Переводы в "Молве" и "Телескопе" (Белинский) — ДО

Переводы въ «Молвѣ» и «Телескопѣ».

Великимъ постомъ 1833 г. Бѣлинскій близко познакомился съ редакторомъ «Телескопа» Надеждинымъ (о немъ — см. въ примѣчаніяхъ къ «Литературнымъ Мечтаніямъ»). Надеждинъ скоро понялъ съ кѣмъ имѣетъ дѣло и уже черезъ годъ предоставляетъ ему всецѣло критическій отдѣлъ своего журнала. Но на первыхъ порахъ Бѣлинскій подвизался въ «Телескопѣ» и составлявшей приложеніе къ нему «Молвѣ» въ качествѣ переводчика. Большинство переводовъ его подписано иниціалами В. Б. или Б., но есть и анонимные. Часть переводовъ самъ онъ называетъ въ письмѣ къ брату отъ 21 мая 1833 г., которое сейчасъ будетъ приведено. Но есть переводы и не указанные имъ или другими и они здѣсь вводятся въ литературный формуляръ Бѣлинскаго въ первый разъ. Констатированіе значительнаго количества переводовъ Бѣлинскаго имѣетъ интересъ не только узко-библіографическій. Оно совершенно разрушаетъ чрезвычайно прочно установившееся мнѣніе, что Бѣлинскому были чужды «иностранные языки». Какъ оно всегда бываетъ, эту славу пустили лучшіе друзья — Тургеневъ, Кавелинъ. На самомъ дѣлѣ Бѣлинскій плоховато зналъ нѣмецкій яз., но вполнѣ удовлетворительно французскій. Въ дальнѣйшихъ комментаріяхъ мы не разъ будемъ имѣть случай указывать, что послѣдніе годы жизни Бѣлинскій очень много читалъ по-французски. Но и по отношенію къ первымъ годамъ дѣятельности нелѣпо говорить, что онъ былъ «чуждъ» иностранной литературѣ. Цѣлый годъ человѣкъ жилъ переводами съ французскаго въ первостепенномъ журналѣ и вдругъ чуждъ! Въ «Литерат. Мечтаніяхъ» часто встрѣчаются французскія выраженія и цитаты. Прежде, признаться, они насъ коробили. Непріятно было сознаніе, что такой человѣкъ, какъ Бѣлинскій, не только щеголяетъ знаніемъ фран. яз., но еще щеголяетъ въ павлиньихъ перьяхъ, такъ какъ его же закадычные друзья увѣряютъ, что онъ былъ «чуждъ» иностраннымъ языкамъ. Но многочисленность ниже приводимыхъ переводовъ вполнѣ разъясняетъ, почему Бѣлинскій такъ много французитъ въ первомъ крупномъ литературномъ произведеніи. Онъ, можно сказать, всецѣло жилъ въ атмосферѣ французскаго яз., переводя листа 2—3 въ мѣсяцъ и еще больше, конечно, читая для того, чтобы выбрать для перевода ту или другую статью.

Въ вышеупомянутомъ письмѣ Бѣлинскій пишетъ:

«Я знакомъ съ Надеждинымъ: перевожу въ Молву и Телескопъ. Вотъ тебѣ перечень моихъ переводовъ: Лейпцигская битва, Изобрѣтеніе Азбуки, Нѣкоторыя черты изъ жизни Доктора Свифта, Послѣднія минуты библіомана, День въ Калькуттѣ (59 и 60 No). Въ Телескопѣ будутъ помѣщены Письмо о музыкѣ и о Богемской эпопеp3;. Сверхъ того еще не напечатаны: Воспитаніе Женщинъ (Карла Нодье), Графъ и Альдермань и Воздушные замки молодой дѣвушки (Юлія Жаненъ). Перевожу я болѣе изъ Revue Etrangиre, нѣсколько изъ Courier du beau monde, Revue de Paris и разную мѣ(е)лочь для Молвы изъ Miroire».

12. Лейпцигская битва.

Изъ записокъ стараго солдата.

«Молва» 1833 г. № 33, отъ 18 марта и № 34, отъ 24 марта. Это первый изъ переводовъ Бѣлинскаго въ изданіяхъ Надеждина.

Я люблю, сидя у камина, вспоминать о Лейпцигской битвѣ! И между тѣмъ небо 16 октября 1813 года было сырое, мрачное и холодное небо!

Но если бы вы знали, какія прекрасныя сцены тамъ происходили!

Земля была покрыта разбросанными обломками сбитыхъ съ лафетовъ пушекъ, фуръ, пороховыхъ ящиковъ, мертвыми и умирающими, оторванными кровавыми членами, валявшимися около своихъ туловищъ.

Присовокупите къ тому огромные пожары замковъ, загородныхъ домовъ и, что всего горестнѣе, пожары бѣдныхъ хижинъ! Какое другое смятеніе можетъ съ симъ сравниться? Возьмите любое, напримѣръ, смятеніе Сен-Жермень д’Окссерруа; одѣньте мыслію и воображеніемъ, какъ можно лучше; украсьте багровыми и лоснящимися скулами парижской черни, обставьте вытянутыми, испитыми, мѣдноцвѣтными и зеленоватыми фигурами, на коихъ проступаетъ горькая нищета… Все это розы… Но Лейпцигъ!!! — Писатель мелодрамъ сошелъ бы съ ума отъ радости при видѣ сихъ ужасовъ. Какой Источникъ вдохновенія нашелъ бы онъ, еслибъ съ самаго жаркаго, но совершенно безопаснаго пункта, развлекаемый только сладостною гармоніею бивуачнаго вертела, могъ созерцать сію грозную драму убійства, опустошенія, кровопролитіи!

Теперь будете ли спрашивать, почему я люблю, сидя у камина, вспоминать о Лейпцигской битвѣ?…

И почему тѣ минуты жизни, которыя были для васъ самыми горчайшими, когда душа ваша, пытаемая бѣдствіями, разрывалась на части и приготовляла вамъ безвременно сѣдину и морщины, почему онѣ всего чаще приходятъ на умъ, даже предпочитаются плѣнительнымъ сценамъ удовольствія, радости и счастія, кои мелькали предъ вами во дни вашей юности?

Почему дитя, которое, родясь слабымъ и недужнымъ, заставляетъ мать свою проводить надъ колыбелью его безпокойныя и раздираемыя тоской ночи, почему преимущественно предъ другими бываетъ предметомъ ея нѣжности, любви, предпочтенія?

Не мнѣ, старому солдату, разрѣшать метафизическіе вопросы, не мнѣ, который въ возрастѣ, управляемомъ школьною ферулою, уже видѣлъ себя въ училищѣ войны, гдѣ могъ научиться только тому, какъ должно умирать… въ пору, столь богатую добрыми примѣрами!..

Лейпцигъ! Городъ, исполненный удовольствій для своихъ жителей, городъ счастливый и богатый своею торговлею, равно какъ плодородными и плѣнительными полями, тебя окружающими! Я люблю воспоминать о твоихъ прекрасныхъ улицахъ, о твоихъ великолѣпныхъ домахъ, о цвѣтущихъ здоровьемъ и прелестями женщинахъ, съ нѣжными, голубыми глазами, въ нихъ обитающихъ; но когда настали наши бѣдствія, которыя ты ускорилъ своими обѣтами и измѣною, тогда ты явился чудовищно-вѣроломнымъ; какъ французъ, я проклинаю тебя…

Теперь, когда ты находишься въ покоѣ, усыпленный наслажденіями мира, когда прошло уже цѣлое поколѣніе, помнишь ли ты еще тотъ день, когда четыреста французскихъ орудій, оцѣпивъ тебя, гремѣли, дабы возбранить доступъ къ стѣнамъ твоимъ?

Я далекъ отъ намѣренія входить въ описаніе стратегическихъ движеній сей битвы… Скажу только, что изъ пяти баталіоновъ, составлявшихъ нашъ корпусъ, первый полкъ морской артиллеріи, образовавшій собою къ югу длинную боевую дорогу, черезъ нѣсколько часовъ оставалось только девяносто человѣкъ и малое число офицеровъ… Прочіе были взяты въ плѣнъ или перебиты… Вѣчный покой имъ! То были храбрые воины!!!

Утро 17 числа было отдыхомъ почти для обѣихъ дѣйствующихъ сторонъ.

18 число было для французской арміи блистательнѣйшимъ днемъ, хотя слава не увѣнчала, какъ во дни бывалые, главу орла, возносившагося надъ нашими знаменами, кои дотолѣ сохраняли дѣвственную неприкосновенность!

Пусть представятъ себѣ колосса съ Геркулесовскими формами, коего смерть обрекаетъ себѣ въ жертву: пусть вообразятъ себѣ его юность, его мужественную твердость, которая изъ всѣхъ силъ, лицемъ къ лицу, борется съ гробомъ; его продолжительное, смертное томленіе, истощающееся въ ужасныхъ усиліяхъ; его раздирающее душу хрипѣніе, которое ужасаетъ всякое живое созданіе: это будетъ слабымъ, весьма слабымъ изображеніемъ усилій сей битвы!

Насъ, оставшись отъ ужаснаго кораблекрушенія, присоединили къ бригадѣ, которая не была уже нашею и въ которой мы значили тоже, что нѣсколько сантимъ, присовокупленныхъ къ бюджету.

(До слѣдующаго листка).

Лейпцигская битва. Изъ записокъ стараго солдата. (Окончаніе).

Мы напали на Шенфельдъ: то была прелестнѣйшая деревенька, но, клянусь Богомъ, не на этотъ день! Большая, многолюдная, богатая жатвою и зеленью въ весеннюю пору!

Кто не помнитъ ея огромной колокольни, превращенной въ развалины пожаромъ и ядрами?

Кто не помнитъ этой великолѣпной аллеи деревьевъ, которая ведетъ къ феодальному замку?

И мѣ(е)льницу, которая стояла влѣвѣ и которой распростертыя крылья содрогались, когда мимо нихъ пролетало ядро, орудіе смерти; а Богу извѣстно, сколько ихъ тогда пролетѣло!..

Подлѣ нея былъ раненъ генералъ Кампанъ и поражены на смерть генералы Фридерикъ и Когорнъ, оба славные своей храбростію, а послѣдній сверхъ того грубостью языка и наружности. Когда онъ видѣлъ падающаго человѣка, то не иначе, какъ съ сердцемъ дозволялъ двумъ солдатамъ выходить изъ рядовъ для удаленія несчастнаго отъ новыхъ опасностей. Въ свою очередь, пораженный ядромъ въ бедро и жестокій къ самому себѣ, такъ же какъ къ другимъ, онъ сказалъ, когда бросились поднять его: «оставайтесь на своихъ мѣстахъ и дайте мнѣ здѣсь умереть!»

Одинъ старый канонеръ получилъ пулю въ грудь и упалъ: его взоръ погасалъ; всѣ думали, что онъ навсегда закрылся для свѣта. Съ нему наклонился его сосѣдъ, чтобы взять у него ружье, ибо свое разлетѣлось у него въ дребезги; тогда издыхающій нашелъ въ себѣ столько силъ, что сказалъ ему: «Товарищъ, ты бы подождалъ немного, пока бы я умеръ!…»

Вотъ какіе люди командовали и какіе повиновались!.. Наконецъ къ вечеру мы получили приказаніе отретироваться къ Лейпцигу, куда и вступили 19 числа утромъ.

Подвижные лазареты, повозки генераловъ и маркитантшъ, пѣхотная и конная артиллерія, съ своими пушками, пороховыми ящиками и фурами, кавалерія и инфантерія двигались въ безпорядкѣ, ужасно тѣснясь и мѣшаясь между собою, ища и окликая другъ друга. чтобы соединиться, изрыгая самыя жесточайшія проклятія! Эти люди, изнуренные усталостію и крайностію въ продолженіе трехдневныхъ битвъ, умирающіе отъ голода, съ обезображенными лицами, почернѣвшіе отъ пороха и бивуачнаго дыма, еще нашли въ себѣ довольно силъ, чтобы драться межъ собой на штыкахъ и сабляхъ, оспаривая другъ у друга право взойти на Ислерскій мостъ, какъ будто на томъ берегу находилась Франція, наша прекрасная земля, а по ею сторону Сибирь съ своими пустынями.

Такъ шли дѣла, когда позади разстроеннаго войска показались русскія дружины съ четырьмя орудіями, которыя начали громить ужасными выстрѣлами эту слишкомъ уже стѣснившуюся массу.

Добрые лейпцигскіе жители, слишкомъ увѣренные въ своей ненаказанности, осыпали насъ изъ оконъ ружейными выстрѣлами съ немного большею вѣрностью, чѣмъ благородствомъ.

Мостъ, который непріятели угрожали занять, былъ взорванъ: мы видѣли, какъ обломки его трещали, дробились и летѣли на воздухъ, смѣшанные съ трепещущими членами тѣхъ, кои, за минуту передъ тѣмъ, благословляли судьбу, что могли его достигнуть. Крикъ ужаса, сосредоточившій въ себѣ раздирающія душу прощанія съ родиною и связями, въ ней оставленными, раздавался со всѣхъ сторонъ. Понятовскій бросается на своей прекрасной бѣлой лошади въ рѣку… Но едва благородное животное, покрытое ранами, достигаетъ до половины ея, несчастный исчезаетъ въ влажной безднѣ!…

Вотъ почему, сидя у камина, люблю я воспоминать о Лейпцигской битвѣ!

Съ Франц. Б.

13. Изобрѣтеніе азбуки.

«Молва» 1833 г. № 47 отъ 27 апрѣля и № 48 отъ 22 апрѣля. Статья не подписана, но о ней говорится въ письмѣ къ брату.

Одно изъ индійскихъ племенъ Сѣверной Америки, назадъ тому нѣсколько лѣтъ, представило любопытное зрѣлище цѣлаго ряда остроумныхъ покушеній создать для своего употребленія систему письма и усвоить ее своему нарѣчію. Это предпріятіе имѣло полный успѣхъ, который тѣмъ большую долженъ имѣть для насъ важность, что мы знаемъ, какъ часто въ семъ отношеніи древность была предметомъ безплодныхъ разысканій.

Американскому Кадму теперь шестьдесять пять лѣтъ отъ роду; онъ человѣкъ съ важною наружностью. Депутація. посланная его народомъ (черокизами) въ Вашингтонъ, доставила ему счастливый случай наблюсти нравы и искусства образованности; а его природный геній были созданъ понять и оцѣнить ихъ.

Самые умнѣйшіе изъ черокизовъ приписывали сверхъестественную силу орудіямъ, посредствомъ коихъ бѣлые умѣли дѣлать говорящіе листы, бывшіе для нихъ непостижимымъ чудомъ. Все, что разсказывали касательно сего предмета, возбуждало въ нихъ величайшее изумленіе и долгое время было предметомъ постоянныхъ размышленій Зесквагіама (Seequahyam). Одаренный умомъ менѣе легковѣрнымъ и болѣе проницательнымъ, чѣмъ его собратія, онъ рѣшился проникнуть сію тайну и его усилія были увѣнчаны совершеннымъ успѣхомъ. Боль въ ногахъ, принудившая его оставаться въ своей хижинѣ въ продолженіе цѣлаго года безвыходно, уединеніе, въ которомъ онъ находился, и бездѣйствіе, къ которому былъ принужденъ, удивительно пособили ему въ этомъ случаѣ, дозволивъ безъ всякаго помѣшательства предаться изысканію средствъ доставить своимъ соотечественникамъ благодѣтельный даръ письма.

Онъ началъ тщательно раздѣлять всѣ звуки своего языка. Это первое дѣйствіе было не безъ трудностей, по причинѣ различныхъ оттѣнковъ произношенія, которые такъ многочисленны во всякомъ еще не утвержденномъ опредѣленными правилами нарѣчіи. Чтобы исполнитъ сіе съ возможнымъ совершенствомъ, онъ заставлялъ свою жену и дѣтей повторять эти опыты. Когда онъ почиталъ себя совершенно убѣдившимся въ справедливости своихъ наблюденій, то занимался тѣмъ, какъ выразить сіи звуки знаками. Сперва онъ выбралъ для сего фигуры птицъ и различныхъ животныхъ и придалъ каждой изъ нихъ идею звука. Но вскорѣ, найдя эту систему слишкомъ затруднительною, оставилъ сіи изображенія и изобрѣлъ другіе знаки.

Сначала онъ выдумалъ ихъ до двухъ сотъ; но послѣ, увидя, что такое число дѣлало письмо слишкомъ сложнымъ, уменьшилъ ихъ до шестидесяти, при помощи своей дочери, которая раздѣляла всѣ его труды. Потомъ, рѣшительно остановившись на этомъ числѣ, онъ исключительно занялся усовершенствованіемъ изобрѣтенныхъ имъ фигуръ, чтобы сдѣлать ихъ удобными для начертанія и различенія. Сперва у него не было никакихъ инструментовъ, кромѣ ножа и гвоздя, которыми онъ вырѣзывалъ знаки сіи на корѣ; по впослѣдствіи времени узналъ онъ чернила и перья; и съ тѣхъ поръ труды его очень облегчились.

Но главнѣйшее затрудненіе предстояло ему въ томъ, чтобы убѣдить своихъ соотечественниковъ принять его изобрѣтеніе. Глубокое уединеніе, въ коемъ Зесквагіамъ жилъ въ продолженіе долгаго времени, возбудило въ черокизахъ подозрѣніе. Они смотрѣли на него, какъ на колдуна, занятаго дьявольскимъ искусствомъ и имѣющаго дурныя намѣренія на счетъ своихъ соотечественниковъ.

(До слѣдующаго листка).

Изобрѣтеніе азбуки. (Окончаніе).

Американскій философъ не допустилъ себя дойти до отчаянія и обратился къ отличнѣйшимъ по своему вліянію мужамъ своего племени. Увѣдомивши ихъ объ открытіи имъ великой тайны, подобно бѣлымъ, оковывать слова черезъ письмо, онъ просилъ ихъ, чтобы они сами ознакомились съ его изобрѣтеніемъ. Въ ихъ присутствіи его дочь, бывшая до того времени единственною его ученицею, написала произнесенныя ими слова; и всѣ они были приведены въ большое удивленіе, когда она прочла ихъ потомъ. Тогда Зесквагіамъ просилъ ихъ, чтобы ему было дозволено выбрать изъ своего племени нѣсколько молодыхъ людей, которымъ бы онъ могъ сообщить свою тайму. Хотя подозрѣнія на его счетъ еще не были совершенно истреблены, по несмотря на то, ему довѣрено было нѣсколько учениковъ. Но прошествіи немногихъ мѣсяцевъ онъ извѣстилъ, что ученики сіи въ состояніи подвергнуться публичному испытанію. Ихъ всѣхъ развели въ разныя стороны и получили неоспоримыя доказательства ихъ знанія: они всѣ умѣли оковывать слова и, подобно бѣлымъ, дѣлать говорящіе листы. Радость племени была жива, какъ всѣ страсти дикихъ. Назначенъ былъ торжественный праздникъ, котораго героемъ, разумѣется, былъ Зесквагіамъ. Черокизское племя гордилось, что владѣетъ человѣкомъ, который, казалось, отъ самаго Великаго Духа получилъ его божественныя качества.

Зесквагіамъ не ограничился изобрѣтеніемъ азбуки. Онъ изобрѣлъ также знаки для чиселъ и вмѣстѣ первыя четыре ариѳметическія правила, для коихъ придумалъ и названія.

Тотъ же самый дикарь сдѣлался живописцемъ, силою собственнаго своего генія. Никогда не видавши кистей, онъ надѣлалъ ихъ изъ шерсти дикихъ животныхъ. Его рисунки были грубы, по показывали больныя способности. Механическія искусства также не были ему чужды. Онъ былъ кузнецомъ въ своемъ племени и потомъ сдѣлался мастеромъ золотыхъ дѣлъ. Очень понятно, какъ пребываніе въ такомъ городѣ, каковъ Вашингтонъ, было выгодно для подобнаго генія. Вырѣзали пуансоны его азбуки, и теперь Нью-Ечотская газета, называемая Черокизскимъ Фениксомъ, издается въ два столбца, изъ которыхъ одинъ печатается на черокизскомъ языкѣ, буквами, изобрѣтенными американскимъ Кекропсомъ, а другой на англійскомъ. Первый листъ сей газеты показался въ половинѣ февраля 1828 года.

Зесквагіамъ въ Соединенныхъ Штатахъ извѣстенъ болѣе подъ англійскимъ именемъ Джорджа Гнесса (George Gness). Онъ происходитъ не отъ чистой крови дикихъ: а есть, какъ англичане называютъ, полу-кровь (half-blood). Благодаря ему, соотечественники его теперь могутъ читать и писать на своемъ языкѣ, что прежде было невозможно. Такимъ образомъ изобрѣтеніе Зесквагіама будетъ имѣть важное вліяніе на образованіе черокизовъ, коихъ, вѣроятно, не замедлятъ скоро исключить изъ числа дикихъ.

15. Послѣднія минуты библіомана. «Молва» 1833 г., № 50 отъ 27 апрѣля и № 51 отъ 29 апрѣля.

Вы, которые называете меня своимъ другомъ, съ радушіемъ пожимаете мою руку, съ пріятною и благосклонною улыбкою приглашаете занять мѣсто за вашимъ столомъ, у вашего камина, знаете ли вы, что я такое? Можете ли вы повѣрить, что я причинилъ смерть старцу, который любилъ меня, какъ сына, расточалъ предо мною услуги и осыпалъ меня нѣжнѣйшими ласками? Но — это преступленіе — я учинилъ его!…

И однакожъ я убилъ этого человѣка не на дуэли; ибо, повторяю вамъ, онъ былъ убѣленъ сѣдинами и его характеръ былъ самый кроткій и мирный. Я убилъ его не во время Іюльской Революціи, ибо онъ не былъ ни жандармомъ, ни королевскимъ гвардейцемъ. Я убилъ его не въ возмущеніи; ибо, когда на улицѣ кипѣло возмущеніе, мы оба рачительно запирались въ своихъ квартирахъ; сверхъ того, я не составлялъ части національной гвардіи, а онъ, достойный человѣкъ, сходилъ съ ума только отъ старыхъ книгъ.

Однимъ вечеромъ я пришелъ къ нему, и надѣялся, по обыкновенію, застать сидящимъ въ восторгѣ надъ какимъ-нибудь изданіемъ пятнадцатаго вѣка, какъ напримѣръ: надъ изданіемъ Виргилія, напечатаннымъ въ Римѣ, in-folio, Свенгеймомъ и Панмарцомъ, въ 1469 году; или Лукана, вышедшимъ изъ той же типографіи, въ то же самое время; или наконецъ надъ какимъ-нибудъ Эльзевиромъ, котораго еще не обгрызло время. Бѣдный человѣкъ! онъ былъ боленъ такъ, что не могъ вставать съ постели. Меня ввели въ его спальню.

— Какъ! вы въ такомъ состояніи! Что съ вами случилось?

— «Ничего, почти ничего, мой добрый другъ!» отвѣчалъ онъ мнѣ, протягивая пылавшую отъ лихорадки руку. «Вы знаете, какъ я слабъ и одышливъ; вчера я пошелъ къ моему старому другу Фан-Прету въ Королевскую Библіотеку, просидѣвъ тамъ съ десяти часовъ до четырехъ, я надорвалъ себѣ поясницу, сличая мое изданіе Сентъ-Денисскихъ Хроникъ, Парижъ, Пакье Бономъ, 1476, три тома, in-folio, готическимъ шрифтомъ, съ хранящимся въ Библіотекѣ экземпляромъ. Мое несравненно лучше!» присовокупилъ онъ съ дѣтскою радостію. «Но я съ удовольствіемъ вижу, что вы находитесь въ добромъ здоровьѣ; вы свѣжи и такъ же хорошо сбережены, какъ и мой Эвтропій, Римъ (Георгъ Лаверъ), 1471, in-folio. Ну! что вы скажете мнѣ новенькаго? Ходили ли вы вчера на продажу у Сильвестра? За сколько онъ продалъ Champion des Dames Мартина Франка, Парижъ, Gaillot-du-Pré, 1530, in 8°, въ фіолетовомъ сафьянѣ, lettres rondes?»

— За 75 франковъ, отвѣчалъ я ему.

— «Я такъ и думалъ. И когда вообразить, что тотъ же самый экземпляръ, въ каталогѣ Лавальера подъ № 2795, продавался прежде не менѣе, какъ по двадцати пяти ливровъ девятнадцати су! Вотъ какъ вѣкъ отъ вѣка утроивается цѣна на книги. Какъ поживаетъ М. R…?»

— Онъ умеръ вчера вечеромъ, отвѣчалъ я.

— «Боже мой! Что вы мнѣ говорите? Я истинно огорченъ этимъ; онъ былъ превосходный человѣкъ и отлично зналъ толкъ въ старыхъ книгахъ. Ну, вотъ и еще готовая къ продажѣ библіотека! Наконецъ я могу достать себѣ Cymbalum Mundi Бонав. Деперье, Парижъ, Jehan Morin, 1537, который уже десять лѣтъ ищу и великолѣпный экземпляръ котораго, принадлежащій ему, блисталъ прежде въ кабинетѣ Геньята, при продажѣ коего дошелъ до 350 ливровъ, потомъ въ кабинетѣ герцога де Лавальеръ, откуда перешелъ въ руки Тильярда за 120 ливровъ».

И старый библіоманъ устремилъ на меня глаза, блиставшіе отъ радости.

— Кстати о Cymbalum Mundi, сказалъ я ему; вы знаете, что нашъ ученый другъ хочетъ выдать у Сильвестра его новое изданіе, пріумноженное ключемъ, нигдѣ не напечатаннымъ, и комментаріями Variorum. Такъ какъ я помогаю ему въ этомъ трудѣ, то и прошу васъ оказать мнѣ услугу....

— «Все, что вамъ угодно!» отвѣчалъ онъ съ благосклонностью.

— Вотъ въ чемъ дѣло. Вы одни владѣете изданіемъ этой книги, напечатаннымъ въ Ліонѣ Бенуа Бонненомъ, 1538, въ маленькую осьмушку, готическимъ шрифтомъ; не можете ли вы довѣрить ее мнѣ дня на три; мнѣ нужно сдѣлать въ ней кой-какія справки; я буду беречь ее со всѣми попеченіями, какія только можете вы вообразить.

Я ожидалъ отвѣта, но ни слова. Лицо старика нахмурилось и поблѣднѣло ужаснымъ образомъ; его губы сжались, какъ будто для того, чтобы противопоставить оплотъ напору огорченія, которое возбудила въ немъ моя нескромная просьба; его глаза еще болѣе высказывали нравственную борьбу, которая ниспровергла все существо его. Устрашенный симъ, я хотѣлъ позвонить; но онъ удержалъ меня за руку.

— «Другъ мой, это ничего! сказалъ онъ мнѣ. Всякому другому я отвѣчалъ бы рѣшительнымъ отказомъ; но вы иное дѣло, я ни въ чемъ не могу вамъ отказать. Возьмите требуемую вами книгу въ моей запертой библіотекѣ, третью на право, на второй полкѣ, заверните ее тщательно въ бумагу по причинѣ ея переплета, который есть chef-d’oeuvre Дезеля, и доставите ее мнѣ въ назначенное время».

Я благодарилъ его чувствительнѣйшимъ образомъ, ибо понималъ всю великость принесенной имъ мнѣ жертвы, которой просилъ у него единственно по обязанности, безъ всякой надежды на успѣхъ.

(До слѣдующаго листка).

Послѣднія минуты библіомана. (Окончаніе).

На другой день утромъ я принялся за это твореніе; и вотъ когда я дѣлалъ свои справки, перенося глаза съ драгоцѣннаго остатка древности, въ половину раскрытаго, на мою копію — котъ мой (проклятое животное!) вспрыгнулъ на бюро и ступилъ на библіографическую драгоцѣнность своею лапою, не знаю чѣмъ-то запачканною. Для чего, презрѣнный, не ступилъ онъ ею на какую-нибудь другую вещь! на мою книгу, даже на мое лицо! Я бы въ половину тѣмъ огорчился. Онъ покрылъ неизгладимымъ пятномъ второй листъ книги. Обезумѣвъ и трепеща отъ ужаса, я сбросилъ ударомъ кулака проклятое животное въ окошко и по старинной школьной привычкѣ началъ пробовать листокъ языкомъ, какъ вдругъ постучались у моей двери. Это былъ служитель моего друга библіомана; онъ принесъ мнѣ письмо слѣдующаго содержанія:

«Мой милый Францискъ! Есть одно двойное латинское слово, которое начинается съ С и М и которое безпокоитъ меня гораздо болѣе, нежели Choiera Morbus. Это Cymbalum Mundi, которое вы взяли у меня вчера вечеромъ. Ради Бога пришлите мнѣ его; ибо, признаюсь вамъ откровенно, съ тѣхъ поръ какъ я разстался съ моею книгою, здоровье мое часъ отъ часу становится хуже. Сжальтесь надъ слабостію библіомана, и приходите ко мнѣ во всякое свободное для васъ время».

Это письмо совершенно лишило меня ума: я вошелъ въ свой кабинетъ и святотатственною рукою вырвалъ оскверненный листокъ, потомъ отдалъ слугѣ книгу. Я предполагалъ вознаградить его потерю, подаривъ ему одну не менѣе драгоцѣнную книгу, когда онъ узнаетъ о своемъ несчастіи. Увы! онъ слишкомъ рано узналъ объ немъ!

Въ тотъ же самый вечеръ я пошелъ къ нему, чтобы навѣдаться о его здоровьѣ. Несчастный старикъ былъ при послѣднемъ издыханіи. Увидѣвши меня, онъ приподнялся заговорить со мною; но снова упалъ, не могши произнести ни одного слова; оборотился ко мнѣ и показывалъ пальцемъ на то мѣсто, гдѣ недоставало листа въ Сутbalum Mundi, которое тогда лежало у него на колѣнахъ развернутое. Подлѣ него у изголовья плакали двѣ его дочери и старая-женщина, на которой онъ былъ женатъ, несмотря на ея. бѣдность, безобразіе и необразованность, потому только, что она называлась Анною Гуттенбергъ и была родомъ изъ Майнца.

Послали за приходскимъ священникомъ; онъ пришелъ. Въ одной рукѣ держалъ онъ златообрѣзный молитвенникъ, а другою опирался на изголовье умирающаго, чтобы тихимъ голосомъ обратить къ нему слово примиренія. Библіоманъ былъ неподвиженъ; но вдругъ съ усиліемъ протянулъ ослабѣвающую руку къ книгѣ священника, раскрылъ ее и съ любопытствомъ, померкшими взорами разсматривалъ ея заглавіе; потомъ его рука снова упала и онъ испустилъ слабый вздохъ. Священникъ пощупалъ у него пульсъ: Библіоманъ былъ мертвъ.

Букинисты, переплетчики, его жена и дѣти много оплакивали его; но я всѣхъ болѣе.

Фр. Мишель.

16. День въ Калькуттѣ.

«Молва» 1833 г., № 59 отъ 18 мая и № 60 отъ 20 мая.

Въ четыре часа утра носильщикъ паланкина будитъ васъ; и звуки его гортаннаго голоса раздаются надъ вашею постелью «Sahib! Sahib! (баринъ! баринъ!) Четыре часа!» Ежели вчерашній балъ не истощилъ вашихъ силъ, ежели попеченіе о здоровьѣ вы предпочитаете пріятностямъ сна, то встаете. Солнце уже блеститъ; ваша арабская лошадь бѣжитъ легкою рысью по песку, еще орошенному утреннею росою; вы проѣзжаете съ полмили, до тѣхъ поръ, пока достигнете точки соединенія, куда обыкновенно съѣзжаются Набабы для разговоровъ. Тамъ разсуждаютъ о достоинствѣ Бордосскаго вина, о послѣдней дуэли, о послѣднемъ обѣдѣ; не ищите въ этихъ разговорахъ ни ума, ни силы, ни пріятности, ни новости. Индійская жизнь огрубляетъ понятія и превращаетъ въ чувственныя наслажденія всѣ мысленныя, душевныя и тѣлесныя дѣйствія. Изрѣдка развѣ двое офицеровъ, подвигнутыхъ ревностію, соперничествомъ, самолюбіемъ или необходимостію сколько-нибудь оживить свое существованіе, лишенное всякой драматической занимательности, останавливаются подъ большимъ фиговымъ деревомъ, которое посвящено дуэлямъ и котораго старый пень служилъ подпорою не одному трупу. Бьетъ шесть часовъ и всѣ расходятся.

Наслаждаться прогулкою, быть на воздухѣ, пробѣгать долины, становится невозможно. Пылающій шаръ выкатывается на небеса: лучи, дождимые подобно раскаленнымъ стрѣламъ, гонятъ прогуливающихся. Нѣтъ спасенія отъ непріятеля, который никого не щадитъ, который печетъ и коптитъ европейцевъ и каждый годъ присылаетъ намъ цѣлые баталіоны инвалидовъ. Бѣдный англичанинъ колетъ бока своей лошади шпорами, и весь покрытый мыломъ, достигаетъ своего жилища, гдѣ слуга его, индусъ, ожидающій у воротъ, помогаетъ ему слѣзть съ лошади, отводитъ въ конюшню задыхающагося бѣгуна. И вотъ обширныя шелковыя занавѣси, опахало, движимое привычною къ сей работѣ рукою, темная и прохладная комната представляютъ собою единственное убѣжище, куда удаляется несчастный британецъ. Эластическія подушки стонутъ подъ его тяжестію; онъ падаетъ обезсиленный и спитъ или, лучше сказать, дремлетъ до восьми съ половиною часовъ, неспособный къ труду, неспособный даже мыслить.

Въ восемь съ половиною часовъ онъ купается въ банѣ; и это самая величайшая роскошь въ сей странѣ. Здѣсь трутъ и умащаютъ его члены, изможденные зноемъ, прежде чѣмъ принялись за какую-нибудь работу. Завтракъ, состоящій изъ пилава и чаю, подается въ девять съ половиною часовъ. Паланкинъ готовъ; англо-индіецъ приказываетъ нести себя въ свою контору; по прибытіи, онъ тотчасъ освобождается отъ суконнаго платья, которое такъ тяготитъ его, надѣваетъ клееные панталоны и кафтанъ, заставляетъ слугу обмахивать себя пункагомъ и такою цѣною пріобрѣтаетъ золото, которое даетъ ему правительство въ замѣну здоровья и самой жизни. Бьетъ два часа. Второй обѣдъ отрываетъ его отъ сихъ скучныхъ занятій. Это самый любимый обѣдъ, это минута, въ которую почитаютъ себя вполнѣ счастливыми, потому что могутъ оставить рабочій столъ, счеты и цифры, чтобы наслаждаться бѣлымъ пивомъ, холоднымъ Бордосскимъ, индійскими плодами, которые покрываютъ роскошный столъ, и индусскими рагу, которыхъ число и изысканность составляютъ достоинство обѣда.

Праздный человѣкъ убиваетъ, какъ можетъ, время, которое должностной человѣкъ употребляетъ на исполненіе своихъ обязанностей. Дѣлаютъ визиты, играютъ на бильярдѣ, обѣгаютъ лавки, болтаютъ съ дамами. Ежели первая ограда, которою окружены всѣ дома, заперта, то, значитъ, туда не должно входить, хозяйка дома никого не принимаетъ. Если-жъ вы найдете эту ограду отворенною, то идете во внутренность дома; вашъ путь лежитъ поръ мрачною аркою, гдѣ ваши носильщики заставляютъ своды повторять ихъ шаги; и если приворотникъ не воспротивится вашему входу, то вы достигаете внутренней двери. Тамъ принимаетъ васъ камердинеръ съ торжественною фигурою и важною поступью, объявляетъ другому служителю о прибытіи барки-сагиба и, идя, звенитъ кольцами своей цѣпи изъ слоновой кости, на которой виситъ его серебряный кинжалъ. Вы входите въ тѣнистую прихожую, откуда слышите пріятный и нѣжный голосъ хозяйки, которая спрашиваетъ о вашемъ имени. Индусъ произноситъ ваше имя, какъ умѣетъ, лишаетъ его двухъ или трехъ гласныхъ буквъ и обогащаетъ пятью или десятью двоегласными. Наконецъ вы садитесь передъ идоломъ востока, привезеннымъ изъ глубины запада, дабы занять диваны баядерокъ и султаншъ.

(До слѣдующаго листка).

День въ Калькуттѣ. (Окончаніе).

Въ глубинѣ комнаты, едва озаренной самымъ кроткимъ сумракомъ, подъ тысячью складокъ безпрестанно колеблемаго пункага, отдыхаетъ молодая англичанка. Надобно чѣмъ-нибудь заняться: счастливы отсутствующіе, если какой-нибудь новый романъ, какое-нибудь новое опредѣленіе, какая-нибудь фантазія правительства, прыбытіе или кораблекрушеніе какого-нибудь судна даютъ болтунамъ средство убывать время. При недостаткѣ этихъ необходимыхъ матеріаловъ нравы, привычки сосѣда, предпріятія такого-то жениха, намѣренія такого-то набаба подвергаются самому строгому разбору; нѣтъ ни одного кокетства, ни одной усмѣшки, ни одного досаднаго слова, которое бы не служило текстомъ для комментаторовъ. Заставляютъ вступать въ бракъ такихъ особъ, которыя ненавидятъ другъ друга; описываютъ дуэль двухъ человѣкъ, которые любятъ другъ друга какъ братья; дама защищаетъ мужчинъ; мужчина защищаетъ женщинъ; множество репутацій приносится въ жертву на алтарѣ, который праздность и легкомысліе во всѣхъ странахъ посвящаютъ паркетной клеветѣ. Иголка изъ слоновой кости, управляемая бѣленькою ручкою, которая отъ уединенной и праздной жизни становится еще бѣлѣе, быстро пробѣгаетъ по кружеву или кисеѣ; и ея дѣятельность соперничествуетъ съ дѣятельностію саккада, который характеризуетъ это свиданіе съ глазу на глазъ. Наконецъ разстаются довольные другъ другомъ: и хозяйка сосѣдняго дома, которая съ верандага своего балкона подсматривала движенія своихъ сосѣдей, вечеромъ сама воздаетъ имъ съ лихвою то, чѣмъ они ссужали своихъ друзей. «Я не знаю», — говоритъ она томнымъ голосомъ — «что за важныя дѣла привели капитана Моркета къ лади Прессмитсъ: онъ провелъ съ нею нынѣшнимъ утромъ цѣлые три часа, между тѣмъ какъ ея мужъ находился въ своей конторѣ».

Въ шесть часовъ тиранъ индустанскаго неба и земли, солнце, теряетъ свою силу; тѣни увеличиваются; его послѣднее сіяніе струится шафранными лентами по западному горизонту. Стукъ движущихся колесъ, шумъ, которому подобнаго не представляетъ ни одинъ городъ на земномъ шарѣ, начинаетъ слышаться. За глубокою тишиною жаркаго дня слѣдуетъ ужаснѣйшій хаосъ и живѣйшая дѣятельность: тысячи колясокъ въ два, въ четыре колеса, въ одну, въ шесть лошадей, переѣзжаютъ большія улицы сего города дворцовъ. Маленькій пегуанскій пони галопируетъ подлѣ бѣгуна Арабской породы, который однимъ шагомъ переходитъ болѣе пространства, чѣмъ сосѣдъ ого своимъ галопомъ. Женщины въ открытыхъ коляскахъ, всадники богато одѣтые, хотятъ выказать себя и посмотрѣть на другихъ. Даже и тѣ, которыхъ здоровье, лѣта или характеръ отдаляютъ отъ этихъ суетныхъ мыслей, принуждены вмѣшиваться въ шумную толпу, которая жмется на единственномъ Калькутскомъ гуляньи, гдѣ еще можно найти прохладу и хорошо усыпанныя пескомъ аллеи. Часъ обѣда наконецъ прогоняетъ гуляющихъ; и эти мѣста, недавно наполненныя блистательными экипажами, остаются пусты; едва увидишь нѣсколько прогуливающихся любителей свѣжаго ночного вѣтерка, внимательныхъ наблюдателей надъ тѣмъ и выходящими изъ всякихъ границъ нравами, коихъ соблазнительность вполовину освѣщается вечерними сумерками. Между тѣмъ обѣдаютъ; но желудки, изнуренные жаркою атмосферою и употребленіемъ горячихъ напитковъ, почти не бываютъ въ состояніи дѣлать честь этому безполезному обѣду. Никто не дотрогивается до мяса, которое обременяетъ столъ; бараньи ноги и горы рыбъ остаются неприкосновенными. Передъ десертомъ съ большимъ шумомъ приносятъ служители серебряные и перламутровые генкали, ароматическій паръ сгущаетъ воздухъ, и вмѣсто всякаго разговора при васъ остается однообразное перекатываніе воздуха, обращающагося въ длинныхъ индійскихъ трубкахъ. Изъ столовой сіи гигантскія орудія переносятся въ залу. Ихъ шумъ исчезаетъ подъ звуками фортепіано и препятствуетъ вамъ вслушиваться въ слова пѣнія. Если вы недавно изъ Европы, то вамъ покажется чудеснымъ это отдѣленіе, меблированное съ такимъ богатствомъ, съ такимъ изящнымъ вкусомъ, наполненное блѣдными женщинами, блистающими въ алмазахъ, набитое курящими автоматами и прохлаждаемое однимъ или двумя рабами, обнаженными съ головы до ногъ и вооруженными огромными опахалами. Бьетъ десять съ половиною часовъ и всѣ расходятся. Таковъ калькутскій день! Таковы удовольствія этой двусмысленной жизни, этого земноводнаго существованія, которое пожираетъ столько умовъ, разрушаетъ столько людей съ крѣпкимъ сложеніемъ и для того только доставляетъ индійскимъ англичанамъ кучи рупіевъ, чтобы отнимать у нихъ средства наслаждаться ими!

21. Нынѣшнее состояніе музыки въ Италіи. (Письмо энтузіаста).

«Телескопъ» 1833 г. № 13, стр. 80—92 и № 14, стр. 212—230.

Цензур. разрѣшеніе 5 окт. 1833 г. и 2 ноября 1833 г.

Ты удивленъ, любезный другъ, моимъ молчаніемъ объ итальянской музыкѣ и упрекаешь меня, что я забылъ въ своихъ письмахъ искусство, долженствующее составлять главную прелесть очаровательной страны, гдѣ я теперь путешествую!.. Забыть ее!… Могу ли я забыть музыку?.. Мою жизнь, мою кровь, мой воздухъ, которымъ я дышу?… О! я слишкомъ много объ ней думалъ во время моихъ поѣздокъ, предпринятыхъ именно по любви къ искусству, и могъ бы гораздо лучше наслаждаться всѣми пріятностями сего очаровательнаго сада Европы, если бы не помнилъ великихъ музыкальныхъ потрясеній, отъ коихъ еще билось мое сердце и съ которыми мнѣ должно было разстаться по ту сторону горъ, что я зналъ уже прежде. Не спѣши обвинять меня въ предубѣжденіи: увѣряю тебя, что въ семъ отношеніи я невиненъ. Богу извѣстно, съ какимъ жаромъ хватался я за обманчивую надежду встрѣтить что-нибудь достойное удивленія, какъ скоро сія надежда мнѣ представлялась.

Во Флоренціи хвалились мнѣ оперою Беллини: і Monteechi ed i Capelli (Capuletti?). По словамъ каждаго, это было что-то совершенно въ новомъ родѣ, исполненная свѣжести и выразительности композиція, которой формы не имѣли ничего общаго съ формами Россини; Беллини былъ геній самостоятельный, далекій, очень далекій отъ толпы подражателей славнаго Пезаріота!.. И вотъ я побѣжалъ въ Пергольскій театръ, чтобы услышать сію до такой степени превознесенную партитуру. Уже я представлялъ себѣ съ восхищеніемъ истинную оперу Ромео, достойную генія Шекспира. — Боже мой! Какой прекрасный предметъ! говорилъ я самъ съ собою, заранѣе трепеща отъ удовольствія; какъ здѣсь все нарисовано для музыки!… Во-первыхъ, блистательный балъ въ домѣ Капулета, гдѣ посреди вихрящагося роя красавицъ, юный Монтегю въ первый разъ примѣчаетъ sweetest Juliet, коей вѣрность должна была стоить ему жизни; потомъ эти яростныя сшибки на Веронской улицѣ, гдѣ кипящій Тибальдъ первенствуетъ, какъ геній гнѣва и мести; эта невыразимая ночная сцена на балконѣ Джюльетты, гдѣ оба любовника тихо лепечутъ гимнъ любви нѣжной, сладостной и чистой, какъ лучъ того ночного свѣтила, которое смотритъ на нихъ съ дружественною улыбкою; острыя шутки безпечнаго Меркуціо; простодушная болтливость старой кормилицы; важный характеръ пустынника, тщетно старающагося хотя нѣсколько успокоить сіи порывы любви и ненависти, коихъ неистовство отозвалось даже до его скромной кельи… потомъ ужасная катастрофа, упоеніе счастія въ схваткѣ съ безуміемъ отчаянія, сладострастные вздохи, перемѣнившіеся въ смертное хрипѣніе, и наконецъ торжественная клятва двухъ враждебныхъ фамилій, слишкомъ поздно заклинающихся на трупахъ своимъ несчастныхъ дѣтей погасить ненависть, которая заставила пролить столько крови и слезъ!.. И мои текли также при одномъ воспоминаніи сей глубоко трогательной драмы!