Критические очерки

Критические очерки

В. В. Маяковский: pro et contra / Сост., вступ. статья, коммент. В. Н. Дядичева. — СПб.: РХГА, 2006. (Русский Путь).

I

За последнее время наша журнальная критика — извиняюсь за грубое, но точное слово — одурела до невероятной степени. Эта критика перестает разуметь, что обозначается словом поэзия и, кажется, полагает это слово синонимом слова сумбур. За поэзию принимается всякий прямо-таки сумасшедший вздор, даже такой вздор, который написан не на русском языке и не на каком-либо ином из существующих иностранных языков, а на языке, изобретенном современными наглецами или шутами стихотворного бедламства. Этот мнимый язык, конечно, непонятен и самим его изобретателям, так как представляет просто произвольный набор букв, из которых составляются будто бы какие-то слова, будто бы что-то значащие. И подобный совершенно бессмысленный, невероятно безобразный и невероятно грубый сумбур, практикуемый или шарлатанами, нахально издевающимися над печатным словом, или пошлыми шутами и литературными клоунами, или, наконец, природными идиотами и кретинами, объявляется современной журнальной критикой не только литературным «явлением», но даже «новыми течениями в русской поэзии». Правда такой взгляд на скверное и глупое мистификаторство или на сумасшедшее кривляние исходит от господ, выступивших в качестве критиков из рядов представителей того декадентского стихоплетства, которое собственно и положило начало бедламству и клоунскому шутовству в нашей литературе. Это, конечно, до некоторой степени объясняет безобразный факт одурелости критики. Однако же нимало не примиряет с ним.

Кто же из «зачинателей» декадентского стихоплетства является в «одурелой» критике достойным ценителем и судьей сумбурного шутовства или бедламства? Кто торжественно признает сознательное или бессознательное идиотство за «новые течения в русской поэзии»? Ну, разумеется, великолепный г. Валерий Брюсов, прошедший все «пути и перепутья» лабиринта ахинеи. На страницах "литературно-политического издания, называющегося «Русской мыслью», г. Брюсов с педантической серьезностью прирожденного педанта исследует и оценивает «новые течения в русской поэзии», которые выражаются в белиберде вот какого сорта:

Бобэоби пелись губы

Веэзоми пелись взоры

Пеэло пелись брови

Лизэей пелся облик

Гей-гей-геэо пелась цепь.

Дыр-буд-пзыл

Убелипур

Скум

Вы-со-бу

Р-д-за.

Угрюмый дождь скосил глаза,

А за

Решеткой

Четкой,

Железной мысли проводов

Перина

И на

Нее, легко встающих звезд оперлись

Ноги.

Но ги-

Бель фонарей.

Рез-

Че.

Че-

Рез.

По мнению великолепного г. Валерия Брюсова, такая и подобная рифмованная анихея представляет не продукт наглого гаерства или не продукт несчастного помешательства, а «новые течения в поэзии»! Это, извольте видеть, называется «футуризмом». Наглые шуты, фабрикующие эту ахинею ради издевательства, или жалкие Поприщины, порождающие эту ахинею вследствие умоповреждения, — это современные футуристы. У наглых шутов, занимающихся подобной ахинеей и желающих занять ею читателей, разумеется, одна-единственная цель: им хочется хоть чем-нибудь обратить на себя внимание, заявить о своем существовании. Им хочется, чтобы «публика» узнала их имена, хотя бы как имена гороховых шутов или сумасшедших. Ни талантом, ни умом они не могут отличиться. Они в большинстве бездарные тупицы и невежественные, грубые и нахальные неучи. Они даже не так называемая литературная тля. К литературе они не имеют ни малейшего отношения и больше относятся к скандалу, к кабаку, к балагану. Но, понимая литературу именно как скандал, кабак и балаган, они желают в ней фигурировать в качестве хотя бы «замеченных» скандалистов, наглецов и дураков. Вот и все. И больше ничего в сущности не представляют эти мнимые «футуристы», если рассматривать их писания как результат заведомо нахального шутовства и безобразия. Если же к этим господам отнестись, как к несчастным умоповрежденным субъектам, которые в припадке сумасшедшей мании стихоплетства сочиняют безобразный сумбур в непреодолимом убеждении, что это перлы какой-то новой, небывалой поэзии, то при такой постановке вопроса ответ будет один: обсуждение их опытов «футуризма» может происходить только в психиатрических заведениях, и эти опыты могут оцениваться докторами специалистами не с литературной, а с патологической стороны.

II

Так, по-видимому, представляется дело с точки зрения критики, руководящейся здравым смыслом. Но для современной одурелой критики дело представляется совсем не так. Самая дикая, самая бессмысленная, самая безграмотная ахинея для этой критики — новое течение в поэзии, достойное пристального внимания и исследования. И вот один из типических одурелых Аристархов г. Валерий Брюсов начинает «с ученым видом знатока» патентованной стихоплетной белиберды разбирать эту белиберду, объяснять ее сущность, ее значение, ее развитие. Он, г. Валерий Брюсов, собственно, допускает, так сказать, законность «футуризма», то есть невероятной глупости или невероятного дурачества в поэзии. Да как же ему не допустить этого, когда он сам вместе с другим белибердистом-рифмачом г. Бальмонтом в начале своей стихотворческой карьеры упражнялся очень усердно в сочинении явной рифмованной бессмыслицы. Правда, после долгого упражнения он, наконец, убедился в скандальном безобразии такого занятия и стал писать стихи, хотя и лишенные поэтической жизненности, но все же не лишенные смысла. А вот сейчас помянутый мною его «брат по музе и судьбам», г. Бальмонт, и до сих пор чуть ли не после двадцатипятилетней практики «рифмачества», все еще придерживается своей первой манеры и даже чаще, чем прежде, пускает бессмыслицу в своих новых вдохновениях… Повторяю: г. Брюсов роковым образом должен относиться с некоторою терпимостью к белиберде, выступающей под титулом «футуризма», должен признавать за ней право некоторого гражданства. Он только немножко печалится тем, что белиберда «футуристов» представляется не достаточно «выразительною»… А если бы «выразительностью» эта белиберда отличалась, то есть была бы, так сказать, не белибердой, а уже белибердиссимой, тогда бы г. Брюсов, может быть, не только как теперь ее «заметил», но даже еще не «сходя в гроб, благословил».

Относительно недостатка «выразительности» в футуристических вдохновениях я никак не могу согласиться с г. Брюсовым, и с этой стороны мне из любви к справедливости приходится взять даже под свою защиту господ футуристов. Помилуйте, г. Брюсов, какой большей «выразительности» можно достигнуть в белиберде? В футуристических вдохновениях встречаются такие шедевры белиберды, что, вероятно, ни в одном сумасшедшем доме не найдутся в манускриптах умалишенных. Вот, например, изумительное «стихотворение», написанное «на языке собственного изобретения» одним футуристом:

Го оснег койд

М р батульба

Сипу ае киел

Вер тум дах

Гизо {*}.

{* Из № 3 журнала «Союз молодежи», который издается при участии поэтов другого органа — «Гилея».}

Это ли еще не выразительная поэзия? Каждый, кто прочтет этот перл футуристического вдохновения, сразу поймет, что автор или безнадежный пациент дома сумасшедших, или такой беспардонный господин, который, как любят говорить теперь, побил рекорд наглого дурачества. И этот автор, не только без смущения, но с очевидной гордостью подписал свое имя и фамилию полностью под своим произведениям: любуйтесь, мол, на меня: какой я молодец!

А то вот не угодно ли еще пьеска того же автора, по выразительности бессмыслия, пожалуй, еще более изумительная, чем приведенная; хотя она писана не на языке «собственного изобретения», а по-видимому, на русском:

Тянут коней

Заметил ты

Носил копыты

И ты

Вскричал зажатый

Добро

Везут рогатые

Кидайте хаты

Не бедны, не богаты

Конец везет

Старо.

Неужели г. Брюсову и такие фрукты «футуризма» представляются недостаточно «выразительными»? Но чего же, однако, он еще хочет, о чем беспокоится г. Брюсов в своем критическом одурении? Какие еще «возможности» бессмыслицы волнуют его критическое воображение? Какого еще ему дурачества или сумасшествия надо для внесения, как он выражается, «в общую сокровищницу чего-либо нового». Нет, как угодно, а это все-таки нечто новое даже после наполнения «общей сокровищницы» бессмыслицами вершиплетства Бальмонтов, Блоков, Вячеславов Ивановых, Андреев Белых, Анкудинов Желтых, Оболдуев Сизых и прочих, еще недавно ярко сиявших, но теперь уже побледневших звезд декадентства и символизма. Право, можно заподозрить г. Брюсова в том, что он опасается, как бы «новые течения» из новых клоак бессмыслия, идиотства и шарлатанства не оказались более стремительными, чем «течения» прежние, которые напустили когда-то в литературу он сам и его достойные товарищи, декаденты и символисты «первого призыва». Волнуемый этими опасениями, он спешит заявить, что «темы, которые затрагивают футуристы, разрабатывались ранее романтиками (?) и символистами, метры футуристических стихов уже давно известны в русской поэзии, словесные новшества, на которые отваживаются новые поэты, тоже были уже попробованы (и часто более удачно) в литературе декадентами, символистами». Словом, г. Брюсов как будто хочет уверить и вразумить читателей, что новые опыты беспардонно-глупого «рифмачества» не затмят прежних опытов, что новые дураки ни наглостью, ни бессмыслием не превзойдут прежних дураков, что «пути и перепутья» бессознательного или заведомого идиотства и шарлатанства, по которым блуждают новые литературные кретины, уже были пройдены прежними кретинами. Опасения и тревоги г. Брюсова, конечно понятны. Но он мог бы совершенно успокоиться, если бы взял в соображение одно обстоятельство, меняющее, как говорится, всю картину. Г. Брю-сову представляются «течениями» в поэзии то, в чем, собственно, никаких течений быть не может. И прежняя декадентско-символическая белиберда и теперешняя футуристическая — отнюдь не реки, стремящиеся по новым руслам, а просто стоячие лужи. Недавняя стоячая лужа ахинейного декадентства и символизма была довольно обширна, но, конечно, мелка, как все лужи. Вследствие своей мелкоты она скоро начала высыхать, и из этой обширной лужи образовались новые маленькие лужицы нынешнего футуризма и прочих подобных дурачеств. Эти лужицы, конечно, еще мутнее, чем прежняя большая лужа, так как грязь в них при малых размерах лужицы отстаивается гуще. Но и такие лужицы, Бог даст, тоже высохнут и иссякнут в самом непродолжительном времени. «Течение», да еще новое в этих мутных лужицах могут примечать только педанты современной одурелой критики, да разве еще те бездарные неучи, которые думают шарлатанским идиотством стяжать себе лавры поэтов самого нового стиля.

P. S. Мой друг гр. Алексис Жасминов прислал мне три новых «басни». Предлагаю их читателям:

1

Беллетрист Откуприн и спотыкач

Откуприн беллетрист бутылку «спотыкача»

Откупорил, всю осушил до дна,

И говорит: «Ох в наши времена

Быть сочинителем мудреная задача:

В порыве отрицательных идей

Не только начинаешь ненавидеть,

Но даже видеть

Кругом себя перестаешь людей!

Вот хоть бы я два месяца уж целых

Одних слонов встречаю белых,

Да змий зеленый вьется в три кольца

Передо мной — и так проворно,

Что не ухватишь подлеца,

Хоть я за хвост ловлю его упорно…»

Откуприн нес, конечно, дичь,

Упившись крепким «спотыкачем»,

Но этой дичи смысл возможно все ж постичь,

Когда ее в мораль переиначим:

Скажите, почему таков

Удел художников модерна:

Состряпавши роман иль два прескверно,

Они доходят до слонов

И до зеленого таинственного змия.

Судьба ли это? Иль эпидемия?

2

Леонид Андреев и лев

В Куоккале Андреев Леонид

Со львом однажды повстречался —

И вдруг на льва как зарычит!

Но лев ничуть не испугался

И молвил — помахав хвостом —

«Не страшно, не из тучи гром:

Твое рычание звучит куриным эхом».

— «Ага, — вскричал великий Леонид, —

Тебя мое рычанье не страшит,

Так ужасну тебя я „красным смехом“» —

И начал дико хохотать пред львом,

А тот махнул опять презрительно хвостом

И говорит: «Оставь, ведь эдак селезенка

С натуги лопнуть может вдруг.

Твой „красный смех“, любезный друг,

Визжанию подобен поросенка».

Андреев, пуще кипятясь, ему:

— «Вострепещи! Ты знаешь ли кому

Так говоришь? Я — Некто в сером»!

— «Да мне то что; хоть „Некто в желтом“ будь

Отстань пожалуйста и продолжай свой путь…

Не то я поступлю с тобой таким манером:

Разину пасть да сделаю прыжок

И проглочу тебя, как будто пирожок!..»

Услышав эту речь, в трусливой лихорадке,

Андреев задрожал сперва,

Потом бежать ударился от льва

Да так, что засверкали пятки…

Мораль сей басни такова:

Хоть в ужасах Андреев и неистов,

Но может он пугать одних лишь гимназистов.

3

Барышня и вершина Гималая

Сев на вершину Гималая,

Сказала барышня одна:

Хоть ростом и весьма мала я —

С высоким небом я ровна!

— «К чему, — заметила вершина

Такие гордые мечты:

Вниз спустишься и будешь ты,

Как прежде, в полтора аршина.

ПРИМЕЧАНИЯ

Впервые: Новое время (СПб.). 1913. № 13321. 12 (25) апр. Печатается по этому тексту.

Буренин Виктор Петрович (1841—1926) — литературный и театральный критик, поэт, публицист. Один из псевдонимов Буренина — граф Алексис Жасминов, которым он обычно подписывал свои сатирические стихотворения и литературные пародии. В 1900—1910-е Буренин — постоянный фельетонист газеты «Новое время», где выступает с критическими очерками, по большей части негативного и сатирического характера, о писателях самых различных направлений. К оценке творчества футуристов Буренин обращался также в статье «По поводу футуризма» (Новое время. 1914. 28 февр.) — на сей раз полемизируя с высказываниями о футуристах К. Чуковского.

Публикуемый здесь «Критический очерк» Буренина вызван появлением статьи В. Брюсова «Новые течения в русской поэзии: Футуристы» (Русская мысль. 1913. № 3. С. 124—133).

С. 161. …Брюсов, прошедший все «пути и перепутья» лабиринта ахинеи. — Обыгрывается название трехтомника («Пути и перепутья. Собрание стихов») Валерия Брюсова, вышедшего в 1908—1909 в издательстве «Скорпион».

Бобэоби пелись губы… — стихотворение В. Хлебникова из ПОВ.

Дыр-буд-пзыл… — строки заумного стихотворения А. Крученых, цитируются неточно.

Угрюмый дождь скосил глаза… — строки стихотворения Маяковского «Утро» из ПОВ.

Рез-/ Че. / Че- / Рез. — Строки из стихотворения Маяковского «Из улицы в улицу», помещенного в листовке «Пощечина общественному вкусу» (вышла в феврале 1913) и в альманахе «Требник троих» (вышел в марте 1913). Оба эти текста Маяковского приведены в статье В. Брюсова «Новые течения в русской поэзии» как примеры неудачных поисков новых рифм, которые «еще менее удовлетворяют нас» (Русская мысль. 1913. № 3. С. 132).

…жалкие Поприщины… — имеется в виду персонаж повести Н. В. Гоголя «Записки сумасшедшего» (1835).

С. 162. …"с ученым видом знатока" — А. С. Пушкин. «Евгений Онегин» (гл. 1, строфа 5).

С. 163. …"сходя в гроб, благословил"… — А. С. Пушкин. «Евгений Онегин» (гл. 8, строфа 2; с перестановкой слов).

Го оснег койд… — заумное стихотворение А. Крученых из альманаха «Союз молодежи» № 3 (СПб., 1913).

С. 164. Тянут коней / Заметил ты… — стихотворение А. Крученых.

Анкудин Желтый, Оболдуй Сизый… — мнимые, придуманные Бурениным писатели-декаденты.

С. 166. Андреев Леонид Николаевич (1871—1919) — прозаик, драматург. «Красный смех» (1905) — рассказ Л. Андреева. Некто в сером — персонаж пьесы Л. Андреева «Жизнь человека» (1907).

Критические очерки.

Новые плоды декадентства

I

Господа декаденты обижаются на критику за то, что она объявляет их или сумасшедшими графоманами, или шутами, намеренно ломающимися и кривляющимися в своих произведениях, намеренно хвастающимися невероятной бессмыслицей своих стихов и прозы. Но обижаться господам декадентам, право, кажется, не подобает: чем дальше и больше развивается декадентская литература, тем сильнее и нагляднее она убеждает критику в том мнении, которое считают обидным для себя деятели этой особой литературы. И старшие богатыри декадентства, и младшие как будто наперерыв друг перед другом стараются о том, чтобы выказать в наибольшем блеске, в самой соблазнительной ясности свое сумасшествие, свое идиотство, искреннее и подлинное или деланное и шутовское — все равно, но сумасшествие и идиотство несомненное, требующее прямого и определенного признания как от разумных читателей, так и от разумной критики. Правда, таланты и гении декадентской литературы желают, чтобы их судили и превозносили не разумные читатели и разумная критика, а, наоборот, читатели и критика сумасшедшие. И справедливость заставляет сказать, что в наше время развелось довольно много именно таких читателей, что и критика в этом роде не представляет редкости, а, кажется, становится явлением почти заурядным. На этих читателей и на эту критику в новейшем роде господа декаденты, очевидно, и рассчитывают, для них они и стараются, для них и издают целые «книги» своих стихов и прозы, в которых ходят вверх ногами, упражняются в непристойных телодвижениях и жестах, дико гогочут, пронзительно визжат, бормочут бессмысленные и порою гнусные речи, словом, проделывают все то, что свойственно проделывать несчастным, пораженным психическим недугом на самом деле, или симуляторами этого недуга. Завелись даже, так сказать, специальные литературно-психиатрические приюты для господ декадентов: это книгоиздательства «Гриф» и «Скорпион». Приюты эти по внешности довольно приличные: палаты для тихих и буйных рифмоплетов и прозаиков чистые, в новом стиле, с разными приспособлениями, направленными к тому, чтобы проделки сумасшедших, очень часто непристойные и неряшливые, по крайней мере хоть по внешности (бумага, печать, обложки, формат книг) казались приличными. Впрочем, и в этом отношении форма нередко соответствует содержанию: виньетки и заставки, например, иногда представляют просто чернильные кляксы, выдаваемые за глубокие «символические» изображения, и т. д.

II

Перед нами два новых психиатрических приюта, изготовленные книгоиздательством «Гриф» для двух декадентов: стихотворца и прозаика. Я не буду называть имена первого и второго, так как вовсе не желаю предавать на посмеяние или на сожаление читателям их имена. Скажу только, что стихотворец принадлежит к разряду младших богатырей декадентства, а прозаик, кажется, к числу старших, и по годам человек уже зрелых лет, который мог бы давно «перебеситься» и оставить декадентские дурачества; но он не только не оставляет их, а погружается в них все глубже и глубже. Займемся сначала стихотворцем. Что вы скажете о таких, например, стихах:

Вечность бросила в город

Оловянный закат.

Край небесный распорот.

Переулки гудят.

Все бессилье гаданья

У меня на плечах.

В окнах фабрик — преданья

О разгульных ночах.

Оловянные кровли —

Всем безумным приют.

В этот город торговли

Небеса не сойдут.

Этот воздух так гулок,

Так заманчив обман.

Уводя переулок

В дымно-сизый туман.

Что это набор слов, рифмованная бессмыслица, конечно, не может быть сомнения. Можно сомневаться только вот в чем: принадлежит ли автор этой рифмованной бессмыслицы в самом деле к числу тех «безумных», которых он помещает на каких-то «оловянных кровлях», или он только дурачится, ломается, глумится над сочинительством стихов, бросает нарочно в лицо читателям рифмованную чепуху, желая хоть этим обратить на себя внимание, так как другим чем-нибудь он не может. Не знаю как кто, а я склонен думать, что это искренняя белиберда бедного графомана, одержимого стремлением к сочинению стихов в новом стиле. Намеренные ломаки и кривляки декадентства, вроде г.г. Бальмонта или Брюсова, конечно, сочиняют не менее бессмысленные вирши, но в их деланном бессмысленном виршеплетстве всегда замечается наглость шутовства и нет такой наивности и чепухи:

По городу бегал черный человечек.

Гасил он фонарики, карабкаясь на лестницу.

Медленный, белый подходил рассвет,

Вместе с человеком взбирался на лестницу.

Там, где были тихие, мягкие тени —

Желтые полоски вечерних фонарей, —

Утренние сумерки легли на ступени,

Забрались в занавески, в щели дверей.

Ах, какой бледный город на заре!

Черный человечек плачет на дворе.

В первой, приведенной мною, пьесе еще можно было бы объяснить бессмысленный набор тем, что несчастному стихотворцу совершенно не по силам борьба с рифмами, не он рифмами управляет, а они им. К первым рифмам, какие ему приходят в голову, он прилаживает тоже первые приходящие ему в голову бессмысленные фразы. Но вот во второй пьесе он уже не стеснен рифмами, он пишет даже почти без размера и все-таки выходит чепуха невольная, искренняя. А заключительная фраза о человечке, плачущем во дворе? Все это почти то же, что знаменитое внезапное восклицание Поприщина о шишке под носом у алжирского бея. Бедный, свихнувшийся графоман! Как знать, может быть, ведь еще совсем молодой человек и в таких ранних годах поражен роковым недугом. Жалко, очень жалко. А кто виноват? Разумеется, виноваты изношенные и уже зрелые, но тем более наглые кривляки и ломаки декадентства, которые из желания обратить на себя внимание подали первые примеры введения в область поэзии заведомой бессмыслицы, сумасшедшего бреда. Ах, г.г. Бальмонты и Брюсовы! Пора бы вам вспомнить евангельское изречение о соблазнителях «малых сих». Право, и вам бы следовало лучше нацепить себе на шею жернов и броситься в пучину морскую, чем сочинять фальшивые вздоры, прельщающие легкостью и глупостью работы ваших юных сотоварищей. <…>

Однако, читатель, как там ни шути, а, право, ведь не до шуток критике, когда она встречается с образцами литературы вроде той, какую обретаем в двух новых декадентских «книгах». Куда же мы идем и до чего мы дойдем по пути болезненного безумия и намеренного декадентского пустословия и идиотизма? <…>

Впервые опубликовано: Новое время. 1904. № 10 305. 7 нояб. С. 5.

Критические очерки

Серия «Русский путь»

Д. С. Мережковский: Pro et contra

Личность и творчество Д. С. Мережковского в оценке современников. Антология

Издательство Русского Христианского гуманитарного института, Санкт-Петербург, 2001

I

Г-н Мережковский, накропавший целых два тома посредственных и холодных стихов, вздумал обратиться к прозе и накропал посредственную статейку под длинным и претенциозным заглавием: «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы». Накропав эту статейку, Мережковский сначала читал ее «публично» в петербургском литературном обществе и в Соляном Городке, затем «выпустил» отдельной книгой, с придачею, для балласта, еще более посредственных, мнимо-критических этюдов о поэзии Майкова и о романах Гончарова и Достоевского. Не знаю, какое впечатление произвела статейка г-на Мережковского при «публичных» чтениях. Я не был на этих чтениях, так как вообще избегаю чтений наших поэтов, и старых, и новых: за немногими счастливыми исключениями, все поэты наши читают и стихи, и прозу, как пономари. Г-н Мережковский не относится к числу исключений: у него тоже пономарская манера чтения, да еще не простого пономаря, а напыщенного, уверенного в своем двухвершковом величии. Что касается до впечатления статейки в печати, то о нем я могу дать сведения положительные и точные; мне довелось прочитать о ней три критических отзыва г-на Михайловского, Скабичевского и Волынского; во всех трех отзывах статейка г-на Мережковского аттестуется как продукт недомыслия ее автора, которому критики, как бы с презрительным снисхождением, дают понять, что он, говоря удачным выражением Кантемира, «уме недозрелый, плод недолгой науки».

Признаюсь, и я отчасти согласен с таким отзывам трех критиков о статейке г-на Мережковского. Тем не менее, мне кажется, что статейка эта в иных отношениях очень характерна и в ней, среди сумбурного целого, встречаются такие страницы, которые в своем роде очень милы. Прежде всего, мне понравился язык статейки: проза г-на Мережковского положительно лучше его стихов. Насколько его стихи прозаичны и сухи, настолько же его проза вдохновенна и поэтична. Г-н Мережковский в прозе сыплет образами, сравнениями, уподоблениями, принаряжает свои довольно убогие мысли, как московские барышни грибоедовского времени, «тафтицей, бархатцем и дымкой»; он старается выказать в каждой строке страшную, почти подавляющую эрудицию, глубокую и высокую философскую и эстетическую образованность. По-моему, относительно поэтичности своей прозы г-н Мережковский почти равняется с г-ном Волынским, который, как известно, в своих статьях подает читателям фразы, «как лепесток розы на блюдечке». Эрудиция и образованность г-на Мережковского точно также приближается к эрудиции и образованности г-на Волынского.

Боюсь, г-н Мережковский обидится на меня за такое приравнивание его к г-ну Волынскому. Дело в том, что почтенный исследователь падения современной русской литературы вообще очень нелестного мнения об этом новейшем критике и особенно об его языке. Он называет г-на Волынского «зловещею карикатурою на Спинозу», «молодым мертвецом, одаренным какою-то противоестественною жизнью»; он уверен, что г-н Волынский «своими мертвыми устами, своим деревянно-цветистым языком проповедует деревянно-мертвого талмудического бога» и т. п. Тем не менее, я все-таки подтверждаю, что г-н Мережковский очень близок по языку и претензиям на философско-эстетическое образование к этому «молодому мертвецу, одаренному какою-то противоестественною жизнью», что он таким же прекрасным «деревянно-цветистым» языком проповедует если не талмудического, то ерундического мертвого бога. А мимоходом сказать, который из сих двух богов почтеннее — это еще вопрос. Справедливость требует заметить, что в языке г-на Мережковского не встречается фраз на жидовский склад и лад, как в языке г-на Волынского. Но ведь уж это была бы излишняя роскошь у критика и поэта, рожденного от русских родителей и учившегося в русском университете.

II

Обращаясь от формы статейки г-на Мережковского к ее содержанию, следует вообще сказать, что это — претенциозная болтовня литературного подростка, которому хочется сказать много и о многом, но что именно и о чем именно — он сам не может дать себе ясного отчета. По-видимому, в статейке два основных, главных мотива: угнетающее чувство обиды, нанесенной г-ну Мережковскому критикой и читателями непризнанием его стихокропательского гения, с одной стороны, а с другой — желание показать и доказать критике и читателям, что и он, г-н Мережковский, несомненно, в Аркадии родился, что он поэт и мыслитель высокого сорта и самого последнего, самого свежего привоза. Критика и читатели, действительно, обидели г-на Мережковского. Он выступил на поэтическое поприще в качестве преемника «безвременно угасшего» Надсона. Безвременно угасший Надсон снисходительно, «в гроб сходя, благословил» г-на Мережковского и своевременно заявил в одной жидовской газете, что г-н Мережковский превосходит даже его, Надсона, «в эпическом роде». Но благословение и рекомендация безвременно угасшего не помогли г-ну Мережковскому: его стихи не только не приобрели такого успеха, как стихи Надсона, но даже никакого успеха не имели. Даже в тот недавний период стихобесия, когда у нас стихотворцы вырастали точно грибы, когда наивное невежество «молодых» читателей и разных газетных рецензентов простиралось до того, что «слабосильное» стихотворство безвременно угасшего Надсона признавалось выше лермонтовской могучей поэзии, — даже в этот краткий период г-н Мережковский, как стихотворец, не возбуждал восторгов той публики, которая восторгалась до одурения Надсоном. Стихи г-на Мережковского, и лирические, и эпические не привлекли к бедному стихотворцу обожания сорокалетних психопатов, гимназистов и кадетов. А ведь г-н Мережковский старался, ох, как старался привлечь эту публику своими стихами. Но, как говорится, дело не выгорело. Если оно не выгорело в то блаженное время, то, конечно, не могло выгореть уже и впоследствии, особенно теперь, когда гимназисты и кадеты выросли, а психопатки сорокалетние стали уже пятидесятилетними, утратили всякие резвые порывы и сделались добрыми старушками, способными только к вязанию шерстяных набрюшников и чулков. Теперь не только кадеты и гимназисты, обожавшие стихотворство Надсона, поумнели, но даже и рецензенты, прежде прыгавшие в могилу «безвременно угасшего», значительно отрезвились и стали судить о надсоновском стихотворстве довольно верно. Я, например, еще на днях встретил в одном журнале такое основательное суждение о помянутом стихотворстве: «сумасшедшее увлечение Надсоном составляет позорнейшее явление в нашей литературно-обывательской жизни. Нет ничего прискорбного, что Надсон увенчался чрезмерно роскошными лаврами, но очень прискорбно, что, увенчивая Надсона лаврами, читающая публика тем самым наглядно доказала свое полное, безнадежное невежество в отношении русской поэзии. Только не зная и не понимая Пушкина, только совершенно забыв о Тютчеве, Мее, Огареве, А. Толстом, Майкове и Фете, — можно было устроить эту дикую вакханалию, можно было признавать верхом совершенства кадетски-наивные вирши молодого стихотворца. У Надсона, как у снегиря, одна песня и один тон. Его стих постоянно звучит одинаково, в нем есть что-то расслабленное, ремесленно-прилизанное, без повышений и понижений» и т. д. («Наблюдатель», март). Вот как теперь уяснился Надсон: недавнее увлечение его кадетским стихотворством считается даже позорнейшим явлением.

Так-то время преходчиво,

Так-то нравы переменчивы!

III

Г-ну Мережковскому следовало бы принять в расчет эту переходчивость времени и не обижаться, что теперешние читатели и критики относятся с насмешливым пренебрежением ко всем затейливым претензиям его стихотворства. Стихотворство это, без сомнения, немножко позначительнее надсоновского. Надсон, хорошо подзубрив разных русских поэтов, подзадоривал свое мнимое вдохновение их звуками и перепевал эти звуки в одном банально-заунывном тоне. Г-н Мережковский, очевидно, подзубрил, кроме отечественных поэтов, кое-кого и из иностранных и старается в сюжетах своих стихотворений высказать как можно больше " европейской образованности ". Но, несмотря на формальное разнообразие стихотворных сюжетов г-на Мережковского, несмотря на показную «европейскую образованность» его стихотворства, в этом стихотворстве все же есть нечто кадетское и гимназическое, нечто отдающее чувствами и мыслями недоростка, или холодным и бессильным напряжением литературного импотента, одержимого собачьей старостью. Критика указывала иногда на эти черты стихотворства г-на Мережковского; и, я уверен, чем далее он будет стихотворствовать, тем все отчетливее будет их указывать. Г-н Мережковский, как капризный младенец, начал обижаться на критику, визжать, кричать и плакать. Не знаю, какая нянюшка — по всей вероятности, сама муза г-на Мережковского пожелала утешить раскапризничавшегося литературного младенца и посоветовала ему «топнуть ножкой» на критику. «Кто тебя обидел, душенька? Топни, душенька, ножкой, топни хорошенько!» — эти слова следовало бы поставить эпиграфом к статейке «О причинах упадка»: они достаточно резюмируют содержание этой статейки. Г-н Мережковский топает ножкой на критику, его обидевшую. Главная причина падения современной русской литературы — это современная критика или, пожалуй, даже не критика, а три-четыре критика. Один из этих трех — ваш покорный слуга. Боже, как топнул на меня ножкой душенька Мережковский! Так страшно топнул, что даже ужаснул г-на Волынского: этот, как я уже заметил, отчасти родственный г-ну Мережковскому по языку и даже по своему «мертвому» духу еврей, испугался не на шутку: ему показалось, что г-н Мережковский убил меня. «Буренин ли — мечется в тревоге г-н Волынский — не был страшен для молодых поэтов! Не о нем ли все вопияли: нет острее его критических когтей? Но теперь баста, кончено! Г-н Мережковский сразил г-на Буренина! Выходите вы, маленькие, выходите вы, скромненькие!.. Свобода! Свобода!»

Да, да, именно так: выходите вы, маленькие, выходите вы, пархатенькие, выходите вы, Бердичевские, Шкловские, Минские, Волынские, выходите смело, вылезайте из всех щелей, как клопы, вылетайте, как мухи, загаживайте и засиживайте русскую литературу: я уже не могу больше посыпать вас персидским порошком и прихлопывать хлопушкою — я убит г-ном Мережковским. Мне остается только одно: лечь в гроб, закурить папироску и предаться размышлениям о вечности, бесконечности, райском блаженстве, адских мучениях и вообще о тому подобных душеспасительных предметах. А г-ну Мережковскому остаются ужасные муки раскаяния за великое преступление, им совершенное — за убийство меня. И за что он убил меня? Ведь я-то, как и другие критики, был самым полезным человеком для него, желавшим ему блага и наводившим его на истинный путь. Какая неблагодарность со стороны этого гнусного убийцы! Что может быть хуже неблагодарности? Сам г-н Мережковский уверяет с большим апломбом, что «в одном лишь из всех наших пороков — в неблагодарности — есть какое-то противоестественное, несвойственное человеческой природе безобразие». Положим, что это не совсем верно: много и других пороков, которые также противоестественны и несвойственны человеческой природе; но, конечно, неблагодарность — один из самых скверных пороков. И этим-то пороком отличился г-н Мережковский, убив меня, своего благодетеля. Кто, в самом деле, как не я, прозрел еще в первых опытах его стихотворства бессилие посредственности, претендующей на талант? Кто, как не я, насмешками над его гимназическими поэмами (о том, как Сереженька полюбил Верочку или о том, как Оленька полюбила Бореньку) старался отучить его от пустого стихокропательства? Старался, и старания были, кажется, небезуспешными: г-н Мережковский, вникая в мои насмешливые оценки его импотентного стихотворства, начал постепенно переходить к трезвой прозе, к переводам Софокла, Эврипида, Монтеня, т. е. начал заниматься кое-чем полезным для литературы. И вдруг, неблагодарный, он убивает меня, убивает того человека, который оказал ему самое доброе расположение и притом оказал совершенно бескорыстно. О чудовище, чудовище!

IV

Но преступление г-на Мережковского не только чудовищно, оно к тому же еще и совершенно напрасно. Дело в том, что я — сообщаю это к ужасу всех двухвершковых гениев новейшего стихотворчества и новейшей беллетристики — дело в том, что я и будучи убитым, лежа в гробу, пожалуй, окажусь еще более страшным для всех маленьких, хиленьких, пархатеньких, для всех Минских, Волынских, Мережковских. Дети мои, ведь я вампир! Сколько вы не убивайте меня, в какие глубокие могилы не погребайте, какими тяжестями не придавливайте, хотя бы всеми бесчисленными, гниющими на полках книжных магазинов, томами ваших стихов и вашей прозы, — я все-таки буду выходить из могилы и терзать вас теми «острыми критическими ногтями», о которых с трепетом заявил г-н Волынский, буду смеяться над вами тем смехом, который, по-видимому, так не нравится г-ну Мережковскому, хоть он и заявляет, что это «все-таки настоящий злой смех».

Ужасным признанием о том, что я вампир, я мог бы и кончить беседу о г-не Мережковском. Но мне хочется сказать этому стихотворцу, дебютирующему в роли критика, еще несколько слов именно по поводу моего смеха. Г-н Мережковский находит «диким и странным», что я, теперешний «ожесточенный насмешник», когда-то, во дни моей молодости, «был способен к почти искреннему лирическому пафосу, написал несколько поэтических любовных элегий». По мнению г-на Мережковского, «это что-нибудь да значит», по мнению г-на Мережковского, это свидетельствует о том, что я, если «и не вкусил капли нектара», то все-таки «слышал издали его благоухание». Я же думаю, вопреки мнению г-на Мережковского, что сочинение мною в молодости любовных элегий ровно ничего не значило и не значит. Г-н Мережковский, например, сочинил гораздо более меня «любовных элегий», проникнутых искренним и довольно глупым пафосом, но все-таки эти элегии не дают ему права на титул признанного поэта и не могут свидетельствовать о том, что он «вкушает капли нектара», а скорее о том, что он, даже достигши зрелого возраста, все еще питается детской манной кашкой. Кто не сочинял в молодости «любовных элегий»? Для этого нужна только именно молодость, со свежестью и страстностью чувств, да некоторая способность к версификации, в которой, вероятно, мне не откажет г-н Мережковский, как и я ему не откажу в такой способности. Скажу даже больше, если бы я думал, что мои любовные элегии могли быть кому-нибудь нужны, я бы и теперь писал их сколько угодно и притом они были бы нисколько не хуже тех, какие я писал в молодости, нисколько не хуже тех, какие пишут в наши дни г.г. Мережковские, Минские, Андреевские, Фофановы и прочие стихотворцы, вкушающие манную кашку — то бишь — капли нектара. Нот. к., по моему глубокому убеждению, «любовные элегии», и мои, и прочих нынешних поэтов, никому, кроме разве кадетов и гимназистов, не нужны, то я и не пишу их.