Мудреные приключения квартального надзирателя (Булгарин) — ДО

Глава I. Арестъ.

Нѣсколько человѣкъ оборванныхъ, немытыхъ и нечесаныхъ, заснувъ подъ открытымъ небомъ въ объятіяхъ Бахуса, и проснувшись за желѣзною рѣшеткою на лонѣ благочинія, сметали грязь съ мостовой, которой они наканунѣ били челомъ, въ буквальномъ смыслѣ. На тротуарѣ стоялъ городовой унтеръ-офицеръ въ шинели на опашь, въ фуражкѣ на бекрень, и чертилъ тросшью но песку. Полицейскій солдатъ расхаживалъ вокругъ работниковъ и понукалъ ихъ. Почти по срединѣ улицы стоялъ Квартальный Надзиратель, и съ особеннымъ вниманіемъ, хотя украдкою, поглядывалъ на окна втораго яруса. Квартальный Надзиратель былъ статный молодой человѣкъ, прекрасной наружности. Онъ имѣлъ черные волосы, орлиный носъ, большіе темноголубые глаза съ густыми бровями и длинными рѣсницами, и нѣжныя, полныя, розовыя уста. Ему было не болѣе двадцати пяти лѣтъ отъ роду. Мундиръ былъ на немъ новый съ красивымъ широкимъ шитьемъ. Высокая шляпа надѣта была молодецки и придавала ему воинственный видъ. Если бъ онъ былъ въ гусарскомъ мундирѣ, то, безъ сомнѣнія, въ окнахъ противолежащихъ домовъ мелькнулъ бы не одинъ чепчикъ но теперь, ни одно женское личико не показывалось въ окнахъ, на которыя устремлены были взоры Квартальнаго Надзирателя, и только по временамъ высовывалась изъ форточекъ кубическая голова лакея, сметавшаго пыль съ мебелей, который зѣвая вдыхалъ туманные пары, облегающіе Петербургъ въ осеннее утро.

Поклонники Бахуса, выметавшіе улицу, находились въ самомъ отчаянномъ положеніи. Въ домѣ, на который такъ пристально смотрѣлъ Квартальный Надзиратель, былъ винной погребъ, а напротивъ, нѣсколько наискось, питейный домъ. Спиртныя испаренія, медленно поднимаясь осенью въ верхніе слои атмосферы, дѣйствовали сильно на нервы любителей спиртовыхъ жидкостей, раздражая ихъ вкусъ и обоняніе, и они, удвоивъ усилія, скоро вымели одну часть улицы, чтобъ примкнуть къ питейному дому. Квартальный Надзиратель, погруженный въ думу, безпрестанно поглядывая на окна, не замѣчалъ, что работники очутились у него за спиною Вдругъ раздался стукъ но мостовой. Подъѣхали дрожки, запряженныя парою Вятскихъ бѣгуновъ, и остановились. На дрожкахъ сидѣлъ Частный Приставъ, человѣкъ лѣтъ за сорокъ, съ широкимъ лицемъ, толстый, здоровый, румяный. Онъ поправилъ шинель, распахнулся, и нѣсколько крестиковъ мелькнуло на груди его. Городовой унтеръ-офицеръ подбѣжалъ къ нему и, приложивъ руку къ козырьку своей фуражки, произнесъ громко: «Здравія желаю, Ваше Высокоблагородіе!»

Но Квартальный Надзиратель не слыхалъ ни стуку колесъ, ни конскаго шопота, ни восклицанія унтеръ-офицера. Онъ стоялъ на мѣстѣ, какъ вкопаный, вздыхалъ, и поглядывалъ на окна.

Частный Приставъ былъ человѣкъ добрый, но строгій, взыскательный по службѣ и, на бѣду, не обучался вѣжливости у французскихъ гувернеровъ. Онъ былъ изъ духовнаго званія, прослужилъ отлично въ военной службѣ двадцать пять лѣтъ, былъ десять лѣтъ вахмистромъ, привыкъ къ субординаціи, и не заботился о нѣжности выраженій. Будучи произведенъ въ офицеры, онъ дослужился до Капитанскаго чина и за ранами вышелъ въ отставку. Въ штатъ С. Петербургской Полиціи опредѣлился онъ для того, чтобъ имѣть случай въ столицѣ воспитывать дѣтей и жить близъ родни жены своей, которой отецъ, бывъ Цейгъ-Вахтеромъ во время замужства дочери, теперь, въ чинѣ Титулярнаго Совѣтника, находился въ Провіантскомъ штатѣ и завѣдывалъ нѣсколькими магазинами въ столицѣ. Въ домашнемъ быту Частный Приставъ былъ столь же порядоченъ, какъ исправенъ по службѣ. Онъ не давалъ воли женѣ, строго наблюдалъ за поведеніемъ дѣтей, и жилъ расчетливо, сообразно съ доходомъ. Онъ имѣлъ полное право требовать отъ другихъ точнаго исполненія обязанностей. Его можно было упрекнуть въ одномъ порокъ, въ излишней вспыльчивости, которая была тѣмъ несноснѣе, "что (какъ мы уже сказали) онъ не заботился объ отдѣлкѣ слога въ своихъ рѣчахъ и о нѣжности выраженій, и часто употреблялъ коренныя Русскія многозначительныя поговорки, сдѣлавшіяся побочною принадлежностью нашего языка, безъ которыхъ, какъ слышно, даже корабль не поворотится. Но почтенный Частный Приставъ не всѣхъ бранилъ и не со всѣми бранился одинаково. Брань его, подобно Поэзіи, раздѣлялась на высокую и на простонародную. Сперва онъ былъ классикомъ въ семъ дѣлѣ, но въ послѣдствіи Нѣмцы увлекли его въ Романтизмъ. Пролежавъ нѣсколько недѣль въ гошпиталѣ, въ Ольмицѣ, послѣ Австерлицкаго сраженія, вмѣстѣ съ Австрійскими солдатами, онъ перенялъ у одного фельдфебеля любимую брань его соперментъ, и почитая, по общему нашему заблужденію, все иностранное нѣжнѣе Русскаго, употреблялъ это словцо тогда только, когда гнѣвался на благородныхъ и на высшихъ себя.

Не слѣзая съ дрожекъ и не сказавъ ни слова городовому, Частный Приставъ смотрѣлъ, выпуча глаза, на Квартальнаго Надзирателя, покачалъ значительно головою и вдругъ покраснѣлъ, привсталъ на дрожкахъ, опять присѣлъ, стукнулъ обѣими ногами по крыльямъ дрожекъ и громко воскликнулъ: «саперментъ!»

Городовой унтеръ-офицеръ вытянулся въ струнку и смотрѣлъ въ глаза начальнику, чтобъ догадаться, чѣмъ онъ недоволенъ.

— «Господинъ офицеръ!» закричалъ грозно Частный Приставъ.

Не тутъ-то было! Господинъ офицеръ не оглядывался. Онъ ничего не слышалъ и не видѣлъ. Тѣло его стояло, стоймя, на улицѣ, какъ палисадина, а душа, какъ канарейка, летала вокругъ оконъ противолежащаго дома.

— «Кликни.......» сказалъ городовому Частный Приставъ, указывая пальцемъ на Квартальнаго Надзирателя, и примолвилъ про себя подъ носъ: «этого болвана, прости Господи!» Городовой дернулъ мечтателя за полу и сказалъ: — «Ваше Благородіе! пожалуйте къ Его Высокоблагородію!» —

Квартальный Надзиратель оглянулся и, увидѣвъ Частнаго Пристава, встрепенулся. Душа его, летавшая въ мірѣ фантазіи, быстро спустилась на землю и какъ будто попала въ прорубь, попавъ подъ крѣпко застегнутый мундиръ. Бѣдной душечкѣ было и тѣсно и душно, да нечего дѣлать!

Квартальный Надзиратель скорыми шагами подошелъ къ дрожкамъ и, приложивъ руку къ шляпѣ, сказалъ: — "Что прикажете? "

— «Мнѣ нечего вамъ приказывать, когда вы не слушаетесь своего долга!» сказалъ гнѣвно Частный Приставъ: "что вы здѣсь дѣлаете, сударь? «

— „Вы изволите видѣть наблюдаю… за порядкомъ“ —

Частный Приставъ прервалъ сбивчивую рѣчь своего подчиненнаго. — „Славно наблюдаете!“ воскликнулъ онъ насмѣшливо-грознымъ голосомъ: ((спиною обернулись къ рабочимъ, а глаза уставили на винный погребокъ Видно еще не ударилъ адмиральскій часъ! или погребщикъ не проснулся!» —

Квартальный офицеръ покраснѣлъ до самыхъ зрачковъ. Кровь въ немъ взволновалась. Онъ хотѣлъ, какъ говорится, осадишь Частнаго Пристава, и уже негодованіе выбросило рѣзкій отвѣтъ изъ сердца на языкъ, какъ вдругъ субординація представилась уму его въ видѣ Медузиной головы. Сердце его простыло мгновенно, какъ горячій камень, брошенный въ холодную воду, и рѣзкій отвѣтъ замерзъ на концѣ языка. Онъ молчалъ, сжалъ кулаки и закусилъ губы.

— «Что жъ вы, сударь, не отвѣчаете?…» закричалъ Частный Приставъ.

— «Помилуйте, Сидоръ Аввакумовичъ, за что вы меня обижаете!» сказалъ Квартальный Надзиратель жалостно, почти сквозь слезы: «я кажется моимъ поведеніемъ не подалъ причины презирать меня!»

— «Вашимъ поведеніемъ!.... Саперментъ!» воскликнулъ Частный Приставъ. «Мнѣ до вашего домашняго поведенія нѣтъ нужды, были бы вы исправны по службѣ. А вы не служите, господинъ дворянчикъ, а болтаетесь въ службѣ! На дежурствѣ книжка въ рукахъ, а на улицѣ спиной къ дѣлу, а носомъ въ поле — При рапортѣ одна пѣсня: новаго ничего тынъ; а только и прыти, когда придется по наряду дежурить въ театрѣ или концертѣ.... да и тутъ не ищите господина дворянчика у подъѣзда, нѣтъ, онъ изволитъ тѣшиться въ публикѣ Саперментъ!» Частный Приставъ запыхался отъ гнѣва и не могъ продолжать упрековъ.

Квартальный Надзиратель хотѣлъ было сказать, что если начальникъ его недоволенъ имъ, то онъ будетъ проситься въ другую часть; но не смѣлъ сказать этого и проглотилъ обиду: не отъ трусости или уничиженія молчалъ онъ, но отъ другой причины. Сердце его, какъ городской фонарь, привязано было къ сей части города, и всѣ пожарныя трубы въ мірѣ не могли бы потушить пламени, которымъ объята была его душа. Онъ не только хотѣлъ бы быть будочникомъ, Чтобъ стоять безсмѣнно на часахъ противъ дома, на который смотрѣлъ до пріѣзда Частнаго Пристава, но радъ бы превратишься въ будку, чтобъ только быть вѣчно противъ сихъ оконъ. Перейдя на службу въ другую часть, онъ лишится случая ежедневно проходить мимо этого дома и стоять противу него по нѣскольку часовъ. И потому-то Квартальный Надзиратель молчалъ, какъ мы уже выше сказали, но наконецъ вздумалъ пробормотать невнятно:

— «Мнѣ крайне прискорбно я всегда старался заслужить вашу благосклонность… Я думалъ»

— «Вотъ то и бѣда, что вы много думаете!» сказалъ Частный Приставъ, требуя отъ Квартальнаго Надзирателя, чтобъ онъ отвѣчалъ, и не давая ему отвѣчать. «Лучше меньше думать, а больше дѣлать! Саперменшъ! Да скажите мнѣ, что это значитъ, что вотъ уже болѣе трехъ недѣль, какъ я застаю васъ все на одномъ мѣстѣ, и что вы только и велите мести улицу передъ этимъ однимъ домомъ!....»

Квартальный Надзиратель испугался этого замѣчанія, и не зналъ, что отвѣчать. Онъ ворчалъ только, потупя глаза: — «Помилуйте-съ, никакъ нѣтъ-съ… я бываю вездѣ-съ.... это такъ-съ, случай-съ!....»

Частный Приставъ замѣтилъ смущеніе Надзирателя, покачалъ головою и сказалъ про себя: «Саперментъ!» потомъ, обратясь къ Надзирателю, примолвилъ: «Тутъ есть какія нибудь шашни, которыя я открою.... Извольте, сударь, итти подъ арестъ, въ дежурство, а ты, Ивановъ, приведи ко мнѣ немедленно дворника изъ этого дома.»

— «Слушаю-съ!» закричалъ городовой унтеръ -офицеръ.

— «Пошелъ домой!» сказалъ Частный Приставъ своему кучеру. Дрожки понеслись, а Квартальный Надзиратель, взглянувъ въ послѣдній разъ на окна дома, вздохнулъ и побрелъ тихо на съѣзжій дворъ.

Глава II Однополчане.

Иванъ Петровичъ Еремѣевъ, изъ родовыхъ Русскихъ дворянъ N. N. Губерніи, служилъ Капитаномъ въ N. N. пѣхотномъ полку. Наслѣдственное его имѣнье состояло изъ пятидесяти двухъ душъ и управляемо было его матерью, занимавшеюся воспитаніемъ трехъ малолѣтныхъ дочерей. Мать Еремѣева была хорошая хозяйка, и въ домѣ не было недостатка ни въ чемъ нужномъ. По смерти ея, имѣнье отдано въ управленіе опекунамъ и, въ нѣсколько лѣтъ, не только что хозяйство пришло въ разстройство, но появились долги. Иванъ Петровичъ, живя однимъ жалованьемъ, опасался, чтобъ при такомъ управленіи его имѣньемъ, сестры не пошли но міру. Взявъ отпускъ, онъ отправился въ свою вотчину, и узнавъ на мѣстѣ о безчинствѣ главнаго опекуна, дальняго родственника, потребовалъ его къ судебной раздѣлкѣ. Процессъ, хозяйство и надзоръ за сестрами требовали его присутствія дома. Онъ принужденъ былъ вытти въ отставку и поселиться въ деревнѣ. Тяжба его была справедлива, и онъ выигралъ ее въ Губерніи, при покровительствѣ Военнаго Губернатора, который, промѣнявъ бранный мечъ на мечъ правосудія, притупилъ имъ крючки ябеды. Но сильный противникъ Ивана Петровича подалъ аппеляцію въ Сенатъ, и бѣдный офицеръ, собравъ послѣднія крохи, долженъ былъ отправиться въ Петербургъ, въ надеждѣ на Бога и на Царя. Прибывъ въ столицу на долгихъ, онъ остановился въ Ямской, и на другой же день, отправился пѣшкомъ въ Сенатъ, узнать, въ какомъ положеніи находится его дѣло. На тротуарѣ Невскаго Проспекта онъ встрѣтилъ стараго сослуживца, того самаго Квартальнаго Надзирателя, о которомъ говорено было выше сего.-Квартальный Надзиратель, выслушавъ разсказъ однополчанина о причинѣ пріѣзда его въ столицу, и предполагая, что казна его въ плохомъ состояніи, предложилъ ему остановиться у него на квартирѣ и раздѣлить побратски хлѣбъ-соль. Пожертвованіе было принято съ такимъ же добродушіемъ, какъ и предложено.

Въ ротѣ, которою командовалъ Иванъ Еремѣевъ, служилъ Прапорщикъ Князь Каверзовъ, выписанный изъ Гвардіи тѣмъ же чиномъ. Полковой Командиръ былъ человѣкъ строгій и безпристрастный. Онъ не обращалъ ни малѣйшаго вниманія ни на богатство, ни на родъ, ни на связи своихъ подчиненныхъ, отличалъ однихъ исправныхъ офицеровъ, и не спускалъ лѣнивцамъ и шалунамъ. Полковой Командиръ даже не распечаталъ рекомендательныхъ писемъ, привезенныхъ въ полкъ Княземъ Каверзевымъ, и заглянувъ въ его формуляръ, сталъ наблюдать за нимъ, какъ говорится, въ оба глаза. Формуляръ Князя былъ не очень бѣлъ. На этотъ разъ аттестація была начертана рукою безпристрастнаго судьи, а не личностью. Князь любилъ спать тогда, когда надлежало исполнять обязанности службы, а когда усталые служаки спали, онъ бодрствовалъ за картами, съ акомпаниментомъ бутылки, или въ обществѣ Но что тутъ распространяться! Довольно того, что Князь велъ себя дурно, и за это весьма часто сидѣлъ подъ арестомъ, дежурилъ не въ очередь и получалъ жестокіе выговоры. Иванъ Петровичъ Еремѣевъ спасалъ его, какъ могъ, отъ гнѣва Полковаго Командира, увѣщевалъ дружески, просилъ исправиться, снисходилъ къ его слабостямъ, и извинялъ его предъ Полковникомъ, приписывая все зло дурному воспитанію, не взирая на то, что Князь воспитывался въ самомъ дорогомъ Французскомъ пенсіонъ, а онъ, Еремѣевъ, примѣрный офицеръ, воспитывался въ Полковой канцеляріи, ибо вступилъ въ службу, изъ родительскаго дома, на шестнадцатомъ году отъ рожденія. Наконецъ Князю вздумалось, однажды, послѣ пирушки, нагрубить Полковому Командиру. Нашла гроза не на шутку. Полковой Командиръ велѣлъ изготовить рапортъ и вознамѣрился отдать непослушнаго подъ военный судъ. Но просьбы Еремѣева смягчили Полковника, и дѣло кончилось тѣмъ, что Князь долженъ былъ подать въ отставку, тогда, какъ онъ надѣялся поступить въ адъютанты къ двоюродному брату своего зятя, и быть переведеннымъ снова въ Гвардію, за отличіе. Князь, хотя былъ повѣса и негодяй, но имѣлъ не злое сердцѣ. Онъ былъ человѣкъ, какихъ мы видимъ множество, то есть: нравственный нуль, Онъ не дѣлалъ зла изъ страха и отъ лѣни, и потому, что не находилъ наслажденія въ злѣ. Обмануть кредитора онъ не почиталъ зломъ, а потому не упускалъ случаевъ воспользоваться ихъ легковѣріемъ, но избѣгалъ того, что могло вредить другому, не принося ему удовольствія. И за это еще спасибо! Есть люди, которые находятъ душевное наслажденіе въ клеветѣ, лжи, обманѣ, лишеніи чести и собственности. Въ сравненіи съ ними Князь былъ добрый человѣкъ. Добра онѣ? не дѣлалъ потому, что не постигалъ, какъ можно дѣлать его, и ограничивался тѣмъ, что, выигрывая въ карты бросалъ деньги нищимъ, и подчивалъ пріятелей. Онъ понималъ, что одинъ человѣкъ можетъ быть пріятнѣе другаго, и что одна женщина нравится болѣе, а другая менѣе; но никакъ не могъ постигнуть, чтобъ можно бьтло любить кого нибудь, кромѣ себя, и лишить себя чего бы ни было въ пользу другаго. На этотъ счетъ онъ не слыхалъ ничего въ пенсіонѣ отъ своихъ учителей, и въ семъ отношеніи былъ настоящимъ Караибомъ. Онъ готовъ былъ изжарить и съѣсть лучшаго своего пріятеля или любовницу, если бъ былъ увѣренъ, что имъ это будетъ не больно. При всемъ томъ онъ чувствовалъ услугу, оказанную ему въ полку Иваномъ Петровичемъ Еремѣевымъ, а потому, встрѣтясь съ нимъ на улицѣ, въ Петербургѣ, пожалъ ему дружески руку, разцѣловалъ и потащилъ обѣдать во французскую ресторацію. Князь не постигалъ, чтобъ можно было инымъ образомъ оказать дружбу, какъ уподчивавъ пріятеля по самое нельзя. О нѣжности чувствъ не говорили ничего въ классахъ того пенсіона, гдѣ Князь воспитывался.

Вотъ они за столомъ, уставленнымъ бутылками и блюдами. Еремѣевъ ѣстъ, а Князь пьетъ за четверыхъ. Но Князь неумѣлъ ни объ чемъ говорить, какъ только объ актрисахъ, о домашнихъ сплетняхъ своихъ знакомыхъ и родныхъ, а Еремѣеву всѣ эти предметы были чужды, и такъ они играли въ молчанку. Наугадъ, чтобъ только сказать что нибудь, Князь пустилъ вопросъ: -«А гдѣ вы живете, Иванъ Петровичъ?» —

Благородная душа Еремѣева только и ждала случая, чтобъ излиться. "Помните ли вы, Князь, Подпоручика нашей роты, Алексѣя Петровича Спиридонова, этого красавца, добраго малаго, служаку, который столько разъ дежурилъ за васъ? "

— «Помню!» отвѣчалъ Князь разсѣянно, посматривая на сторону и прислушиваясь къ разговору о театрѣ двухъ молодыхъ людей, сидѣвшихъ за другимъ столомъ.

— «Этотъ благородный юноша долженъ былъ выйти въ отставку, чтобъ прокормить мать свою, разбитую параличемъ. Не имѣя ни родни, ни покровителей, онъ чушь не умеръ съ голоду и съ отчаянья въ этой холодной столицѣ избытка и роскоши, если бъ самъ Богъ не пособилъ ему. Прогуливаясь, однажды, по берегу Невы, онъ спасъ отъ потопленія ребенка. Отецъ этого дитяти, купецъ, далъ ему квартиру въ своемъ домѣ, и, по связямъ своимъ, доставилъ мѣсто въ штатѣ здѣшней Полиціи.... Онъ теперь Квартальнымъ Надзирателемъ»

— «Fi donc!» сказалъ Князь разсѣянно.

— «Нѣтъ, не фидонъ, а Алексѣй Петровичъ Спиридоновъ, человѣкъ честный, правдивый, и притомъ умный и воспитанный. Онъ"предложилъ мнѣ мѣстечко въ своемъ уголкѣ, и раздѣлилъ побратски скудную свою трапезу, которая дороже и вкуснѣе мнѣ всѣхъ этихъ соусовъ, отъ которыхъ жжетъ въ глоткѣ, какъ отъ раскаленаго штыка, въ которыхъ утопаетъ благосостояніе бѣднаго Русскаго мужика...."

Князь давно не слушалъ Еремѣева, зѣвалъ, оглядывался, перекачивался на стулѣ; но Еремѣевъ, насытивъ желудокъ, пресыщалъ сердце свое изъявленіемъ благодарности старому своему сослуживцу, и промочивъ горло шампанскимъ, продолжалъ:

«Такіе люди, какъ Спиридоновъ, нынѣ рѣдки! Онъ пожертвовалъ всѣми блистательными надеждами, чтобъ покоить больную мать, чтобъ доставить ей облегченіе въ недугъ! Вотъ я уже два мѣсяца живу съ ними, и не видалъ у него никого, кромѣ несчастныхъ, которымъ онъ помогаетъ, побуждая къ благотворенію богатыхъ жителей квартала… Вы, Князь, имѣете знатную родню, друзей, связи. Ну, чтобъ вамъ вспомнить старинныя услуги и выхлопотать для Спиридонова мѣстечко или повышеніе, обративъ вниманіе начальства на его примѣрное поведеніе, на его усердіе къ службѣ, на его безкорыстіе, самоотверженіе..... Если бъ вы видѣли его на пожарѣ! Ну точнехонько Суворовскій гренадеръ на штурмѣ....»

Князь Каверзевъ не могъ терпѣть, когда при немъ хвалили чье либо поведеніе, и какъ нѣкоторыя слова изъ длинной рѣчи Еремѣева невольно поражали слухъ его, то онъ наконецъ вздумалъ заставить его молчать, и посмотрѣвъ на него насмѣшливо, сказалъ: — «Извините, Иванъ Петровичъ, но я нахожусь въ такомъ кругу, что меня бы осмѣяли, если бъ я вздумалъ распространяться, подобно вамъ, въ похвалахъ полицейскому офицеру, и назвалъ его старымъ пріятелемъ и товарищемъ»

Еремѣевъ, согрѣтый виномъ и дружбою вспыхнулъ.-«Полицейскому офицеру!» проворчалъ онъ съ досадою. «А чѣмъ же онъ хуже другаго? Развѣ охранять спокойствіе, достояніе и честь гражданъ не столь же важная обязанность, какъ охранять пушку? Предразсудки, Князь, предразсудки!» воскликнулъ онъ, разгорячаясь болѣе и болѣе. «Конечно, нѣтъ почтеннѣе военнаго званія; но развѣ мы не видимъ изъ сентенцій военныхъ судовъ, что и въ военное званіе втираются люди, недостойные шпаги и эполетовъ? Все зависитъ отъ характера и поведенія человѣка, а не отъ званія или отъ мѣста, и мнѣ кажется, что честный полицейскій офицеръ гораздо почтеннѣе инаго....» —

Князь быстро вскочилъ съ мѣста, шаркнулъ стуломъ и, сказавъ трактирному служителю: — «Записать на мой счетъ!» пожалъ руку своему собесѣднику, примолвивъ: "Извините, мнѣ нѣкогда, я долженъ проводить сестру въ театръ, « вышелъ изъ комнаты.

Когда Князь надѣвалъ шинель, подошелъ къ нему блѣдный, сухощавый отрокъ въ очкахъ, который только что всталъ изъ за стола, уставленнаго бутылками, и сказалъ: — „Что за оригинала привелъ ты съ собою, Князь? — Фракъ его сшитъ по модѣ семидесятыхъ годовъ, а голова острижена, какъ у рекрута.... Это долженъ быть какой нибудь подьячій Не завелъ ли ты процессовъ съ твоими дядюшками и тетушками о долголѣтіи!“

— „Это, братецъ, армейщина, одинъ изъ членовъ de la mauvaise compagnie, въ которой я осужденъ былъ влачить жизнь, по милости моего бывшаго шефа, que Je diable l’emporte! Этотъ еще изъ лучшихъ! Садись въ мою карету, если хочешь…“.. Моя Маша сего дня въ фигуранткахъ, въ этомъ длинномъ балетъ Я подвезу тебя въ театра»."

— «Пожалуй!» отвѣчалъ истощенный отрокъ: «а послѣ поѣдемъ на игру!»

— «C’est convenu: рѣшено!» сказалъ Князь, и они вышли изъ рестораціи.

Было около шести часовъ. Еремѣевъ выпилъ три стакана холодной воды, посмотрѣлъ кругомъ и побрелъ домой, ворча про себя: -«Нѣтъ, изъ этого Князя не будетъ ничего путнаго. Въ другой раза» онъ не заманитъ меня въ эту французскую харчевню. Лучше кусокъ чернаго хлѣба съ квасомъ, въ бесѣдѣ человѣка съ душою, чѣмъ всѣ заморскія сласти съ этими модниками, которые сами не что иное, какъ паштеты, начиненные глупостью, чванствомъ, малодушіемъ и развратомъ. Жалкія французскія обезьяны! Постой! Дай мнѣ только кончить эту проклятую тяжбу, пристроить сиротъ, и вступить снова въ службу! Отплачу я вамъ! Ужъ попадется мнѣ въ лапы какой нибудь изъ этихъ фертиковъ! Я сдѣлаю его шелковымъ! Жаль, любезный Князекъ, что я не зналъ въ полку, что у тебя вмѣсто сердца трюфель!.... Я бы не сталъ просить за тебя....." —

Сердясь и браня такимъ образомъ Князя за его холодность къ судьбѣ его друга, Еремѣевъ взошелъ на лѣстницу, ведущую въ четвертый этажъ, гдѣ находилась квартира Квартальнаго Надзирателя. Старая служанка, умѣвшая сохранить въ пріемахъ и обращеніи слѣды минувшаго добраго быту ея господъ, отворила двери. Лицо ея было угрюмо и печально. — "Что, каково здоровье Марѳы Матвѣевны?"спросилъ Еремѣевъ, предугадывая что-то непріятное.

— «Барыня все по прежнему, " отвѣчала служанка. «Но съ молодымъ бариномъ случилось несчастіе....»

— «Что такое, говори скорѣе: гдѣ онъ? что съ нимъ?» спросилъ поспѣшно, почти скороговоркою, добрый Еремѣевъ.

— «Онъ подъ арестомъ.».

— «Вѣрно въ первый разъ въ жизни! У насъ, мать моя, въ полку бывало держи ухо востро.... то и знай, что провалишься на гаубвахту; спуску никому не было, однакожъ Алексѣй Петровичъ ни разу не былъ подъ арестомъ Ужъ вѣрно за чужую вину!»

— «Не знаемъ, батюшка, за что.»

— «Вотъ я провѣдаю!» съ симъ словомъ Еремѣевъ уже былъ на лѣстницѣ.

— «Подождите, Иванъ Петровичъ!» закричала кухарка въ слѣдъ. «Барыня просила, чтобъ вы повидались съ нею, когда придете. Алексѣй Петровичъ прислалъ вамъ записку.» —

Еремѣевъ воротился и началъ шагать чрезъ двѣ и три ступени. Сбросивъ съ себя шинель въ кухнѣ, которая служила вмѣстѣ и передней — онъ очутился у постели больной.

ГЛАВА III. Семейныя дѣла.

Мать Квартальнаго Надзирателя, Марѳа Матвѣевна Спиридонова, имѣла около 45 лѣтъ отъ роду. Бѣдствія и недуги не могли изгнать съ лица ея слѣдовъ прежней красоты. Образованный умъ ея, кротость, твердость въ несчастіяхъ и терпѣнье въ тѣлесныхъ страданіяхъ удивляли и привлекали къ ней добраго Еремѣева, который любилъ ее и уважалъ, какъ родную мать.

— «Сядьте ко мнѣ, Иванъ Петровичъ, да потолкуемъ-ка, " сказала она Еремѣеву, который отъ нетерпѣнія топалъ ногами, сжималъ кулаки, ерошилъ волосы и все поглядывалъ на двери.

— «Мнѣ бы хотѣлось повидаться съ Алексѣемъ Петровичемъ.... Узнать, что такое....»

— «Присядьте, теперь не пора итти къ нему. Ему будетъ пріятно, когда вы навѣстите его тогда, какъ онъ останется одинъ. Теперь время рапорта.....»

— «Мнѣ бы хотѣлось узнать поскорѣе, что такое случилось!» сказалъ Еремѣевъ, который прежде не рѣшался обременять больную распросами, предполагая, что воспоминаніе о несчастій сына можетъ огорчить мать. Еремѣевъ, не учился приличіямъ и не зналъ, что такое delicatesse de sentimens (нѣжность чувствованій), но дѣйствовалъ по внушенію сердца, въ которомъ природа положила огромный запасъ нѣжности. Марѳа Матвѣевна поняла простодушнаго воина, и успокоила его улыбкою.

— «Не бойтесь!» сказала она: «бѣды ни какой нѣтъ. Это просто капризъ нашего Пристава. Сынъ мой ни въ чемъ не провинился.»

— «Но какъ Приставъ смѣетъ?» воскликнулъ Еремѣевъ, вскочивъ со стула.

— «Вы старый служивый и должны знать лучше меня, что такое субординація. Со старшими не надобно спорить. Гнѣвъ его пройдетъ, и онъ самъ почувствуетъ свою несправедливость.» Тутъ она разсказала все, что случилось, какъ слышала отъ городоваго, и заключила замѣчаніемъ: «Правда, что мой Алеша, съ нѣкотораго времени, разсѣянъ, чаще груститъ.... Но какъ я подумаю о нашемъ положеніи, то и не имѣю духу утѣшать его или мучить распросами....» Больная отерла непримѣтно слезы концемъ рукава.

Еремѣевъ молчалъ, но онъ былъ такъ сердишь, что если бъ въ эту пору наткнулся на Частнаго Пристава, то вышла бы плохая шутка. Отъ этого-то именно мать Надзирателя и старалась удержать его дома.

— «Вы любите моего Алешу, какъ брата, а я люблю васъ, какъ роднаго сына, но вы до сихъ поръ не знаете исторіи нашей жизни и всей доброты моего Алексѣя. Благо теперь мы одни..... Я вамъ разскажу! — Вы должны знать насъ покороче.»

Еремѣевъ съ чувствомъ поцѣловалъ руку почтенной женщины и сказалъ, сквозь слезы: — «О, если бъ я былъ въ состояніи помочь вамъ!»

— «При всей нашей бѣдности, мы выше цѣнимъ истинное участіе въ судьбѣ нашей, нежели презрительную помощь, " возразила Марѳа Матвѣевна. «Было время, что и мы могли помогать несчастнымъ!» примолвила она печально: "Богу угодно было послать намъ тяжкое испытаніе Слушайте:

«Я осталась сиротою послѣ родителей и была воспитана богатою теткою въ Москвѣ. Мнѣ было не болѣе 16 лѣтъ отъ роду, когда къ теткѣ моей сталъ ѣздить сосѣдъ ея по деревнѣ, Петръ Алексѣевичъ Спиридоновъ. Онъ тогда былъ Капитаномъ въ отставкѣ. У него было пять сотъ душъ, безъ долговъ, и потому не мудрено, что теткѣ моей хотѣлось выдать за него старшую дочь свою, которая, по несчастію, была не молода, не пригожа и не умна. Петръ Алексѣевичъ могъ бы найти въ Москвѣ невѣсту, украшенную всѣми достоинствами; но судьба опредѣлила, чтобъ сердце его выбрало меня, бѣдную сироту. Онъ былъ уменъ, добръ, скроменъ, и я полюбила его прежде, нежели знала, какое чувство къ нему питаю. Если хотите имѣть понятіе объ его наружности, взгляните на моего сына. Это живой портретъ отца… Но это дѣло постороннее.

«Тетка не могла противиться нашему браку, и волею, неволею благословила меня. Обвѣнчавшись, мы уѣхали въ деревню. Чрезъ годъ я родила Алешу, и мы жили въ деревнѣ до десятилѣтняго его возраста, а потомъ отправились на житье въ Москву. Расходы наши въ деревнѣ были не велики, хозяйство хорошее, и мы скопили столько денегъ въ двѣнадцать лѣтъ, что могли воспитывать сына дома, не отдавая его ни въ какое заведеніе. Онъ былъ у насъ одинъ; мы не имѣли твердости разстаться съ нимъ!

«Старанія наши не были напрасны. Алеша превзошелъ наши надежды и ожиданія учителей. Онъ дѣлалъ быстрые успѣхи въ наукахъ и удивлялъ всѣхъ своею понятливостью. Онъ прослылъ маленькимъ ученымъ» *

— «А мы этого вовсе не замѣтили въ N. N. пѣхотномъ полку!» воскликнулъ Еремѣевъ.

Марѳа Матвѣевна невольно улыбнулась и продолжала: «Мы жили весьма тихо и скромно. Тетушка гнѣвалась на меня; у мужа моего вовсе не было родни въ Москвѣ, и насъ навѣщали только нѣсколько старыхъ сослуживцевъ Петра Алексѣевича. Между ними одинъ болѣе прочихъ былъ дорогъ моему мужу, а именно отставный Маіоръ Ѳедоръ Ивановичъ Ландышевъ, человѣкъ умный, любезный, краснорѣчивый, пламенный, дѣятельный. Покойный Петра» Алексѣевичъ спасъ ему жизнь въ сраженіи и выручилъ нѣсколько разъ изъ бѣдъ, которыя онъ навлекалъ на себя своею пылкостью. Нравъ моего мужа составлялъ противоположность съ характеромъ Ландышева, но они были дружны, какъ братья. Ландышевъ былъ, какъ говорится, прожектеръ. Онъ безпрестанно хлопоталъ: то вступалъ въ подрядѣ!, то покупалъ имѣнья, чтобъ продавать съ барышемъ, то торговалъ хлѣбомъ, скотомъ, виномъ, то пускался въ изобрѣтенія машинъ, устроивалъ заводы и фабрики, однимъ словомъ, безпрерывно дѣйствовалъ, оборачивалъ своими и чужими капиталами, иногда терялъ, чаще получалъ большія выгоды, и пользовался большимъ кредитомъ, ибо велъ дѣла честно. Мужу моему не нравилась эта вѣчная игра, и онъ часто спорилъ съ Ландышевымъ, убѣждая его ограничиться чѣмъ нибудь однимъ и не слишкомъ ввѣряться счастью. Но любовь къ сыну и желанье доставить ему блистательное состояніе ослѣпили наконецъ моего мужа, а примѣръ Ландышева и краснорѣчіе его увлекли Петра Алексѣевича попробовать счастья въ оборотахъ. Безъ моего вѣдома, онъ далъ Ландышеву полную и неограниченную довѣренность на распоряженіе своимъ имѣніемъ, при отъѣздѣ его въ Петербургъ, гдѣ онъ взялъ на себя огромные подряды. Три года Ландышевъ дѣлился съ мужемъ моимъ барышами, которые были весьма значительны; но въ началѣ четвертаго года вдругъ полученъ указъ описать все наше имѣнье и продашь съ публичнаго торга, за неустойку въ подрядахъ и неуплату долговъ Ландышева. Противу довѣренности спорить было нельзя, и мы вдругъ лишились пяти сотъ душъ. Ландышевъ пропалъ безъ вѣсти, и тогда же разнеслись слухи, что онъ лишилъ себя жизни.

«У насъ было еще около ста тысячъ наличныхъ денегъ. Мужъ мой, желая вознаградить потерянное, пустился снова въ обороты и ввѣрилъ капиталъ свой купцамъ. Но несчастіе преслѣдовало насъ. Два банкрутства лишили насъ послѣдняго имущества и всей надежды.

«Мужъ мой вступилъ въ гражданскую службу и отправился на границу, для наблюденія за карантинами. Я осталась съ сыномъ въ Москвѣ. Чрезъ полгода я получила извѣстіе, что мужъ мой умеръ отъ чумы.

«Возвратившійся въ Москву чиновникъ, служившій подъ начальствомъ моего мужа, расказалъ мнѣ ужасныя подробности объ его смерти. Въ чумномъ гошпиталѣ, мужъ мои нашелъ Ландышева, возвращавшагося изъ за границы. Свиданіе двухъ друзей было горестное. Ландышевъ былъ при послѣднемъ издыханіи, и уже борясь со смертью, просилъ прощенія у моего мужа; сказалъ ему, что онъ возвратился въ Россію съ богатствомъ, съ тѣмъ, чтобъ вознаградишь вполнѣ нашу потерю. Несчастный успѣлъ сдѣлать духовное завѣщаніе. Мужъ мой умеръ прежде друга своего нѣсколькими часами. Чиновникъ въ этотъ же день долженъ былъ оставишь карантинъ, и не зналъ, что сталось съ его бумагами; онъ слыхалъ, что для пресѣченія сильно распространявшейся чумы приказано было жечь всѣ вещи, удерживающія въ себѣ ядъ, и предполагалъ, что вѣроятно и бумаги по неосторожности сожжены съ какимъ нибудь старымъ платьемъ. Наличныхъ денегъ послѣ Ландышева осталось весьма мало, а въ чемъ состояло его богатство, гдѣ оно хранится, все это покрыто тайною. Всѣ мои розыски на этотъ счетъ остались безуспѣшными.

«Между тѣмъ нищета угнетала меня. Тетка и кузины не хотѣли даже слышать обо мнѣ, и мы съ сыномъ жили нашими трудами. Ему уже было 16 лѣтъ отъ роду. Я шила, вышивала, вязала чулки; онъ переписывалъ ноты, бумаги, обучалъ грамотѣ бѣдныхъ дѣтей, и мы кое-какъ питались. Но я чувствовала, что сынъ мой не можетъ оставаться въ такомъ положеніи, и сама стала совѣтовать ему вступить въ службу. Онъ давно желалъ этого, но не смѣлъ сказать мнѣ, опасаясь оставить меня безъ помощи. Я разрѣшила всѣ его сомнѣнія. Дворянская кровь въ немъ закипѣла, и онъ предпочелъ военную службу и опредѣлился въ вашъ полкъ. Вы знаете, какъ онъ велъ себя....»

— «Даю честное слово, что онъ былъ примѣрный офицеръ по службѣ и по поведенію. Никто лучше его не зналъ солдатской выправки, и самъ Полковой Командиръ, который былъ мастеръ своего дѣла, сознавался, что никто лучше Алексѣя Петровича не умѣлъ пригнать ранцевъ и обучить рекрута. Мы хотѣли отправить его въ Учебный полкъ, откуда онъ могъ попасть въ Гвардію если бъ онъ не вышелъ въ отставку!…»

— «Онъ пожертвовалъ всѣмъ для меня, для бѣдной и увѣчной своей матери!» сказала Марѳа Матвѣевна сквозь слезы. «Лишь только онъ былъ произведенъ въ офицеры, то сталъ дѣлиться со мной своимъ жалованьемъ, отказывая себѣ въ первыхъ потребностяхъ жизни. Напрасно просила я его употреблять жалованье на собственные расходы. Онъ только въ этомъ не слушалъ меня. Онъ жилъ однимъ пайкомъ, получаемымъ на деньщика, и не выходилъ никуда съ квартиры, кромѣ по службѣ, чтобъ сберечь мундиръ. Все это узнала я отъ бывшаго при немъ въ полку прежняго дядьки его, Мирона, брата моей вѣрной Анны.... Мой Алеша, выросшій въ довольствѣ и даже въ роскоши, нѣсколько лѣтъ питался однимъ чернымъ хлѣбомъ и солдатской кашицей, чтобъ доставить пропитаніе матери, и никто не слышалъ, чтобы онъ когда нибудь ропталъ! — Скажите, много ли такихъ дѣтей!....»

— «Богъ наградитъ его!» примолвилъ Еремѣевъ: «Удивительно однакожъ, что мы въ полку не замѣтили его крайней нужды. Онъ всегда былъ чисто одѣтъ, не оставался ни кому должнымъ, и отказывался отъ званыхъ обѣдовъ»

— «Отказывался для того, чтобъ не пріучать себя къ лучшей пищѣ, и чтобъ не чувствовать сильнѣе своей бѣдности. Такъ онъ говорилъ своему дядькѣ, который совѣтовалъ ему полакомиться чужимъ обѣдомъ. Я никогда не могла заставить сына моего сознаться въ этомъ. Когда я пытаюсь заговорить объ его полковой жизни, онъ только цѣлуетъ мои руки и говоритъ: «не вспоминайте, маменька; мнѣ было очень хорошо, только грустно безъ васъ!»

— «Господи, услыши молитву мою!» сказалъ Еремѣевъ, крестясь и бормоча что-то про себя.

— «Наконецъ, когда Алеша узналъ, что я, переѣхавъ въ Петербургъ, гдѣ надѣялась найти родныхъ, лишилась употребленія ногъ отъ паралича, онъ вышелъ въ отставку, чтобъ самому ухаживать за мной.... Вы видите, какъ онъ обходится со мной, какъ старается угождать мнѣ, какъ заботится о моемъ здоровьѣ, о моихъ нуждахъ.....»

Марѳа Матвѣевна залилась слезами.

— «Писано есть: чти отца твоего и матерь твою, да благо ти будетъ и долголѣтенъ будеши на земли, " примолвилъ Еремѣевъ: «сынъ вашъ еще молодъ и будущая судьба его въ десницѣ Божіей.»

— «И вотъ какъ поступаютъ съ нимъ!» сказала мать, закрывъ платкомъ глаза.

Нѣсколько времени продолжалось молчаніе.

— «Ступайте къ нему, Иванъ Петровичъ! Утѣшьте его, но, ради Бога, не навлекайте на nerQ гнѣва начальника. Дайте мнѣ слово, что если вы встрѣтитесь съ Частнымъ Приставомъ, то не станете упрекать его, не станете съ нимъ ссориться....»

— «Нечего дѣлать, даю вамъ слово.... а признаюсь, мнѣ бы хотѣлось высказать ему правду-матку.... Но когда вы не велите, буду молчать — какъ ружье въ сошкѣ!» —

Еремѣевъ поцѣловалъ руку Мароы Машвѣевны и вышелъ шъ комнаты.

Глава IV. Иной какъ звѣрь, а добръ!

Одна изъ важнѣйшихъ выгодъ гражданской службы въ столицѣ (разумѣется, исключая такъ называемыхъ теплыхъ мѣстечекъ) есть казенная квартира. Есть квартиры на Съѣзжихъ дворахъ, меблированныя не только великолѣпно, а даже съ отличнымъ вкусомъ; но квартира Сидора Аввакумовича была убрана весьма просто, и содержалась, по возможности, въ чистотѣ. Было около семи часовъ вечера. Самоваръ кипѣлъ на столѣ, вокругъ котораго помѣщалось семейство Частнаго Пристава: почтенная его супруга, женщина лѣтъ пятидесяти, сухощавая и блѣдная; три дюжія, здоровыя, полныя и румяныя дочери, изъ коихъ старшей было двадцать пять, а младшей шестнадцать лѣтъ; потомъ три сына, старшій четырнадцати, средній двѣнадцати, а младшій восьми лѣтъ. Старшая дочь наливала чай, а прочія дѣти кушали сухари съ величайшимъ апетитомъ, и молчали, оглядываясь на отца, который сидѣлъ возлѣ столица подъ зеркаломъ, курилъ трубку, прихлебывалъ чай изъ стакана, и въ промежутки между куреньемъ и литьемъ чая, насвистывалъ переправу, которую перенялъ у пріятеля своего, полковаго штабъ-трубача. — Это была одна только иностранная музыка, которую Сидоръ Аввакумовичъ цѣнилъ почти столько же, какъ и любимую свою пѣсню: Ивушка. Дѣти и взрослые члены семейства отпили чай и удалились въ другія комнаты, а въ залѣ остались только отецъ семейства и почтенная его половина.