Эмилия в Англии (Мередит) — ДО

ЭМИЛІЯ ВЪ АНГЛІИ

РОМАНЪ

ДЖОРЖА МЕРЕДИѲА

ПЕРЕВОДЪ СЪ АНГЛІЙСКАГО

САНКТПЕТЕРБУРГЪ

ВЪ ТИПОГРАФІИ КАРЛА ВУЛЬфА.

1865

ГЛАВА I.

ПОЛЮСЫ. ПРЕЛЮДІЯ.

Намъ предстоитъ познакомиться съ нѣкоторыми молоденькими барышнями, извѣстными у нынѣшняго англійскаго поколѣнія подъ названіемъ — серьезныхъ; время нашего знакомства приближается къ маю. Брукфильдскимъ барышнямъ, Арабеллѣ, Корнеліи и Адели Полюсамъ, дочерямъ находившагося въ цвѣтущемъ состояніи негоціанта изъ лондонскаго Сити, разсказывали странную вещь; будто бы въ сосѣдней сосновой рощѣ по вечерамъ слышался голосъ, до такой степени удивительный по своимъ очаровательнымъ и богатымъ тонамъ, что для разсѣянія неправильныхъ и ложныхъ толкованій относительно его требовался единственно ихъ здравый разсудокъ. Адель сама была главной свидѣтельницей неземныхъ звуковъ этого голоса, и свидѣтельство ея подтверждалось Эдуардомъ Боксли, слухъ котораго тоже наслаждался его плѣнительностью, хотя и не въ одну и ту же ночь, судя по публичному заявленію молодыми людьми дней, въ которые они слышали пѣніе. Тотъ и другая положительно утверждали, что голосъ этотъ принадлежалъ или оперной пѣвицѣ, или неземному духу. Брукфильдскія лэди, отрицая такое показаніе, полагали, что это былъ въ своемъ родѣ сюрпризъ, устроенный для ихъ развлеченія новѣйшею знаменитостью въ ихъ кружкѣ, мистеромъ Перикломъ, компаньономъ ихъ отца въ торговыхъ дѣлахъ, — мистеромъ Перикломъ, грекомъ, который милліоны денегъ считалъ прахомъ въ сравненіи съ человѣческимъ голосомъ. Подкрѣпляемый такимъ тонкимъ предположеніемъ, здравый смыслъ нашихъ барышенъ съ пренебреженіемъ устранялъ всякую идею о неземномъ свойствѣ звуковъ, раздающихся по вечерамъ въ девятнадцатомъ столѣтіи и въ шестнадцати миляхъ отъ лондонскаго Сити — какъ бы звуки ни были божественны. Онѣ соглашались, что мистеръ Периклъ нанялъ какую нибудь очаровательную пѣвицу, чтобы за влечь ихъ въ сосновую рощу и привести въ восторгъ и изумленіе. По ихъ словамъ, такого сюрприза должно было ожидать отъ его широкой натуры. Тинлеи, изъ Блоксхольма, боготворили его за его богатство; брукфильдскія лэди увѣряли своихъ друзей, что его наклонность наживать деньги искупалась въ ихъ глазахъ его приверженностью къ музыкѣ. Музыка въ это время пользовалась въ Брукфильдѣ особеннымъ покровительствомъ. Брукфильдскія лэди (надо замѣтить, что онѣ не принадлежали къ разряду тѣхъ жалкихъ женщинъ, которыя восхищаются какимъ нибудь предметомъ только по его отвлеченному достоинству) — опредѣляли и взвѣшивали достоинства общества съ помощію искусствъ. Съ этой похвальной цѣлью много жертвъ приносилось и Эвтерпѣ. Какъ обыкновенныя дочери обыкновеннаго негоціанта, онѣ принуждены были дѣлать свой домъ не просто привлекательнымъ, но заманчивымъ и обольстительнымъ; девизъ этотъ, при ихъ любви къ музыкѣ, казался чрезвычайно пріятнымъ. Между тѣмъ блоксхольмскіе Тинлеи держались танцевъ и положительно вытѣснили мистера Перикла изъ своихъ собраній. Мистеръ Периклъ сказалъ однажды: — если онѣ будутъ продолжать «въ этомъ родѣ», то я буду очень доволенъ. — Онъ представлялъ ихъ треугольниками, которые изгибались другъ передъ другомъ. Тинлеи, однакоже, вовсе не продолжали «въ этомъ родѣ» и вслѣдствіе того были названы Аделью «балетными танцовщицами»; впрочемъ такую колкую насмѣшку другія сестрицы поддерживали только одинъ день, и никакъ не больше. Тинлеи соперничали съ ними на эпитетахъ, и всякая острота подобнаго рода омрачала для сестеръ соціальную вершину, на достиженіе которой онѣ разсчитывали.

Что Тинлеи дѣйствительно были ихъ соперницами, онѣ сами сознавались, допуская въ нихъ это презрѣнное свойство. Тинлеи пускали въ нихъ страшную стрѣлу, которой въ сущности не стоило бы страшиться, но которая поражала слабую сторону; это былъ выстрѣлъ, производившій взрывъ въ пороховомъ погребѣ; на нѣкоторое время онъ совершенно опрокидывалъ ихъ политику, заставляя ихъ дѣйствовать, какъ дѣйствуютъ простыя молоденькія барышни, заставляя сильнѣе ощущать подобныя вещи и мстить за нихъ. Брукфильдскія барышни допустили сдѣлаться извѣстнымъ, что въ домашнемъ быту они были не просто Полюсы, но одна обыкновеннымъ Полюсомъ, другая Полярнымъ, а третья Сѣвернымъ. Полюсъ, Полярный Полюсъ и Сѣверный служили опредѣленіемъ трехъ оттѣнковъ той отдаленности, которую барышни могли сообщать своимъ поклонамъ: это была форма привѣтствія, которую онѣ съ особеннымъ наслажденіемъ считали своею собственностью, — былъ методъ, изобрѣтенный ими для того, чтобъ избѣгать докучливости внѣшняго свѣта и держать въ почтительномъ отдаленіи всѣхъ незнакомыхъ, пока они не окажутся достойными приближенія. Этому методу въ смягченной формѣ подчинялись иногда даже друзья. Арабелла, старшая, и Адель, младшая, отъ времени до времени мѣнялись своими полюсами, — но Корнелія никому не уступала полюса сѣвернаго. Она была красивѣйшею изъ трехъ; имѣла благородную осанку, — глаза ея не лишены были нѣжности, когда она сбрасывала съ себя вооруженіе. Передъ несчастными чужими, она, въ своихъ воинственныхъ доспѣхахъ, была настоящій Бритомартъ. Ей кланялись какъ ледяной скалѣ, которая отвѣчала съ оледеняющимъ равнодушіемъ плавающаго колосса, когда зимнее солнышко выбрасываетъ изъ своего арктическаго сакъ-вояжа весьма слабые лучи. Такое подобіе должно принять во всей его силѣ, потому что всякое другое не выразитъ того пренебреженія къ людямъ, которое обнаруживала эта миловидная, церемонная лэди; сердце ея требовало, чтобы въ особѣ ея мужа соединялся лордъ, философъ и христіанинъ, — ко всему этому онъ долженъ быть членомъ парламента. Отсюда происходитъ ея суровость къ обыкновеннымъ людямъ.

Когда брукфильдскія лэди услышали, что Полюсъ, Полярный и Сѣверный полюсъ, великолѣпныя изображенія ихъ самихъ, были переименованы Тинлеями въ Поль (колъ), Полони (жердь) и Мэйполь (вѣха), онѣ конечно хохотали надъ этимъ съ большимъ презрѣніемъ; но страшная сила насмѣшки раздражала ихъ и требовала отомщенія. Онѣ не могли понять, отчего такая грубая вещь должна ихъ огорчать. Пущенная стрѣла вонзилась въ тѣло.

Итакъ между Тинлеями и Полюсами существовала вражда; и когда мистеръ Периклъ совершенно отказался отъ дома первыхъ, то Тинлеи вознаградили его за это распространеніемъ молвы, всевозможнымъ образомъ толковавшей объ его отвратительно дурныхъ манерахъ. Онъ былъ грекъ парижской полировки, парижская шляпа котораго при необходимыхъ поклонахъ слетала съ головы моментально, и у котораго раздавалось злобное ворчанье при малѣйшей досадѣ. Его разговоръ объ извѣстнѣйшихъ примадоннахъ, которыхъ называлъ онъ просто по имени, равнодушіе, съ которымъ онъ отзывался о знакомыхъ ему коронованныхъ особахъ, государственныхъ сановникахъ и аристократическихъ личностяхъ, какъ о предметахъ, стоявшихъ ниже музыкальнаго искусства, придавало Брукфильду отличный тонъ, достоинство котораго нисколько не уменьшалось отъ его французскаго акцента при употребленіи англійскаго языка.

Мистеръ Периклъ дѣлалъ язвительную гримасу, когда кто нибудь рѣшался произносить похвалу таинственному голосу въ сосновой рощѣ. Похлопывая однимъ пальцемъ по приподнятому концу другаго, онъ замѣчалъ, что пѣть подъ открытымъ небомъ въ ночномъ воздухѣ англійской весны совершенно невозможно, и доказываетъ безуміе поющаго; а безумные пѣть вовсе не могутъ. Пѣніе составляетъ высшее дарованіе, которымъ можетъ похвалиться человѣкъ. Понятно ли, милэди? спрашивалъ онъ. Для нихъ понятно было одно только, что онъ превосходно поддерживалъ мистификацію. Въ свою очередь, онѣ спрашивали, не согласится ли онъ вмѣстѣ съ ними выслѣдить этотъ голосъ, прибавивъ, что для него онѣ его поймаютъ. — А я поймаю для себя простуду, сказалъ онъ, пожавъ плечами и въ то же время сознавая, что долженъ будетъ отправиться. Онъ сопротивлялся такъ сильно, что лэди принуждены были прибѣгнуть къ повелительному тону, и когда наконецъ онъ согласился составить имъ компанію, онѣ поблагодарили его съ едва замѣтной притворной теплотой, воображая, что доставили ему величайшее удовольствіе.

Въ Брукфильдѣ находился и братъ Полюсовъ, Вильфридъ. Шесть мѣсяцевъ, какъ онъ возвратился изъ Индіи больнымъ корнетомъ легкой кавалеріи, съ репутаціей отличнаго военнаго офицера и съ видами на полученіе медали. Въ глазахъ сестеръ Вильфридъ казался истиннымъ героемъ: теперь онъ былъ ихъ охранителемъ. Онѣ нѣжно любили его и восхищались имъ, когда требовала того необходимость; собственныя ихъ ощущенія относительно его военныхъ подвиговъ истощились, и онѣ воображали, что онъ служилъ для ихъ цѣли. Кромѣ того, онѣ говорили, что храбрость не составляетъ умственнаго качества. Эти дочери негоціанта, Самуэля Болтона Полюса или Поля, одарены были самыми возвышенными стремленіями. Онѣ старались безпрерывно возвышаться. Короче сказать, это были честолюбивыя дѣвушки, стремившіяся, сами не зная къ какой цѣли; онѣ знали только, что имѣли въ виду что-то столь обширное, что нельзя было дать этому пространству какое нибудь названіе, и столь высокое, что никакой взоръ не въ состояніи былъ бы досягнуть крайняго предѣла. Онѣ внолнѣ сознавали, что сфера ихъ не нравилась имъ. Поэтому онѣ постоянно распространяли и улучшали ее, и распространяли, быть можетъ, для того, чтобы ее улучшить. Ихъ воспріимчивая чувствительность требовала того, чтобы онѣ держали себя внѣ городской сферы. Не имѣя матери, онѣ управляли отцовскимъ домомъ и самимъ отцомъ, и вообще были предводительницами такихъ силъ, какія могли собрать въ свое распоряженіе.

По всему можно было видѣть, что онѣ были сантиментальныя особы. Говоря иначе, онѣ воображали, что исключительно обладаютъ самыми нѣжными чувствами и понимаютъ самые тонкіе оттѣнки чувствъ. Это объясняетъ и ихъ наклонность къ «возвышенію», объясняетъ раздраженіе отъ окружающихъ ихъ матеріальныхъ препятствій, и по всей вѣроятности философъ будетъ теперь имѣть въ виду источникъ для истолкованія того необыкновеннаго чувства превосходства предъ человѣчествомъ, которое отражалось на ихъ самодовольныхъ лицахъ.

Но философъ да не поспѣшитъ осуждать ихъ, какъ наклонныхъ къ изнѣженности. Подобные люди приходятъ къ намъ вмѣстѣ съ цивилизаціей. Совершая свой путь, они помогаютъ намъ цивилизоваться. Сантиментальныя личности представляютъ собою совершенно естественное произведеніе тучной почвы. Богатыя общества должны производить ихъ. Если мы съ нѣкоторымъ вниманіемъ посмотримъ на происхожденіе сословій, то увидимъ, что нѣжныя чувства и тонкіе ихъ оттѣнки разыгрываютъ главную роль въ нашемъ гуманномъ развитіи и общественной исторіи. Не смѣю сказать, что цивилизованный человѣкъ долженъ быть разсматриваемъ глазомъ натуралиста; но, по моему слабому пониманію, не могу не выразить идеи, что люди сантименіальные составляютъ особенную породу, обязанную своимъ существованіемъ нѣсколько продолжительному періоду здороваго и вкуснаго питанія. Мнѣ возразятъ, что и поросенокъ также проходитъ такой періодъ питанія. Да, проходитъ. Но въ немъ процессъ этотъ не соединяется съ дурнымъ пищевареніемъ отъ восторженныхъ нѣмецкихъ романовъ. Тугъ есть та замѣчательная разница, что о немъ невозможно сказать, чтобы онъ принадлежалъ къ этой породѣ. Я утверждаю это передъ тѣмъ, кто даже внимательно прислушивался къ похваламъ, произносимымъ продавцами ветчины, удостоенной преміи.

Сказавъ такимъ образомъ о большихъ притязаніяхъ брукфильдскихъ лэди, было бы неумѣстно набрасывать ихъ портреты. Достаточно упомянуть, что онѣ могли служить украшеніемъ всякой гостиной, имѣли элегантныя привычки и вкусъ въ нарядахъ, и были всѣ прекрасны на взглядъ. Кромѣ того, Адель недавно вышла изъ пансіона. По наружности онѣ не были похожи на другихъ молоденькихъ барышенъ съ острымъ умомъ. Онѣ только что приступили къ выраженію своихъ душевныхъ ощущеній, производимыхъ ночной экспедиціей, когда судьбѣ угодно было послать имъ нѣчто такое, что привело ихъ въ сильное замѣшательство.

ГЛАВА II.

ПРОГУЛКА ПРИ ЛУННОМЪ СВѢТѢ.

Половина румяной восходившей луны показалась на окраинѣ востока, когда брукфильдскія лэди, сопровождаемыя кавалерами, прошли, тихонько напѣвая какіе-то мотивы, чрезъ ворота сада. Арабелла, по праву старшинства, завладѣла мистеромъ Перикломъ, но не безъ капризнаго, однакоже, замѣчанія со стороны Корнеліи, которая сказала: — Душа моя, ты должна допустить, что и я имѣю нѣкоторую способность увлекать мужчинъ.

— Конечно, мой другъ, отвѣчала Арабелла: — имѣешь; но вѣдь и я не лишена ея.

Эта нѣжная обмѣна словъ продолжалась съ полчаса и кончилась безъ всякихъ послѣдствій. Мистеръ Периклъ или чувствовалъ себя совершенно безсильнымъ для защиты отъ нападенія со стороны такихъ лукавыхъ соперницъ, или былъ равнодушенъ къ этимъ нападеніямъ, ибо всѣ его оборонительныя мѣры были направлены противъ холода. Онъ закутался въ медвѣжій воротникъ, такъ плотно прикрывавшій его уши, что Арабелла должна была повторять ему всѣ свои вопросы и, такъ сказать, пробивать для своего голоса дорогу сквозь медвѣжью шкуру. Это было предосадно, не только потому, что удерживало натуральное теченіе разговора, но мѣшало также ея воображенію украсить впослѣдствіи воспоминаніе о разговорѣ (а это служило для нея глубокимъ тайнымъ удовольствіемъ), не говоря уже о томъ, что каждое слово ея становилось достояніемъ внѣшняго свѣта. Надо принять за аксіому, что когда вы произносите вслухъ какую нибудь сантиментальность, то непремѣнно пара или болѣе ушей становится вашимъ циническимъ критикомъ. Сантиментальность требуетъ тайны. Я способенъ наслаждаться ею, и буду обращаться съ ней почтительно, если вы ее довѣрите мнѣ одному; но если ее услышитъ и мой другъ, то мы вмѣстѣ громко осмѣемъ ее.

— Неужели въ этомъ свѣтилѣ, въ лунѣ, нѣтъ никакой души? сказала Арабелла мистеру Периклу тихимъ впечатлительнымъ голосомъ, послѣ восторженнаго взгляда на румяное свѣтило. Фразу эту она должна была повторить; мистеръ Периклъ отозвался на нее эхомъ и притомъ самымъ непріятнымъ, монотоннымъ эхомъ: — Свѣтило? Душа? прибавилъ онъ нѣсколько рѣзко, и наконецъ, высунувъ изъ подъ воротника часть уха, продолжалъ повторять слова такъ, что вопросъ Арабеллы потерялъ всякое значеніе: — Въ лунномъ свѣтѣ?

Арабелла приходила въ отчаяніе.

— Я сказала, что въ немъ, повидимому, должна быть душа, — начала она снова.

Словами: — Въ лунномъ свѣтѣ! — мистеръ Периклъ грубо выразилъ свое согласіе. Но эти слова были такъ неудовлетворительны, что Арабелла должна была объяснить, что она «говоритъ не о лунномъ свѣтѣ, а о лунѣ», и повторивъ это три раза, въ отвѣтъ на грозный взглядъ изъ неприкрытыхъ рѣсницами глазныхъ бѣлковъ мистера Перикла, получила слѣдующее замѣчаніе, которое ея спутникъ не произнесъ, а проревѣлъ.

— Душа! Въ лунномъ свѣтѣ… то есть въ лунѣ? Да? Свѣтило есть душа! — Да.

И мистеръ Периклъ снова утонулъ въ своемъ медвѣдѣ, между тѣмъ какъ Вильфридъ Поль, размахивая въ арріергардѣ своими длинными кавалерійскими ногами, расхохотался; а на лицѣ мистера Сомнера, много обѣщающаго молодого адвоката, провожавшаго Корнелію, показалась чрезвычайно суровая улыбка. Арабелла была наказана за требованіе правъ старшинства. Она слышала журчащее теченіе разговора между Корнеліей и мистеромъ Сомнеромъ, достаточно яснымъ, чтобы сообщить ей, что это не игра фантазіи; мало того, ясно было слышно, что разговоръ хорошо поддерживался, и ея сердце сильно томилось желаніемъ отъискать къ нему ключъ. Впереди шла Адель съ Эдуардомъ Боксли, который былъ ни болѣе, ни менѣе, какъ единственный сынъ богатаго альдермэна, но имѣлъ удивительную способность рисовать каррикатуры и потому былъ полезенъ тамъ, гдѣ требовалось изобразить черты непріятной особы въ преувеличенномъ видѣ и показать, до какой степени эти черты были отвратительны, а изображая черты пріятныхъ особъ, показать, до какой степени они могли быть комичны. Носилась молва, что передъ тѣмъ какъ дочери мистера Поля убѣдили его употребить полновѣсную сумму на покупку Брукфильда, Арабелла принимала Эдуарда въ качествѣ искателя ея руки, но по той или другой причинѣ онъ повидимому лишился этого почетнаго званія. Говоря правду, Арабелла вообразила, что онъ просто повиновался ея желаніямъ, тогда какъ онъ упорно слѣдовалъ желаніямъ своимъ собственнымъ; а Адель, вовсе не вникая въ сущность этого вопроса, дѣлала дѣвственныя усилія представлять въ смѣшномъ видѣ нашъ полъ, избравъ для того особу Эдуарда: искусство, въ которомъ она обѣщала многое.

Изъ длинныхъ черныхъ тѣней одинокихъ деревьевъ парка, и изъ свѣтло-желтыхъ полосъ луннаго свѣта, они вдругъ перешли на глухія тропинки сосновой рощи. Мистеръ Периклъ былъ невыносимо скученъ. Онъ задѣвалъ за сучья, спотыкался и дѣлалъ энергическія восклицанія: и хотя онъ не обращалъ особеннаго вниманія и не оказывалъ помощи прекрасной своей спутницѣ, тѣмъ не менѣе она не сердилась на него: до такой степени женщина можетъ быть героиней въ отношеніи ко всякому созданію, которое позволитъ окружить себя таинственностію. По временамъ общество останавливалось и притихало, воображая, что ему слышится голосъ, но вслушавшись въ невозмутимую тишину, всѣ начинали смѣяться и снова топтать засохшій папоротникъ и мягкій мохъ. Наконецъ они рѣшительно остановились, и сдѣланное при этомъ предложеніе воротиться домой заставило Адель подойти къ мистеру Периклу и сказать:

— Нѣтъ, вы должны признаться! Вы запретили ей пѣть сегодня собственно для того, чтобы продлить мистификацію. Я смѣло могу сказать: какъ вамъ не стыдно!

Мистеръ Периклъ, увѣряя, что изъ общества онъ одинъ болѣе всѣхъ мистифированъ, вытянулъ шею, повернулъ голову, насторожилъ слухъ и произнесъ едва слышное изысканное: А!! — Дѣйствительно, это былъ голосъ, тихо и не въ дальнемъ разстояніи нарушившій тишину ночнаго воздуха. Спокойный свѣтъ не высоко еще поднявшейся луны прорывался сквозь шероховатыя сосновыя вѣтви. Голосъ завладѣлъ всѣмъ лѣсомъ, повидимому наполнялъ его, парилъ надъ нимъ, и былъ такъ звученъ и богатъ, такъ свободенъ и плѣнителенъ. Къ довершенію чуда, послышался аккомпаниментъ арфы, къ струнамъ которой прикасались хотя и слабо, но твердые пальцы. Голосъ женщины: это не подлежало ни малѣйшему сомнѣнію. Скажите мнѣ, что открываетъ небо и что дѣлаетъ его болѣе свѣтлымъ для сердца и ума, какъ не голосъ женщины, возносящій чистые гармоническіе звуки къ голубому небосклону ночи, который при лунномъ освѣщеніи становится свѣтло-голубымъ? Въ ея пѣніи не было никакихъ фигуръ. Всѣ ноты были отчетливы, округлены и внятны. Это была величественная старинная итальянская арія, требующая силы и суровости звуковъ. Голосъ твердо опускался въ сильные печальные тоны. Одинъ мягкій аккордъ послѣдовалъ за окончательной нотой и слушатели вздохнули свободнѣе.

— Страделла! сказалъ грекъ, сложивъ руки на грудь.

Музыкальные звуки произвели на молоденькихъ лэди слишкомъ глубокое впечатлѣніе, чтобы продолжать надъ нимъ свои шутки. Истинное душевное волненіе съ разу устранило полудовѣріе, которое они допускали относительно своихъ догадокъ.

— Тс! она сейчасъ снова запоетъ, прошептала Адель. — Это очаровательнѣйшій контральто.

— Позвольте мнѣ отъискать эту женщину! повелительнымъ тономъ вскричалъ прозаическій энтузіастъ, мистеръ Периклъ, откинувъ на плечи медвѣжій воротникъ, и всѣ пошли впередъ, слѣдуя за нимъ.

Въ серединѣ лѣса находилась песчаная насыпь, возвышавшаяся до половины высоты молодыхъ сосенъ, и окруженная зеленымъ валомъ, гдѣ нѣкогда какая-то старуха, закоснѣлая колдунья, сидѣла скорчившись и ни подъ какимъ видомъ не хотѣла отдаться властямъ, которыя требовали, чтобы она оставила свое мѣсто и сдалась имъ, — не могли они сдѣлать этого и силой, потому что колдунья улетѣла въ видѣ черной совы, крикъ которой и теперь часто раздается надъ этимъ мѣстомъ. Тощая сухая трава, крапива, большіе клочки зеленаго и сѣраго моху покрывали теперь мѣсто обиталища бѣднаго стараго созданія, и луна, пропустивъ косвенные лучи сквозь чащу сосновыхъ деревьевъ, разсыпала бѣлые цвѣтки и снова скрывалась. По срединѣ этого пустыннаго мѣста приземистая сосна, корни которой частію были обнажены и какъ будто вцѣпились въ разрушавшуюся насыпь, служившую ей опорой, далеко протягивала свои сучья. Въ тѣни ея сидѣла прекрасная пѣвица. Нѣсколько грустныхъ аккордовъ вовлекли любопытныхъ въ очарованный кругъ, хотя они ничего не могли видѣть, кромѣ блеска арфы и ряда пальцевъ, ласкавшихъ струны. Трудно угадать, какимъ образомъ она могла замѣтить нескромное приближеніе ихъ къ ней до того времени, когда они полукругомъ подошли къ ней на нѣсколько шаговъ. Повидимому она нисколько не сконфузилась, потому что, проигравъ прелюдію, начала новую арію.

Очарованіе было теперь болѣе естественно, хотя и не менѣе сильно. Арія отличалась отъ первой: это не была чеканная музыка старинной школы, но имѣла богатство и полноту страстной крови, которыя отличаютъ итальянца новѣйшаго времени, — музыка, которая такъ поразительно выражаетъ всѣ чувства, всѣ движенія души. Въ одномъ мѣстѣ аріи, пѣвица собралась съ духомъ и взяла самую сильную ноту такъ вѣрно и съ такимъ чувствомъ, что когда голосъ ея сталъ затихать, слушатели не могли удержаться отъ выраженія глубокаго восторга.

Наступила неловкая минута. Дамы не хотѣли удалиться и въ тоже время ничѣмъ не могли оправдать продолжительность своего присутствія. Имъ хотѣлось завести разговоръ съ пѣвицей, и между тѣмъ они не могли придумать слова, которымъ бы начать его. Мистеръ Периклъ вывелъ ихъ изъ затруднительнаго положенія; онъ сдѣлалъ нѣсколько шаговъ впередъ, снялъ шляпу и попросилъ извиненія за неприличіе, въ которомъ они считали себя виновными.

Прекрасная пѣвица отвѣчала съ быстротою, обнаруживавшею въ ней дѣвушку:

— О, останьтесь, — прошу васъ, останьтесь, если вамъ хочется!

Странная форма рѣчи — подумали брукфильдскія лэди.

— Я чувствую, что пою гораздо лучше, когда меня слушаютъ, — прибавила она.

— Вы находите въ этомъ сочувствіе, не правда ли? замѣтила Корнелія.

— Не знаю, отвѣчала незнакомка съ самой непринужденной улыбкой. — Мнѣ это нравится.

Очевидно, она была не воспитанна.

— Должно быть странствующая пѣвица? прошептала Адель Арабеллѣ.

Во всякомъ случаѣ ее не нужно было упрашивать показать свое искусство; чистый, смѣлый и чрезвычайно сильный голосъ зазвучалъ подъ болѣе оживленный тактъ, возбуждая въ слушателяхъ радостное чувство, и потомъ вдругъ, совершенно неожиданно, безъ всякой рѣзкости перешелъ хотя и въ не менѣе звучную, но грустную мелодію.

Послѣ первыхъ мотивовъ замѣчено было, что мистеръ Периклъ съ видомъ недоумѣнія нѣсколько разъ хватался за голову. Когда кончилась арія, онъ обратился къ пѣвицѣ съ тономъ, выражавшимъ досаду на незнакомство съ пьесой.

— Я не знаю ее? — Это итальянская… да, клянусь, это итальянская… Но откуда… кто написалъ ее? — Превосходно, очаровательно! Но все-таки не знаю, чья она!

— Моя, — сказала молоденькая пѣвица.

— Вы хотите сказать, миссъ, что это ваша музыка?

— Я хочу выразить, что эту пьесу написала я.

— Въ такомъ случаѣ позвольте мнѣ сказать вамъ: браво!

Брукфильдскія лэди сейчасъ же попросили пропѣть ее снова; и одобряли ли ее онѣ болѣе или менѣе, когда авторъ сдѣлался извѣстнымъ, не знаю, но похвалы ихъ были громче прежнихъ, и это, повидимому, доставляло маленькой особѣ большое удовольствіе.

— И дѣйствительно, она нравится вамъ? — вскричала она.

Пьеса дѣйствительно имъ нравилась, что доказывается уже тѣмъ, что онѣ сдѣлались внимательнѣе къ молодой пѣвицѣ, въ манерахъ которой было много наивности, и въ фигурѣ много привлекательнаго. Она, по ихъ мнѣнію, могла бы быть пріятнымъ предметомъ таинственности для разговора, но оказалось, что въ ней ничего не было таинственнаго.

— Я пришла бы пѣть къ вамъ, сказала она: — я могла бы пѣть цѣлую ночь, но на фермѣ не будутъ держать ужина для меня до поздней поры, и я, если опоздаю, то должна буду лечь спать голодная.

— Вамъ далеко идти отсюда? спросила Адель.

— Только до фермы Вильсона; минутъ десять ходьбы черезъ лѣсъ, — отвѣчала пѣвица, нисколько не колеблясь.

Арабелла пожелала узнать, часто ли она приходитъ на это прекрасное мѣсто.

— Каждый вечеръ, когда нѣтъ дождя, было отвѣтомъ.

— Вѣрно вы чувствуете, что это мѣсто доставляетъ вамъ вдохновеніе? сказала Корнелія.

— Я обязана приходить сюда. Добрая старушка на фермѣ больна; она говоритъ, что слышать цѣлый день музыку для нея тяжело, и потому я должна приходить сюда, иначе мнѣ не было бы возможности играть по вечерамъ.

— Но вѣрно вы чувствуете здѣсь вдохновеніе? не правда ли? повторила Корнелія.

Пѣвица пристально посмотрѣла на эту лэди, какъ будто ей сказали непонятныя слова, и потомъ произнесла:

— Я чувствую, что мнѣ здѣсь тепло. Я начинаю любить это мѣсто.

Величественная Корнелія сдѣлала шагъ назадъ.

Въ это время луна представляла собою серебряный шаръ на краю сѣро-голубаго круга, очерчиваемаго вершинами сосенъ, и при ея свѣтѣ, падавшемъ на странную маленькую особу, когда она вышла изъ тѣни, чтобы надѣть чехолъ на арфу, можно было видѣть, что она была одѣта очень просто, и что ея шляпка далеко не имѣла новѣйшаго фасона. Сестры замѣтили, что шнурокъ на одной изъ ботинокъ развязался. Ихъ поразили также необыкновенный черный лоскъ ея волосъ и густота ея длинныхъ черныхъ бровей. Арфа ея была теперь совсѣмъ закутана, и корнетъ Вильфридъ Поль, который все время наблюдалъ ее, балансируя то на одной, то на другой ногѣ, выступилъ впередъ и заявивъ, что рѣшительно не позволитъ ей нести инструментъ, попросилъ позволенія помочь ей.

— Она очень тяжела для васъ, прибавилъ онъ.

— Даже слишкомъ тяжела, сказала она, удостоивая его улыбкой благодарности. — У меня есть кому нести ее. Гдѣ же Джимъ?

Она кликнула Джима, и изъ-за песчаной насыпи вышелъ широкоплечій мужикъ.

— Пожалуйста, возьми мою арфу, и какъ можно береги ее отъ сучьевъ, да не споткнись.

Она произнесла это, какъ будто давала ему вечерній урокъ, и потомъ съ внезапнымъ восклицаніемъ расхохоталась: — Ахъ, да! вѣдь я еще не сыграла тебѣ твою любимою пѣсню; ты долженъ получить ее непремѣнно!

Вмѣстѣ съ этимъ она сдернула чехолъ и, бросивъ на слушателей ласковый, свѣтлый взглядъ, она забренчала «Giles Scroggins», національную британскую, пивомъ рожденную арію, между тѣмъ какъ Джимъ, оскаливъ зубы, безпрестанно утиралъ кулакомъ ротъ.

— Это его любимая пѣсенка; я отъ него и выучила ее, — выразительно сказала она обществу. — Я играю ее для него каждый вечеръ; и за то онъ бережетъ мою бѣдную арфу, — боится споткнуться, чтобы не разбить ее въ дребезги.

Джентльмены были въ восторгѣ отъ аріи, которую она исполнила съ достаточнымъ чувствомъ; но лэди молчали до той минуты, когда нужно было поблагодарить пѣвицу за доставленное удовольствіе; при этомъ у всѣхъ показались нѣжныя улыбки и всѣ выразили надежду услышать ея пѣніе еще разъ.

— О! сколько вамъ угодно, сказала она, и первою подала руку Арабеллѣ, потомъ Корнеліи и наконецъ Адели. Передъ джентльменами она, повидимому, колебалась, и когда Вильфридъ приподнялъ свою шляпу, она замѣтно сконфузилась, весьма неловко поклонилась и ушла.

— Доброй ночи, миссъ! окликнулъ мистеръ Периклъ.

— Доброй ночи, сэръ! отвѣчала незнакомка съ нѣкотораго разстоянія, и вмѣстѣ съ словами сдѣлала реверансъ.

Сестрицы постояли немного вмѣстѣ, разговаривая о ней не безъ восторга.

— Божественно! не правда ли? сказала Адель.

— Что божественно? ужь не послѣдняя ли пьеса? спросила Корнелія.

— О, Боже мой! вовсе нѣтъ! воскликнула Адель.

Потомъ сдѣлано было открытіе, что всѣ онѣ обратили вниманіе на распустившійся снурокъ, и эта пустая вещь послужила ключомъ къ нѣкоторымъ соображеніямъ относительно ея положенія въ обществѣ и поведенія.

— Сожалѣю, что у меня не было дюжины букетовъ! вскричалъ Вильфридъ. — Она заслуживаетъ ихъ.

— Понимаетъ ли она и чувствуетъ ли, что поетъ? или это одна только способность? спросила Корнелія мистера Сомпера.

Джентльменъ этотъ слабо защищалъ незнакомку потому собственно, что ее вовсе не просили пѣть вакхическихъ арій.

— Вообще она пѣла хорошо! сказалъ онъ.

— Я говорю, что она пѣла слишкомъ хорошо, проговорила Корнелія, у которой употребленіе ударенія на извѣстное слово показывало, что аргументъ долженъ оставаться за ней.

Разговаривая такимъ образомъ на обратномъ пути къ дому, они были крайне изумлены восклицаніемъ мистера Перикла, который, укутавшись въ медвѣдя, углубился въ размышленія: Дда! При этомъ онъ откинулъ воротникъ и заговорилъ съ самымъ грубымъ иностраннымъ акцептомъ:

— Да; дѣло рѣшеное! Я отправлю ее за границу, — въ академію, на одинъ, на два, на три года. Пусть она усовершенствуется. И потомъ зашумятъ о ней въ Ла-Скалѣ. Нѣтъ… въ Парижѣ! Нѣтъ… въ Лондонѣ! Прежде всего пусть она удивитъ Лондонъ. Да! — если я возьму театръ! Да! если я откуплю газету! Да! если я заплачу пятьдесятъ тысячъ фунтовъ!

Его замѣчательная иноземная пылкость, величественная поза и выраженіе рѣшимости, ясно обнаруживавшей его мнѣніе о продажности англійской прессы, вызвали улыбку на лица джентльменовъ и лэди. Молодой человѣкъ, изъявившій желаніе бросить прекрасной незнакомкѣ дюжину букетовъ, нахмурился, услышавъ о блестящей перспективѣ, которая ожидала ее и выполненіе которой могло бы зависѣть отъ него самого.

ГЛАВА III.

ДИПЛОМАТІЯ ВИЛЬФРИДА.

На другое утро за семейнымъ завтракомъ то и дѣло, что раздавались «тра-ла-ла» и «тумъ-те-тумъ»; со всѣхъ сторонъ слышались: не такъ, не такъ! — вотъ какъ! — и послѣ двухъ-трехъ мотивовъ снова начинались паузы и за ними снова раздавались «тра-ла-ла» и «тумъ-те-тумъ». — Мистеръ Периклъ почти выходилъ изъ себя отъ неудачныхъ попытокъ трехъ сестрицъ оживить въ его памяти ту восхитительную мелодію, которую сочинила сама пѣвица. Наконецъ онъ пришелъ въ такое раздражительное состояніе, что рѣшился остановить всѣ прелюдіи и даже прервать ихъ немузыкальныя совѣщанія словами: — нѣтъ: это безполезно; это безполезно; нѣтъ, нѣтъ! — Но вдругъ онъ опустилъ голову, прижалъ ладонью лобъ, началъ тереть и страшно поводить бровями, пока нѣжная гуманность не заставила сестрицъ снова приняться за мотивы. — Мнѣ кажется, это начинается такъ: тумъ-те-тумъ? сказала Адель. — Нѣтъ, тонъ этой пьесы, я положительно увѣрена, бемольный — та-ти-и-та! возразила Корнелія. Арабелла запомнила оба тона и, по окончаніи завтрака, обѣщала провѣрить ихъ на фортепіано, не смотря на утро воскресенья; все это болѣе и болѣе раздражало истиннаго любителя музыки. Мистеръ Периклъ дѣйствительно выносилъ пытку. Знаете ли вы, что значитъ преслѣдовать сильфиду, коснуться до ея развѣвающагося воздушнаго платья, подумать, что уже вы поймали ее, и увѣрены, что она ваша — это восхитительное, вѣчно порхающее созданіе! и вдругъ какое нибудь земное существо становится между вами, подставляетъ вамъ ногу, и сильфида улетаетъ, оставивъ васъ барахтаться на землѣ? Точно также плѣнительная мелодія звучитъ въ вашихъ ушахъ, вы хотите пропѣть ее и звуки замолкаютъ, — это только раздражаетъ. Аполлонъ, преслѣдуя Дафну, забылъ даже о долгѣ вѣжливости къ встрѣчавшимся ему по дорогѣ лѣснымъ нимфамъ, такъ точно и мистеръ Периклъ былъ невѣжливъ передъ дочерями хозяина дома. Лихорадочно потирая свой угловатый подбородокъ и неистово крутя усы. онъ умолялъ ихъ пощадить его нервы. Сурово улыбаясь, онъ выражалъ надежду, что милыя лэди окажутъ милосердіе его чувствительному слуху. Мистеръ Поль, какъ истый англичанинъ, не могъ понять, почему такъ серьезно гонятся за мотивомъ, — хохоталъ, предлагалъ шуточные вопросы и доводилъ до изступленія мистера Перикла. Но вдругъ желтоблѣдное лицо грека просвѣтлѣло. — Вотъ, вотъ она гдѣ! вотъ она! — вскричалъ онъ, показывая пальцемъ на Вильфрида. Молодой офицеръ, ожидавшій, повидимому, когда грекъ кончитъ дѣйствовать ножемъ и вилкой, сидѣлъ облокотясь на обѣ руки, смотрѣлъ въ пространство и вполголоса напѣвалъ часть аріи. Мистеръ Периклъ поблагодарилъ его.

— У васъ необыкновенный слухъ для музыки, сказалъ онъ.

Адель нѣжно погладила брата, замѣтивъ: — да, когда музыка затронетъ его чувства.

— Пожалуйста, повторите, — сказалъ грекъ. — То-то-ри… такъ? Нѣтъ, позабылъ. То-то-ру… забылъ! то-ри… то-ру-ри-ро, безполезно, — забылъ, забылъ и забылъ!

Ни его убѣжденія, ни насмѣшка: «потому, быть можетъ, не хотите, что сегодня воскресенье!» не могли принудить Вильфрида сдѣлаться виновнымъ во вторичной попыткѣ. Всѣ просьбы и ласки сестеръ оставались безплодными. Наконецъ мистеръ Поль, замѣтивъ отчаяніе своего гостя, сказалъ:

— Почему бы намъ не пригласить ее на недѣлѣ сюда? Воскресныя птички для насъ негодятся, вы знаете. У насъ есть фортепьяно, довольно хорошее для первѣйшей пѣвицы, если только деньги что нибудь значатъ?

Сестрицы кротко пролепетали: — да, папа.

— Я отъищу ее, пока вы ходите въ церковь, сказалъ мистеръ Периклъ.

При этомъ вызовѣ Вильфридъ зѣвнулъ, всталъ изъ-за стола и спросилъ старшую сестру, намѣрена ли она идти къ обѣднѣ.

— Безъ сомнѣнія, отвѣчала она.

— Это наше правило, мой другъ, замѣтилъ отецъ. — Мы должны подавать примѣръ: — исполнять свой долгъ. Въ нашей странѣ всѣмъ домомъ отправляются на богослуженіе.

— Почему же это? спросилъ мистеръ Периклъ.

— Потому… Корнелія хотѣла было поспѣшить на помощь отцу, но ея поспѣшность или не была поддержана здравымъ смысломъ, или она намѣревалась приспособить отвѣтъ къ понятіямъ вопрошавшаго: — о, потому что… знаете ли вы, что въ нашей церкви превосходнѣйшая музыка?

— Мы платимъ большое жалованье нашему органисту, прибавила Арабелла.

— Его недавно наняли, сказала Адель.

— Ah! mon Dieu! — воскликнулъ мистеръ Периклъ. — Нѣкоторую музыку пріятно слышать издалека — она звучитъ мягче. Я именно потому-то и отдаю преимущество вашей церковной музыкѣ — потому что она мягка.

— Не хотите ли и вы отправиться? вскричалъ Вильфридъ, съ удивительной быстротой.

— Нѣтъ. У меня есть другая мягкая музыка.

Грекъ оскалилъ зубы, и Вильфридъ угрюмо отъ него отвернулся. Въ воображеніи своемъ онъ уже видѣлъ, что грабитель грекъ рыскаетъ около фермы Вильсона, ставитъ силки для дивной ночной птички, и потому болѣе, чѣмъ съ обычнымъ равнодушіемъ и невниманіемъ къ изысканнымъ разговорамъ своей сестры, онъ составлялъ часть мужскаго эскорта до мѣста богослуженія.

Мистеръ Периклъ встрѣтилъ богомольцевъ въ одной изъ зеленыхъ трельяжныхъ аллей, ведущихъ отъ церкви къ Брукфильду. Не смотря на холодность къ англійской природѣ и къ англійскомъ чувствамъ, картина мило-одѣтыхъ молоденькихъ женщинъ, скромно возвращавшихся домой, раздающіяся надъ головою трели жаворонковъ, весенній ароматъ отъ живыхъ изгородей, произвели впечатлѣніе на его чужеземную натуру.

— Вы лишились величайшаго наслажденія, — были привѣтственныя слова со стороны Арабеллы.

— Проповѣди? сказалъ онъ.

Дѣвицы не сказали бы ему какого наслажденія лишился онъ, еслибы циническій его намекъ на проповѣдь не подстрекнулъ ихъ открыть, что органомъ управляли превосходно, и что послѣ службы кто-то игралъ на немъ удивительно хорошо.

— Даже папа былъ въ восторгѣ.

— Очень хорошо, дѣйствительно, сказалъ мистеръ Поль. — Я не знатокъ; впрочемъ вы можете послушать эту игру послѣ обѣда.

Мастеръ Периклъ, повидимому, подумалъ, что это самое неудобное время, сдѣлалъ гримасу и спросилъ:

— Вы видѣли, кто игралъ?

— О нѣтъ: играющіе бываютъ закрыты, объяснила Арабелла: они сидятъ за занавѣсью.

— Такъ что же! вскричалъ пылкій грекъ: нежели у васъ нѣтъ любопытства? Еще женщина! Значитъ, вы ее не видали?

— Нѣтъ, замѣтила Корнелія, тѣмъ же пѣвучимъ голосомъ, выражавшимъ совершенное равнодушіе: — мы даже не знаемъ: былъ ли это мужчина или женщина. Нашъ обыкновенный органистъ — мужчина.

Глаза грека дико засверкали и онъ перешелъ къ холодной учтивости.

Вильфридъ могъ бы разсѣять ихъ недоразумѣнія, но его тутъ не было. Онъ отсталъ отъ сестеръ, и, когда воротился домой, былъ веселъ, имѣлъ торжествующій видъ, такъ что сестры невольно спросили его: — ты вѣрно встрѣтилъ миссъ Конли? И Вильфридъ позволилъ допускать возможность такой встрѣчи, если имъ было угодно. Конли были молоденькія лэди, занимавшія въ сосѣдствѣ довольно высокое положеніе, выше чѣмъ Тинлеи, которыя хотя и были очень богаты, но, какъ воображали сестры, не стоили ихъ брата.