Ренан (Страхов) — ДО

Ренанъ *).

) La réforme intellectuelle et morale. Paris. 1872.

Н. Страховъ. Борьба съ Западомъ въ нашей литературѣ. Книжка третья

С.-Петербургъ. Типографія бр. Пантелеевыхъ. Верейская, 16. 1887

Глaва I. Общій взглядъ на значеніе и дѣятельность Ренана. Книги о началѣ христіанства. — Усвоеніе Германскаго просвѣщенія. — Недостатокъ положительныхъ убѣжденій. — Уныніе. — Политиканы. — Скорбь о враждѣ Франціи и Германіи. — Зловѣщія предсказанія

Глава II. Сужденіе Ренана о революціи 1789 г. — Поклоненіе Революціи. — Разочарованіе. — Критика Революціи. — Неудавшійся опытъ. — Страхъ за будущее. — Искупленіе на Революцію. — Ложное понятіе о человѣческомъ обществѣ. — Понятіе о справедливости. — Зависть. — Всѣ не исполнали своихъ обязанностей. — Опасенія и надежды

Глава III. Сужденія Ренана о современномъ состояніи Франціи. — Нравственное паденіе. — Племена кельтическое и германское. — Французскій славянофилъ. — Упадокъ патріотизма. — Матеріальное благосостояніе. — Собственность. — Выборы. — Всеобщая подача голосовъ. — Отсутствіе нравственнаго взгляда на вопросы.

Глава IV. Средства, предложенныя Ренаномъ для спасенія Франціи. — Старый порядокъ и республика. — Невозможность республики. — Выгоды стараго порядка. — Историческое право и современная философія

Глава V. Сужденія Ренана о внутреннемъ состояніи Европы. — Контрастъ между Франціею и Германіею. — Вопросъ о будущей судьбѣ Германіи. — Наиболѣе вѣроятное будущее Франціи. — Отчаяніе. — Взглядъ на Россію

Глава VI. Значеніе франко-прусской войны и ея будущія послѣдствія. — Междоусобная война. — Опасность со стороны Россіи. — Принципъ народностей. — Настанетъ день славянскаго завоеванія. — Односторонность Ренана

ГЛАВА ПЕРВАЯ.

Общій взглядъ на значеніе и дѣятельность Ренана.

Книги о началѣ христіанства. — Усвоеніе германскаго просвѣщенія. — Недостатокъ положительныхъ убѣжденій. — Уныніе. — Политиканы. — Скорбь о враждѣ Франціи и Германіи. — Зловѣщія предсказанія.

Всѣ у насъ знаютъ Ренана, но едва-ли кто любитъ и хорошо понимаетъ. Причина заключается въ самомъ характерѣ его писаній, которыя, какъ говорится, никого не удовлетворяютъ, не попадаютъ въ тонъ ни одного изъ господствующихъ настроеній. Можетъ быть, онъ и вовсе не пріобрѣлъ-бы большой знаменитости, еслибы не произвелъ чрезвычайнаго скандала своими книгами о первыхъ временахъ христіанства («Жизнь Іисуса», «Апостолы», «Св. Павелъ»). Говоримъ прямо скандала, потому что, кажется, никакого другаго результата не получилось. Эти книги равно не угодили ни вѣрующимъ, ни невѣрующимъ, равно раздражили и тѣхъ, и другихъ.

Невѣрующихъ раздражало то великое уваженіе, которое Ренанъ питаетъ къ религіи; онъ ей приписываетъ величайшую, главнѣйшую роль въ развитіи человѣчества, а въ Іисусѣ Христѣ видитъ самаго совершеннаго представителя религіознаго чувства, какой только былъ на землѣ. Поэтому, вольнодумцы говорили, что книги Ренана всего пріятнѣе должны быть партіи клерикаловъ, что онѣ служатъ въ поддержанію религіозныхъ наклонностей.

Вѣрующіе оскорблены были еще болѣе, такъ какъ Ренанъ отвергаетъ религію въ ея настоящемъ, объективномъ смыслѣ, Онъ отвергаетъ чудеса, откровеніе, все сверхъ-естественное, говоритъ о Христѣ, какъ о простомъ человѣкѣ, и вообще признаетъ за религіею только субъективное значеніе, видитъ все ея содержаніе во внутреннемъ развитіи человѣческой души. Это взглядъ не новый, но въ первый разъ онъ приложенъ былъ въ христіанской вѣрѣ съ такою дерзостію, или лучше сказать, съ такимъ простодушіемъ и искренностію. Ренанъ заговорилъ о религіозныхъ предметахъ такимъ языкомъ, такимъ тономъ, который былъ болѣе невыносимъ для людей искренно вѣрующихъ, чѣмъ самыя рѣзкія насмѣшки и богохульства.

Для чего-же все это было сдѣлано? Зачѣмъ такъ наивно раздражилъ Ренанъ обѣ партіи? Новыхъ истинъ онъ не открылъ: его книги, съ высшей точки зрѣнія, совершенно неудовлетворительны, то-есть, онѣ явно не соотвѣтствуютъ важности предмета, не стоятъ на его высотѣ. Никто не скажетъ, что послѣ этихъ книгъ происхожденіе христіанства стало для насъ яснѣе; Ренанъ такъ мало обладаетъ поэтическою способностію, такъ слабо создаетъ образы лицъ. что ни Христосъ, ни апостолы не изображены у него, не говоримъ вполнѣ вѣрно и достойно самихъ лицъ (какое требованіе!), а даже въ какихъ нибудь опредѣленныхъ очеркахъ. На каждомъ шагу авторъ путаетъ читателя своими антитезами, оговорками, противорѣчіями и часто возбуждаетъ досаду и чувство неудовлетворенія не только въ предубѣжденномъ, но и въ безпристрастномъ человѣкѣ.

И такъ, не великая мысль, не проникновеніе въ духъ христіанства руководили Ренаномъ. Его возбуждало, какъ намъ кажется, именно то противорѣчіе, въ которомъ его взглядъ находился съ господствующими настроеніями. Долгими занятіями и размышленіями онъ усвоилъ себѣ лучшій цвѣтъ современнаго просвѣщенія; онъ не только ученый человѣкъ, но человѣкъ вполнѣ образованный, въ самомъ общемъ, въ европейскомъ смыслѣ этого слова. Французъ — онъ усвоилъ себѣ высшую культуру, германскую, развилъ въ себѣ всю тонкость философскаго пониманія, столь трудно доступную для французовъ. Понятно, что онъ счелъ своимъ долгомъ проповѣдывать во Франціи тѣ взгляды, тѣ убѣжденія, которыя у него при этомъ сложились. Съ увлеченіемъ, съ наивною искренностію онъ сталъ знакомить другихъ съ тѣми сокровищами, которыя самъ открылъ. Такимъ образомъ, какъ это не разъ уже бывало, французъ разсказалъ цѣлому свѣту то, что сдѣлано не имъ, что было выработано другими народами. Если-же изъ этого вышелъ скандалъ, если тутъ съ большою ясностію обнаружилось, что взглядъ современнаго просвѣщенія никого не удовлетворяетъ, приводитъ къ какой-то безвыходности, то вина здѣсь не Ренана, а общаго состоянія европейской мысли.

Вотъ въ какомъ отношеніи, намъ кажется, интересенъ Ренанъ для насъ, русскихъ. Его больше, чѣмъ кого-нибудь другаго, можно признать за полнаго представителя европейскаго просвѣщенія и на немъ изучать состояніе этого просвѣщенія. его духъ и результаты. велико и глубоко развитіе западной мысли; но, какъ мы видимъ на Ренанѣ, въ настоящее время эта мысль, постигая и объясняя прошлое, отрекается отъ всѣхъ началъ этого прошлаго, а новыхъ началъ не находитъ въ себѣ. Не коммунисты, не матеріалисты и позитивисты суть истинные представители современнаго просвѣщенія; это лишь уродства имъ порожденныя, имѣющія силу именно потому, что они столько-же исполнены метафизики, фанатизма, слѣпой вѣры, какъ и самыя древнія ученія. Просвѣщенный, умственно-развитый человѣкъ ясно видитъ противорѣчіе, которое заключается въ этихъ вольнодумствахъ, видитъ, что они опираются на нѣкоторой узкой вѣрѣ. Какъ онъ можетъ признать, что все существующее есть вещество? Или, что цѣпь человѣческой жизни есть матеріальное благосостояніе? Или, что философія есть одно изъ заблужденій человѣчества?

И потому, Ренанъ не отрицаетъ ни философіи, ни религіи, ни духовнаго міра; но онъ признаетъ ихъ такъ, что изъ этого признанія ничего не выходитъ, ни опредѣленной религіи, ни опредѣленной философіи, ни опредѣленнаго представленія о духовномъ мірѣ. Все опредѣленное отрицается. какъ частная, недостаточная форма, въ которой, подъ вліяніемъ мѣста и времени, отразилась общая основа. Зато разомъ и одинаково признаны всѣ религіи, всѣ философіи, всѣ историческія формы вѣрованій въ духовный міръ. прошедшее проясняется и получаетъ смыслъ. Всѣ явленія человѣческой исторіи получаютъ разумное истолкованіе, но только съ однимъ условіемъ, — чтобы у нихъ было отнято всякое объективное значеніе, чтобы они разсматривались только какъ происшествія души человѣческой. Вмѣстѣ съ тѣмъ, однако-же, отнимается всякая возможность вѣры въ то, что человѣку была или будетъ доступна объективная истина, обладаніе дѣйствительнымъ благомъ.

Изъ такого состоянія мысли выходитъ, что человѣкъ уважаетъ всякую вѣру, но самъ не имѣетъ никакой; преклоняется передъ всякимъ подвигомъ, совершеннымъ въ простотѣ сердечной, но самъ не можетъ чувствовать побужденій къ подвигамъ; восхваляетъ всѣ формы исторической жизни, но самъ не способенъ ни признать какія-нибудь изъ нихъ за настоящія, правильныя, ни создать или стремиться создать новую форму. Таково умственное состояніе Ренана, а въ немъ мы имѣемъ право видѣть примѣръ общаго состоянія европейскаго просвѣщенія. Все это просвѣщеніе нѣсколько завидуетъ прошлому и лишено всякой иниціативы для будущаго.

Политическія сочиненія Ренана въ этомъ смыслѣ имѣютъ тотъ-же характеръ, какъ и его изслѣдованія по исторіи религій. Онъ неизбѣжно явился консерваторомъ, но такимъ, который только ставитъ прошлое выше настоящаго, а никакъ не можетъ желать его возвращенія.

Послѣднія событія во Франціи такъ были поразительны, что мысль о глубокомъ упадкѣ нравственной и политической жизни въ этой странѣ сдѣлалась очень обыкновенною. Въ чемъ-же тутъ главное дѣло, въ чемъ именно состоитъ зло, разъѣдающее Францію? — вотъ предметъ послѣдняго сочиненія Ренана, и читатели, конечно, не откажутся послушать объ этомъ предметѣ такого тонкаго критика и мастерскаго историка. Мы извлечемъ изъ этой его книги существенныя мѣста, прибавимъ кое-что изъ другихъ его книгъ, и постараемся сдѣлать это съ нѣкоторымъ порядкомъ и связью. Начнемъ съ предисловія, такъ какъ предисловія у него вообще очень важны и содержательны.

«Главная часть этой книги состоитъ изъ размышленій, которыя мнѣ были внушены во время тѣхъ горестныхъ недѣль, когда истинному французу нельзя было ни о чемъ думать, кромѣ страданій своего отечества. Я не обманываю себя насчетъ вліянія, которое могутъ произнести эти страницы. Роль писателей, которымъ достался жребій горькихъ истинъ, мало отличается отъ судьбы того безумнаго, который бѣгалъ по стѣнамъ Іерусалима, обреченнаго истребленію, и кричалъ: „Голосъ Востока! голосъ Запада! голосъ четырехъ вѣтровъ! горе Іерусалиму и храму!“ Его никто не слушалъ, пока, наконецъ, пораженный камнемъ метательной машины, онъ не упалъ, воскликнувъ: „Горе мнѣ!“ Малое число лицъ, слѣдовавшихъ въ политикѣ тому пути, котораго я счелъ должнымъ держаться, не изъ интереса или честолюбія, но изъ простаго расположенія съ общему благу, побѣждены полнѣйшимъ образомъ въ гибельномъ кризисѣ, совершающемся передъ нашими глазами; но я считаю существеннымъ дѣломъ избѣжать упрека въ томъ, что не обратилъ на дѣла своего времени и своей страны того вниманія, къ какому обязанъ каждый гражданинъ. При томъ состояніи, къ которому пришли человѣческія общества, нельзя питать большаго уваженія къ тому, кто жадно искалъ-бы принять на себя часть отвѣтственности въ дѣлахъ своего времени и своей страны. Честолюбецъ на старый ладъ, находившій свое удовольствіе, свою честь и свои расчеты въ участіи въ правительствѣ, былъ-бы въ наши дни почти безсмыслицей; и еслибы, въ настоящую минуту, мы увидѣли молодаго человѣка вступающаго въ общественную жизнь съ тѣмъ нѣсколько суетномъ жаромъ, съ той сердечной теплотою и наивнымъ оптимизмомъ, которыми отличалась, напримѣръ, эпоха реставраціи, то мы не могли-бы воздержаться отъ улыбки и, не колеблясь, предсказали-бы ему жестокія разочарованія. Одно изъ самыхъ дурныхъ слѣдствій демократіи состоитъ въ-томъ, что общественное дѣло стало добычею особаго класса политикановъ, людей посредственныхъ и ревнивыхъ, естественнымъ образомъ мало уважаемыхъ толпою, которая видѣла, какъ ея сегодняшній уполномоченный вчера унижался передъ нею, и которая знаетъ, какимъ шарлатанствомъ были выманены ея голоса. Во всякомъ случаѣ, однако-же, прежде чѣмъ принять рѣшеніе, что мудрый долженъ заключиться въ чистое мышленіе, нужно быть вполнѣ увѣреннымъ, что истощены всѣ средства, могущія заставить людей внять голосу разума. Когда мы будемъ двадцать разъ побѣждены, когда двадцать разъ толпа предпочтетъ нашимъ указаніямъ декламаціи потворщиковъ или восторженныхъ. Когда будетъ вполнѣ доказано, что, предложивъ себя законнымъ порядкомъ, мы были отвергнуты, оттолкнуты, тогда мы будемъ имѣть право удалиться съ гордостію и спокойствіемъ, и громко провозгласить наше пораженіе. Никто не обязанъ имѣть успѣхъ, никто не обязанъ прибѣгать съ способамъ, которые позволяетъ себѣ вульгарное честолюбіе; но всякій обязанъ быть искреннимъ. Еслибы Тюрго прожилъ настолько, чтобы видѣть Революцію, почти онъ одинъ имѣлъ-бы право оставаться спокойнымъ, потому что онъ одинъ вѣрно указывалъ, что слѣдовало-бы сдѣлать для ея предупрежденія».

Вотъ благородныя и вмѣстѣ очень грустныя слова, показывающія, до какого унынія дошли французы. Такимъ печальнымъ тономъ не проповѣдуютъ обновленія и возрожденія; въ послѣдствіи мы увидимъ, въ чемъ состоитъ реформа, предлагаемая Ренаномъ Франціи: она основана не на ожиданіи лучшаго, а на стремленіи только какъ-нибудь спастисб отъ гибели.

«Съ глубокой скорбью», продолжаетъ Ренанъ, «я перепечаталъ здѣсь двѣ или три статьи, относящіяся къ войнѣ. Мечтою всей моей жизни было содѣйствовать, по мѣрѣ моихъ слабыхъ силъ, умственному, нравственному и политическому союзу Германіи и Франціи, союзу, который привлекъ-бы къ себѣ Англію и составилъ-бы силу, способную управлять міромъ, то-есть направлять его по пути либеральной цивилизаціи, въ равномъ удаленіи и отъ наивно-слѣпыхъ стремленій демократіи, и отъ ребяческихъ поползновеній возвратиться къ прошлому, которое не можетъ возродиться. Эта мечта, я долженъ сознаться, разрушена навсегда. Бездна раскрылась между Франціею и Германіею; ея не наполнятъ цѣлые вѣка. Насиліе, совершенное надъ Эльзасомъ и Лотарингіею, надолго останется зіяющею раною; мнимая гарантія мира, о которой мечтали журналисты и государственные люди Германіи, станетъ гарантіею войнъ безъ конца».

«Германія была моею учительницею; я сознавалъ, что ей я обязанъ тѣмъ, что во мнѣ есть лучшаго. Посудите-же, какъ я долженъ былъ страдать, когда увидѣлъ, что нація, наставлявшая меня въ идеализмѣ, насмѣялась надъ всякимъ идеаломъ, когда отечество Канта, Фихте, Гердера и Гёте, принялось гоняться лишь за цѣлями исключительнаго патріотизма, когда народъ, который я всегда выставлялъ передъ своими соотечественниками самымъ нравственнымъ и самымъ образованнымъ, явился передъ нами въ видѣ солдатъ, ничѣмъ не отличающихся отъ служакъ всѣхъ временъ, злыхъ, ворующихъ, пьяницъ, развращенныхъ, грабящихъ, какъ во время Валленштейна, когда, наконецъ, благородная мятежница 1813 года, нація, поднявшая Европу во имя великодушія, открыто отвергла въ политикѣ всякое соображеніе великодушія, постановила принципомъ, что долгъ народа — быть положительнымъ, эгоистичнымъ, стала позорить какъ преступленіе — трогательное безуміе бѣдной націи, обманутой судьбою и своими государями, націи поверхностной, лишенной политическаго смысла, — я этого не скрываю, — но виновной единственно въ томъ, что она безразсудно сдѣлала опытъ (именно — всеобщей подачи голосовъ), изъ котораго никакой народъ не выйдетъ счастливѣе, чѣмъ она. Когда Германія стала представлять міру обязанность — смѣшнымъ дѣломъ, борьбу за отечество — преступленіемъ, — какое разочарованіе для тѣхъ, кто думалъ видѣть въ нѣмецкой культурѣ будущность общей цивилизаціи! То, что мы любили въ Германіи, ея ширина взгляда, ея высокое понятіе о разумѣ и человѣчествѣ, — уже болѣе не существуетъ. Германія стала лишь націею; въ настоящую минуту, она сильнѣйшая изъ всѣхъ націй; но извѣстно, какъ не долги бываютъ эти гегемоніи, и что онѣ оставляютъ послѣ себя. Нація, ограничивающаяся однимъ лишь соображеніемъ своего интереса, уже теряетъ общую роль. Всякая страна пріобрѣтаетъ господство лишь общими сторонами своего генія: патріотизмъ противоположенъ нравственному и философскому вліянію».

«Никто болѣе моего не отдавалъ всегда справедливости великимъ качествамъ нѣмецкаго племени, той серіозности, той учености, тому прилежанію, которыми почти замѣняется геній и которыя имѣютъ въ тысячу разъ больше значенія, чѣмъ талантъ, тому чувству «долга, которое я далеко предпочитаю побужденіямъ тщеславія и чести, составляющимъ нашу силу и нашу слабость. Но Германія не можетъ взять на себя все дѣло человѣчества. Германія не дѣлаетъ безкорыстныхъ дѣлъ для остальнаго міра. Очень благороденъ нѣмецкій либерализмъ, ставящій себѣ цѣлью не столько равенство классовъ, сколько культуру и возвышеніе природы человѣка вообще; но права человѣка тоже чего-нибудь стоятъ; а наша философія XVIII вѣка, наша революція положила имъ основаніе. Лютеровская реформа была сдѣлана только для германскихъ странъ; Германія никогда не имѣла чего-либо вполнѣ подобнаго нашимъ рыцарскимъ привязанностямъ въ Польшѣ, въ Италіи. Нѣмецкая натура, впрочемъ, содержитъ, повидимому, два противоположные полюса: нѣмца кроткаго, послушнаго, почтительнаго, самоотрекающагося; и нѣмца не признающаго ничего, кромѣ силы, — повелителя, дающаго неумолимые и строгіе приказы, однимъ словомъ, древняго желѣзнаго человѣка; jura negat sibi nata. Можно сказать, что въ мірѣ нѣтъ ничего лучше нравственнаго нѣмца, и ничего злѣе нѣмца деморализованнаго. Если массы у насъ менѣе способны въ дисциплинѣ, чѣмъ въ Германіи, то средніе классы менѣе способны къ дурному; скажемъ къ чести Франціи, что, въ теченіе всей послѣдней войны, почти невозможно было найти француза, который могъ-бы порядочно исполнять роль шпіона: ложь, низкое плутовство намъ слишкомъ противны».

«Великое превосходство Германіи заключается въ умственной области; но и тутъ, пусть она не воображаетъ, что обладаетъ всѣмъ. Такта, прелести у нея не достаетъ. Много нужно работать Германіи, чтобы имѣть общество, подобное французскому обществу XVII и XVIII вѣка, мужчинъ, подобныхъ Ли-Рошфуко, Сенъ-Симону, Сентъ-Эвремону, женщинъ подобныхъ г-жѣ де-Севинье, де-ли-Вальеръ, Нинонѣ де-Ланкло. Даже въ наши дни, развѣ есть въ Германіи поэтъ, подобный Виктору Гюго, прозаикъ, подобный Занду, критикъ, подобный Сентъ-Бёву, фантазія, равная фантазіи Мишле, философскій характеръ, равный Литтре? Пусть отвѣтятъ на эти вопросы знатоки другихъ націй. Мы протестуемъ лишь противъ несправедливости сужденій тѣхъ, которые составляютъ мнѣніе о современной Франціи только по ея низшей печати, по ея мелкой литературѣ, по тѣмъ негоднымъ маленькимъ театрамъ, которыхъ глупое остроуміе, столь мало французское, сколько это возможно, есть дѣло иностранцевъ и отчасти нѣмцевъ. Еслибы мы стали судить о Германіи по ея журналамъ низкаго разбора, то мы судили-бы о ней тоже несправедливо. Какое удовольствіе могутъ находить люди въ томъ, что такимъ образомъ питаютъ себя ложными идеями, сужденіями, проникнутыми ненавистью и пристрастіемъ? Чтобы ни говорили, міръ безъ Франціи будетъ также не полонъ, какъ былъ-бы онъ не полонъ, если-бы Франція была цѣлымъ міромъ; блюдо изъ одной соли никуда не годится, но блюдо безъ соли очень безвкусно. Цѣль человѣчества выше, чѣмъ торжество того или другаго племени; всѣ племена содѣйствуютъ ей; у всѣхъ есть миссія, которую они по своему должны исполнить».

«О, пусть образуется, наконецъ, союзъ искреннихъ людей всякаго племени, всякаго языка и всякаго народа, умѣющихъ сознавать и ставить выше этихъ пламенныхъ раздоровъ эмпирей чистыхъ идей, небо, въ которомъ нѣтъ ни грека, ни варвара, ни германца, ни латинца! Когда уговаривали Гёте писать стихи противъ Франціи: «Какъ вы хотите, отвѣчалъ онъ, чтобы я „проповѣдывалъ ненависть, тогда какъ я не чувствую ея въ своемъ сердцѣ?“ Таковъ долженъ быть и нашъ отвѣтъ, когда намъ предложатъ чернить Германію. Будемъ неумолимо справедливы и холодны. Франція насъ не послушала, когда мы заклинали ее не бороться противъ неизбѣжнаго; Германія осмѣяла насъ, когда мы склоняли ее къ умѣренности въ побѣдѣ. Съумѣемъ же ждать. Законы исторіи суть правосудіе Божіе. Въ книгѣ Іова, Богъ, чтобы показать, что Онъ могущь, сокрушаетъ торжествующаго и возвышаетъ униженнаго. Философія исторіи согласна въ этомъ отношеніи съ древнею поэмою. У всякаго человѣческаго созданія есть свой червь, который его точитъ; пораженіе есть искупленіе прошлой славы и часто ручательство побѣды въ будущемъ. Греція, Іудея заплатили своимъ національнымъ существованіемъ за свою исключительную судьбу и за несравненную честь, что создали наставленія для цѣлаго человѣчества. Италія двумя вѣками ничтожества искупила славу, что основала въ средніе вѣка гражданскую жизнь и произвела Возрожденіе; въ XIX столѣтіи эта двойная слава была ея главнымъ правомъ на новую жизнь. Германія искупила долгимъ политическимъ упадкомъ славу, что произвела Реформацію; теперь она собираетъ доходъ, принесенный Реформаціею. Франція въ настоящее время искупаетъ Революцію; быть можетъ, она пожнетъ когда-нибудь ея плоды въ признательной памяти освобожденныхъ народовъ».

«Утѣшеніе побѣжденныхъ! — скажутъ на это, — тщетная пища, которую люди предлагаютъ сами себѣ, чтобы усладить настоящее несчастіе мечтами о будущемъ. Пусть такъ; но нужно признаться также, что никогда утѣшенія не были болѣе основательны. Надежды, опирающіяся на непостоянство счастія, ни разу не измѣняли съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ человѣчество. Nil permanet sub sole, сказалъ Экклезіастъ. Исторія пойдетъ своимъ путемъ, сегодняшніе побѣдители завтра станутъ побѣжденными. Радостна или горестна эта истина — не въ томъ дѣло; это истина, которая пребудетъ всегда справедливою».

«„О міръ, какъ ты золъ и превратенъ!“ восклицаетъ величайшій изъ персидскихъ поэтовъ. „Что ты воздвигъ, то ты самъ же разрушаешь. Посмотри, что стало съ Феридуномъ, героемъ, отнявшимъ царство у стараго Зогака. Онъ царствовалъ въ продолженіе пяти вѣковъ; наконецъ онъ умеръ. Онъ умеръ. какъ мы всѣ умремъ, все равно, были-ли мы пастухомъ, были-ли мы стадомъ“».

Тутъ обрисовывается весь Ренанъ, съ его германскимъ образованіемъ, съ его политическими взглядами и литературными цѣлями, съ его полурелигіознымъ настроеніемъ и даже съ мечтами о томъ эмпиреѣ чистыхъ идей, въ которомъ онъ думаетъ найти замѣну религіи. Мы остановимся подробнѣе на нѣкоторыхъ пунктахъ, здѣсь затронутыхъ, и предложимъ читателямъ сужденія Ренана: 1) о революціи 1789 года, 2) о современномъ состояніи Франціи въ политическомъ и нравственномъ отношеніяхъ, 3) о значеніи войны 1870 года. Обо всемъ этомъ Ренанъ высказываетъ горькія истины; онъ находитъ въ Революціи, кромѣ блага, существенное зло; этому злу и его развитію приписываетъ современный упадокъ Франціи; въ войнѣ же между Франціею и Германіею онъ видитъ нѣкоторое бѣдствіе не для одной Франціи, а для всей Европы, для европейской цивилизаціи.

ГЛАВА ВТОРАЯ.

Сужденія Ренана о революціи 1789 года.

Поклоненіе Революціи. — Разочарованіе. — Критика Революціи. — Неудавшійся опытъ. — Страхъ за будущее. — Искупленіе за Революцію. — Ложное понятіе о человѣческомъ обществѣ. — Матеріализмъ въ политикѣ. — Понятіе о справедливости. — Зависть. — Всѣ не исполнили своихъ обязанностей. — Опасенія и надежды.

Французская революція 1789 года, которая, какъ событіе въ своемъ родѣ единственное, какъ революція по преимуществу, обыкновенно называется просто Революціею, — есть предметъ великаго уваженія не только для французовъ, но и для всего образованнаго міра. Съ нея начинается новый періодъ европейской исторіи, и въ самомъ дѣлѣ, противники Революціи не могутъ указать въ современной исторіи никакого другаго начала, которое имѣло-бы, или могло-бы надѣяться получить въ будущемъ, силу, равную силѣ движенія, начатаго въ 1789, Съ Революціи началось повсемѣстное стремленіе къ политической свободѣ, къ расширенію политическихъ правъ, и утвердилось нѣкоторое право на революцію, право народа самому измѣнять свое государственное устройство. Народъ имѣетъ право на это, потому что можетъ это сдѣлать, можетъ совершить этотъ переворотъ, не только не подвергая себя смертельной опасности, а съ блескомъ и славою, какъ это доказали французы.

Понятно, что пониманіе и оцѣнка событія, имѣющаго такое значеніе, подверглись обыкновенной судьбѣ. Уваженіе въ Революціи обратилось въ поклоненіе, въ догматъ вѣры; ея дѣятели стали героями недосягаемой силы и величія; всѣ ея пріемы и подробности сдѣлались предметомъ подражанія, а малѣйшее сомнѣніе въ томъ, что она есть великій и благодѣтельный шагъ въ прогрессѣ человѣчества, считалось неразуміемъ и кощунствомъ. Создалось множество миѳовъ и предразсудковъ въ пользу Революціи, которые укоренились въ общественномъ мнѣніи и составили почти неодолимое препятствіе для правильнаго пониманія этого событія.

Противники Революціи, которыхъ было не мало, казалось-бы могли противодѣйствовать этому извращенію истиннаго смысла дѣла. Но, такъ какъ они сами были пристрастны. такъ какъ ихъ сужденія были подсказываемы преданностію началамъ. противоположнымъ духу Революціи, то изъ этой борьбы мнѣній истина выяснялась слабо, а выходило, какъ обыкновенно бываетъ, только большее ожесточеніе борющихся сторонъ.

Поэтому, чрезвычайно интересны и поучительны тѣ случаи, когда Революцію критикуютъ не ея исконные противники, а бывшіе приверженцы. Дошло дѣло до того, что, наконецъ, въ силу уроковъ исторіи, постепеннаго обнаруженія свойствъ революціоннаго движенія, люди начали разочаровываться въ Революціи. Такіе разочарованные судятъ о Революціи не съ постороннихъ ей точекъ зрѣнія, — а исходя изъ самыхъ ея началъ и показывая, что развитіе этихъ началъ приводитъ къ бѣдствіямъ и нелѣпостямъ. Не можетъ быть критики лучше той, которая исходитъ изъ самаго предмета.

Для насъ, русскихъ, со стороны смотрящихъ на Западъ, голоса этихъ разочарованныхъ должны имѣть большое значеніе. Самая опасная и самая легкая ошибка, въ которую мы впадаемъ, есть преувеличеніе авторитета Запада. Кто любитъ истину и желаетъ имѣть самостоятельное сужденіе о вещахъ (а вѣдь только такое сужденіе и заслуживаетъ имени сужденія), тотъ именно здѣсь долженъ напрячь всѣ силы своего ума, долженъ принимать всевозможныя предосторожности. Странны тѣ русскіе, которые вѣчно толкуютъ о свободѣ мнѣній, о низверженіи авторитетовъ, о самодѣятельности мысли, о томъ, что ничего не нужно принимать на вѣру, все нужно изслѣдовать и подвергать критикѣ, и которые въ то-же время считаютъ подчиненіе Россіи авторитету Европы наилучшимъ путемъ для нашего развитія, единственнымъ нашимъ спасеніемъ ото всѣхъ золъ. Во сколько разъ справедливѣе тѣ, которые говорятъ, что ничего отъ насъ хорошаго не будетъ, пока мы не станемъ жить своимъ умомъ?

И такъ, не безполезно прислушиваться въ голосамъ тѣхъ европейскихъ людей, которые, такъ или иначе, пришли въ положеніе, требующееся для правильной критики, которые освободились отъ увлеченій своего вѣка, отъ предразсудковъ своей страны, и судятъ не какъ члены извѣстной партіи, не какъ приверженцы извѣстнаго движенія, а какъ зрители, поднявшіеся на болѣе высокую точку зрѣнія, способные и къ безпристрастію, и въ пониманію.

Въ настоящемъ случаѣ, Ренанъ, писатель обладающій несравненной искренностію и прямодушіемъ, для насъ очень поучителенъ. Онъ принадлежитъ въ разочарованнымъ въ Революціи и знаетъ ея духъ не по наслышкѣ или подражанію, а потому, что носилъ его въ себѣ въ его дѣйствительномъ видѣ; онъ отказался отъ него въ силу развитія той жизни, которая была создана этимъ духомъ, и которою жилъ самъ Ренанъ.

Въ первый разъ онъ объявилъ себя противникомъ Революціи въ 1859 году, въ предисловіи съ своей книгѣ Essais de morale et de critique. Объ одной статьѣ этой книги (статья объ Тости), Ренанъ говоритъ здѣсь слѣдующее:

«Она написана раньше того времени, когда установилась моя нынѣшняя манера писанія и когда опредѣлились мои взгляды на новѣйшую исторію. Въ ту минуту, когда писалась статья (начало 1851 года), я еще питалъ, относительно Революціи и произшедшей отъ нея формы общества, обыкновенные во Франціи предразсудки, которымъ суждено было поколебаться только вслѣдствіе жестокихъ уроковъ. Я считалъ Революцію синонимомъ либерализма. а такъ какъ это слово (либерализмъ) представляетъ для меня довольно хорошо высшую формулу развитія человѣчества, то фактъ, которымъ, по ученію ошибочной философіи исторіи, знаменуется пришествіе въ міръ либерализма, являлся мнѣ въ нѣкоторомъ смыслѣ священнымъ. Я не видѣлъ еще скрытой язвы въ той общественной системѣ, которая была создана французскимъ умомъ; я не замѣчалъ, что при своей насильственности, при своемъ кодексѣ, основанномъ на чисто матеріалистическомъ понятіи о собственности, при своемъ презрѣніи къ личнымъ правамъ, при своей манерѣ принимать въ разсчетъ лишь недѣлимое и видѣть въ недѣлимомъ только пожизненное существо, не имѣющее нравственныхъ связей. — Революція заключала въ себѣ зародышъ разрушенія. который долженъ былъ вскорѣ принести къ господству посредственности и слабости, къ угасанію всякой великой иниціативы, къ наружному благосостоянію, условія котораго взаимно разрушаютъ другъ друга. Конечно, если-бы было доказано, что черезъ двѣсти лѣтъ просвѣщенные люди будутъ смотрѣть на 1789 годъ. какъ «на окончательное основаніе въ мірѣ политической, религіозной и гражданской свободы, какъ на начало болѣе высокаго фазиса въ развитіи ума человѣческаго, болѣе чистыхъ религіозныхъ идей, лучшей, болѣе благородной и свѣтоносной эры, то всякій, страстно любящій красоту и благо, долженъ былъ-бы считать 1789 годъ за точку отправленія своей вѣры и своихъ надеждъ. Но, если принципы 1789 года имѣютъ то значеніе, въ какомъ ихъ такъ часто принимали, если въ нихъ заключается. какъ слѣдствіе, пониженіе интересовъ ума и либеральной культуры. если они должны привести къ деспотизму матеріальныхъ интересовъ, и, подъ предлогомъ равенства, къ угнетенію всѣхъ, то, рискуя вызвать проклятія непросвѣщеннаго либерализма, слѣдуетъ, отдавая честь чувствамъ, воодушевлявшимъ виновниковъ этого необыкновеннаго движенія, сдѣлать то, что сдѣлали-бы они сами, — отвергнуть выводы, которыхъ они не желали и не предвидѣли. Въ высшей степени важно, чтобы фанатическая привязанность къ воспоминаніямъ извѣстной эпохи не была препятствіемъ существенному дѣлу нашего времени, — основанію свободы посредствомъ возрожденія индивидуальной совѣсти. Если 89 годъ есть помѣха для этого, откажемся отъ 89 года. Ничего не можетъ быть пагубнѣе для націи, какъ этотъ фанатизмъ, заставляющій ее полагать свое самолюбіе въ защитѣ извѣстныхъ словъ, прикрываясь которыми ее можно вести до послѣднихъ предѣловъ рабства и униженія».

«Я знаю, что многимъ подобныя опасенія относительно будущаго покажутся анахронизмомъ, что въ нихъ увидятъ слѣдствіе той меланхоліи, въ которой, какъ я слышалъ, меня упрекали нѣкоторыя лица, снисходительныя съ настоящему столько-же, какъ и оно съ нимъ снисходительно. Но у каждаго свой характеръ; хотя иногда я готовъ былъ завидовать настроенію этихъ счастливыхъ натуръ, всегда и легко удовлетворяющихся, признаюсь, что, поразмысливши, я начинаю гордиться своимъ пессимизмомъ, и что, если-бы я почувствовалъ, что онъ смягчается, тогда какъ вѣсъ остается тотъ-же, я — сталъ-бы тщательно отыскивать, какая струна ослабѣла въ моемъ сердцѣ. Можетъ быть, эта суровость когда-нибудь утратитъ свою силу; способствовать такой перемѣнѣ всего больше могло-бы, конечно, то, если-бы лица, оптимизмъ которыхъ я не нахожу справедливымъ, не подвергаясь меланхоліи (которая, я полагаю, вовсе не въ ихъ характерѣ), дошли, наконецъ, до пониманія, что то, въ чемъ состоитъ радость однихъ, не составляетъ счастія всѣхъ». (Essais Je Morale et de Critique. Préf. p. IX—XII).

Не смотря на важность предмета, котораго касаются эти мысли, Ренанъ не развивалъ ихъ подробно, и только въ послѣднее время рѣшился вполнѣ изложить то, что онъ называетъ своею философіею современной исторіи. Въ 1868 году, въ предисловіи къ книгѣ Questions contemporaines, онъ сказалъ о революціи опять лишь нѣсколько словъ, до такой степени однако-же значительныхъ, что Герценъ обратилъ на нихъ вниманіе, какъ на признавъ пробуждающагося сознанія истиннаго положенія дѣлъ. Вотъ эти слова:

«Во всемъ великая, а въ иныхъ отношеніяхъ возвышенная, Революція есть опытъ, дѣлающій безмѣрную, честь народу, который осмѣлился его сдѣлать, но это Опытъ неудавшійся. Сохранивъ лишь одно неравенство, неравенство имущества; оставивъ на ногахъ лишь одного гиганта, государство, и тысячи пигмеевъ; создавъ могущественный центръ, Парижъ, посреди умственной пустыни, провинціи; превративъ общественныя службы въ администраціи; остановивъ развитіе колоній и закрывъ, такимъ образомъ, единственный исходъ, которымъ современныя государства могутъ уйти отъ задачъ соціализма, Революція создала націю, будущее которой мало надежно, націю, гдѣ одно богатство имѣетъ цѣну, гдѣ благородство можетъ только больше и больше падать. Кодексъ законовъ, который, повидимому, написанъ для идеальнаго гражданина, родящагося найденышемъ и умирающаго холостякомъ; кодексъ, дѣлающій все пожизненнымъ; по которому дѣти составляютъ неудобство для отца; гдѣ запрещено всякое собирательное и постоянное дѣло; по которому нравственныя единицы, то есть истинныя единицы, разрушаются при каждой смерти; по которому осмотрительный человѣкъ дѣлается эгоистомъ, старающимся имѣть какъ можно меньше обязанностей; по которому мужчина и женщина выпускаются на арену жизни при одинаковыхъ условіяхъ; по которому собственность разумѣется не какъ вещь нравственная, а какъ эквивалентъ пользованія, всегда оцѣнимаго на деньги, — такой кодексъ говорю я, можетъ породить только слабость и мелкость. Часто у насъ удивляются силѣ. которою обладаетъ въ провинціи духовенство, епископство. Это очень просто; Революція все раздробила; она разрушила всѣ корпораціи, кромѣ церкви; одно духовенство осталось организованнымъ внѣ государства. Какъ города, во время разрушенія римской имперіи, выбирали представителями своихъ епископовъ, такъ епископъ скоро въ провинціи будетъ одинъ на ногахъ среди потерявшаго всякія скрѣпы общества. Съ своимъ узкимъ пониманіемъ семьи и собственности, люди, которые такъ плачевно ликвидировали банкротство Революціи въ послѣдніе годы XVIII столѣтія, приготовили намъ міръ пигмеевъ и мятежниковъ. Нельзя безнаказанно оставаться безъ философіи, безъ науки, безъ религіи. Какимъ образомъ юристы, какъ-бы искусны они ни были, какимъ образомъ посредственные политическіе люди, спасшіеся, по своей трусости, отъ убійствъ террора, какимъ образомъ люди, лишенные высокой культуры, какъ большая часть тѣхъ, кто стоялъ во главѣ Франціи въ эти рѣшительные годы, могли-бы разрѣшить задачу, которая не по силамъ никакому генію: создать искусственно атмосферу, въ которой общество можетъ жить и приносить свои плоды?» (Quest. cont. p. II—V).

Въ концѣ предисловія, обращаясь опять къ общему состоянію Франціи. Ренанъ выражаетъ большой страхъ за будущее, страхъ понятный послѣ того, что имъ сказано о Революціи, и, къ несчастію, вполнѣ оправдавшійся недавними событіями.

«Революція привела Францію въ состояніе героическаго кризиса. которое иногда ставитъ ее ниже всѣхъ и лишаетъ ее преимуществъ благоразумныхъ людей, но которое въ тоже время кладетъ на чело ея печать таинственнаго предназначенія. Я не хотѣлъ-бы, чтобы была прекращена эта божественная лихорадка. Но нужно остерегаться, чтобы въ одинъ изъ припадковъ не умеръ нашъ больной».

«Раздѣленная на четыре партіи, изъ которыхъ три всегда враждебны господствующей, Франція въ дѣйствительности всегда располагаетъ только четвертью своихъ силъ; между тѣмъ, есть постоянные интересы, которые стоятъ выше перемѣны династій и которые никогда не должны терпѣть ущерба. Честный человѣкъ, который желалъ-бы служить лишь безспорному правительству и такому, въ образованіи котораго онъ самъ не участвовалъ. принужденъ держаться въ сторонѣ. Всякое правительство можетъ стать благодѣтельнымъ только лѣтъ черезъ десять или пятнадцать. До тѣхъ поръ, оно принадлежитъ не честнымъ и полезнымъ гражданамъ, а тѣмъ, которые его основали или быстро приняли. Революціи унижаютъ тѣхъ, которые ими пользуются и которые всегда остаются въ подозрѣніи, что они ихъ вызвали; онѣ разъединяютъ, уничтожаютъ, сбиваютъ съ толку тѣхъ, кто имъ противится. Роковой ложный кругъ, не оставляющій людямъ выбора между тягостными перемѣнами, приводящій постепенно къ совершенному пониженію характеровъ, и къ черствости, дѣлающей васъ, противъ вашей воли, враждебнымъ общественному дѣлу! Страшный урокъ для народовъ, которые будучи неспособны къ республиканскому правленію, разрушаютъ династію. данную имъ вѣками! Если такъ все пойдетъ, то не далеко время, когда смерть каждаго государя будетъ сигналомъ гражданской войны, когда власть будетъ наградою того, кто всѣхъ смѣлѣе, когда нація раздѣлится на двѣ части, одну, состоящую изъ интригановъ всякаго рода, живущую революціями и реставраціями, другую, состоящую изъ честныхъ людей, которые поставятъ себѣ безъусловнымъ правиломъ не участвовать въ перемѣнахъ правительства, и будутъ, сидя дома, угрюмо ожидать приговора судьбы. Но такое состояніе вещей будетъ еще раемъ въ сравненіи съ тѣмъ, что будетъ потомъ. Сперва благородные, потомъ слабые, наконецъ презираемые, честные люди понемногу выведутся, и черезъ сто лѣтъ останутся только смѣлые искатели приключеній, которые будутъ вести между собою игру въ гражданскія войны, да чернь, чтобы рукоплескать побѣдителю дня. Сцены, которыми сопровождались перемѣны царствованія въ римской имперіи І-го и II-го вѣка, повторятся. Въ то утро, когда станетъ извѣстно, что, цѣною смерти и изгнанія нѣсколькихъ сотъ важныхъ людей, смѣлый переворотъ даруетъ миръ на будущее время. мирные люди будутъ радоваться. Человѣкъ, покрытый кровью, вѣроломствами и преступленіями, который успѣетъ побѣдить своихъ соперниковъ, будетъ провозглашенъ спасителемъ отечества. Двѣ силы, давленіе иноземцевъ, которые не потерпятъ, чтобы какая-нибудь нація слишкомъ далеко отступила отъ общаго порядка Европы, и нравственный авторитетъ епископовъ, опирающихся на католическую партію, — однѣ эти силы будутъ въ состояніи создать балластъ въ этомъ носящемся по вѣтру кораблѣ. Конечно, эти два вмѣшательства не будутъ безкорыстныя вмѣшательства. Въ роковомъ кругу революцій бездна призываетъ бездну. Есть примѣры націй, которыя входили въ этотъ Дантовъ адъ и возвратились изъ него. Но что сказать о націи, которая, разъ вышедши изъ него, снова погружается въ него дважды, трижды?» (Ibid p. XXVIII— XXXI).