперь всякій даже мелкій предметъ этого безвозвратно ушедшаго времени является для насъ не простой курьезной забавой «любителей рѣдкостей», но драгоцѣнной реликвіей старыхъ завѣтовъ, какимъ то талисманомъ, о которомъ мы еще грезимъ по дѣтскимъ воспоминаніямъ. И если вмѣстѣ съ этой интимной поэзіей въ помѣщичьей жизни прошлаго встрѣчаются созданія подлиннаго искусства, то тѣмъ болѣе вдвойнѣ дороги и нужны они намъ. А слѣды высокой культуры екатерининскаго вѣка и «дней александровыхъ прекраснаго начала» все еще сохранились, несмотря на страшную разруху помѣщичьихъ усадебъ. То въ видѣ цѣлыхъ архитектурныхъ построеній комнатъ, то въ живописно-декоративныхъ украшеніяхъ, то въ старинныхъ картинахъ иностранныхъ и русскихъ мастеровъ, въ бронзѣ, мебели и фарфорѣ сказывается изысканный вкусъ и толковое пониманіе красоты, которое въ Россіи было еще сравнительно такъ недавно. Это пониманіе высказалось во первыхъ въ томъ, что заказано спеціально для украшенія стѣнъ. Я говорю о фресковыхъ узорахъ на потолкахъ и стѣнахъ, о живописной росписи комнатъ. Иногда это пейзажные виды холмовъ, лѣсовъ и рѣчекъ, иногда узорные «а ля грокъ», иногда веселые амуры или барельефы en grisaille. Превосходные фрески-пейзажи сохранились въ домѣ купца Прохорова въ Полотняномъ Заводѣ; быть можетъ онѣ сдѣланы тѣмъ же искуснымъ живописцемъ, что расписалъ въ Калугѣ стѣны дома Кологривова.

Очаровательна роспись кисти отличнаго мастера въ Никольскомъ, Московской губерніи; особенно хороша она въ старомъ домѣ екатерининскаго времени, въ комнатѣ, гдѣ орнаментъ на золотомъ фонѣ. Чудесно написаны «сѣрое съ бѣлымъ» барельефы въ стилѣ empire въ подмосковной Люблино, прекрасенъ плафонъ Скотти33 въ томъ же домѣ.

Я не говорю уже о великолѣпныхъ, вполнѣ европейскаго уровня, росписяхъ такихъ загородныхъ дворцовъ, какъ Ляличи, Кусково, о тѣхъ исключительно интересныхъ фрескахъ, что прекрасно сохранились въ Мѣдномъ подъ Петербургомъ, въ бывшемъ домѣ Саввы Яковлева. Часть (увы, ничтожная!) росписи видна и въ руинахъ Горенокъ, бывшемъ имѣніи Разумовскаго подъ Москвой. Но это только жалкіе остатки, тамъ и сямъ проглядывающіе на обветшалыхъ стѣнахъ развалившагося гиганта-дворца, дворца, превращеннаго въ фабрику и потомъ опустѣлаго, съ выбитыми окнами, штукатуркой, облупившейся со стѣнъ, съ дрожащими ступенями расшатанныхъ лѣстницъ…