Странная судьба (Безобразова) — ДО

СТРАННАЯ СУДЬБА.

ОГЛАВЛЕНІЕ.

Глава I. Сѣнокосъ въ Сосновкѣ

Глава II. Семейство Карташевыхъ

Глава III. Пріѣздъ новыхъ господъ

Глава IV. Приключеніе въ лѣсу

Глава V. Поля поступаетъ въ услуженіе

Глава VI. Первые уроки грамотѣ

Глава VII. Тётя Соня и ея горе

Глава VIII. Неожиданное открытіе

Глава IX. Сны сбываются на яву

Глава X. Новыя заботы и планы

Глава XI. Послѣднія сомнѣнія разъясняются

Глава XII. Эпилогъ

ГЛАВА I. Сѣнокосъ въ Сосновкѣ.

Былъ жаркій іюльскій день; солнце палило немилосердно, но на горизонтѣ показывались черныя тучи, и сильная духота предвѣщала приближеніе грозы. Не даромъ называютъ крестьяне это время года страдою: сѣнокосъ еще въ полномъ разгарѣ, а тутъ и рожь уже поспѣла, и желтые колосья ея сгибаются отъ тяжести; надо приниматься жать, а скоро и сѣять пора, и дай Богъ силъ убраться со всею этою работою, воспользоваться ясными днями, не дать дождику попортить сѣна и подмочить сноповъ.

Въ Сосновкѣ, большомъ селѣ Московской губерніи, кипѣла работа; мужички косили, бабы и дѣвки гребли и возили сѣно, мальчишки бороновали. Сосновка, хотя и принадлежала помѣщикамъ, но испоконъ вѣка была на оброкѣ и барщины не знавала; народъ былъ тамъ трезвый и работящій, всѣмъ міромъ снималась и обработывалась господская земля, оброки и подати уплачивались безъ задержекъ, всѣ работы оканчивались раньше чѣмъ у сосѣдей, и во всемъ околодкѣ Сосновка слыла богатымъ, хорошимъ селомъ, и мужики его самыми исправными и работящими. Староста былъ человѣкъ усердный и строгій, спуска никому не давалъ и лѣнтяевъ не жаловалъ; хотя на него не мало жаловались и ворчали, но-все таки подчинялись ему и слушались.

И такъ, Сосновка находилась въ самыхъ благопріятныхъ условіяхъ, но міру никто не ходилъ, недоимокъ не водилось и хлѣба по большей части хватало на весь годъ, но тѣмъ не менѣе, тяжелую жизнь вели его жители, и особенно трудно приходилось бабамъ въ лѣтнюю пору. Съ ранняго утра до поздняго вечера работаютъ онѣ въ нолѣ, не разгибая спины, а дома между тѣмъ остаются малые ребятишки безъ всякаго присмотра и не мало дѣла ожидаетъ хозяйку но ея возвращеніи въ избу: и корову надо подоить, и хлѣбъ испечь, и рубашку починить, а у самой и руки и ноги болятъ отъ работы, и сонъ одолѣваетъ. Удивительно ли, что тутъ легко скажется лишнее слово и изо всякой мелочи поднимется брань?

Былъ самый полдень: только что вернулись мужики и бабы съ работы, и спѣшили пообѣдать, чтобы завалиться спать и дать нѣкоторый отдыхъ усталымъ членамъ. Въ это самое время зловѣщія тучи стали подвигаться все ближе да ближе, и поднялся вѣтеръ, предвѣщавшій сильный дождь. Староста Ѳедотъ первый замѣтилъ эту перемѣну погоды, и какъ ни хотѣлось ему спать, быстро вскочилъ съ лавки и отправился будить народъ. «Эй, ребята!» кричалъ онъ во всю мочь, поочередно обходя всѣ избы и стучась въ окна, «надоть сѣно убирать, идите живѣй, мѣшкать некогда; сейчасъ дождь пойдетъ.»

Ѳедотъ былъ рослый мужикъ, лѣтъ сорока, съ свѣтлою, довольно жиденькою бородою, сѣрыми глазами, быстро перебѣгающими во всѣ стороны, и большимъ краснымъ носомъ.

«Да какъ же это, дядюшка?» жалобно откликнулось нѣсколько голосовъ; "не полежамши што-ли итти? Больно измучились! "

«Ну, вотъ еще захныкали, " перервалъ ихъ Ѳедотъ; «гдѣ тамъ валяться вздумали. Дождь што-ль васъ дожидаться будетъ. Подвигайтесь, говорятъ вамъ, да живѣе!»

Подойдя къ своей собственной избѣ, онъ нетерпѣливо застучалъ въ окно. "Ужь мнѣ эти бабы, " ворчалъ онъ про-себя, «двадцать разъ имъ скажи, да и то не слушаются. Матрена, Арина, Поля, что вы оглохли што-ль!» закричалъ онъ, «я, кажись, шутокъ не люблю; работать ступайте.»

Въ отвѣтъ на сердитый зовъ его, показалась изъ избы женщина, которой съ перваго взгляда можно было дать лѣтъ пятьдесятъ, хотя на самомъ дѣлѣ ей не стукнуло еще тридцати пяти: такъ трудовая крестьянская жизнь рано старитъ людей; на ней былъ синій, холщевой сарафанъ и темный платокъ на головѣ, закрывавшій половину лба; въ заспанныхъ глазахъ замѣтенъ былъ испугъ и неудовольствіе. Это была Матрена, жена Ѳедота.

«Что ты раскричался, право, " сказала она мужу, «самъ знаешь, развѣ Полю скоро дозовешься; ей бы только на печи лежать.»

«Ну ладно, ладно, « возразилъ Ѳедотъ; „нечего много разговаривать, сейчасъ дождикъ пойдетъ. Гдѣ же дѣвки?“.

„А вотъ онѣ,“ отвѣчала Матрена, указывая на двухъ дѣвушекъ, выходящихъ изъ избы съ граблями въ рукахъ. Старшей изъ нихъ было лѣтъ шестнадцать, и круглое, добродушное лицо ея со свѣтлыми, не то голубыми, не то сѣрыми глазами, нѣсколько приплюснутый носъ и толстыя, красныя губы, вмѣстѣ съ широкими плечами и полнотою представляло обыкновенный типъ великороссійской крестьянки; шла она, переваливаясь съ боку на бокъ и лѣниво ступая впередъ. Вторая имѣла видъ еще совсѣмъ маленькой дѣвочки, хотя ей минуло уже четырнадцать лѣтъ; она была крайне худощава, вслѣдствіе чего руки и ноги ея казались несоотвѣтственно длинны; на вытянутой шейкѣ сидѣла крошечная головка съ черными, курчавыми волосами, локоны которыхъ безпрерывно выбивались изъ связывавшей ихъ ленточки; каріе глаза, окаймленные густыми и правильно очерченными бровями, прямой тонкій носикъ и маленькій ротикъ, въ соединеніи съ прозрачною блѣдностью и красивымъ оваломъ личика, придавали всей ея фигурѣ особый видъ, рѣзко отличавшій ее отъ другихъ крестьянскихъ дѣвочекъ, и всего болѣе поражало въ ней отсутствіе загара и необыкновенная бѣлизна ея маленькихъ, прекрасныхъ ручекъ.

Это были дочери Ѳедота, Арина и Поля, та самая Поля, на которую только что жаловалась Матрена.

„Экая ты негодная дѣвчонка!“ крикнулъ на Полю Ѳедотъ, и погрозилъ ей кулакомъ; сберегись у меня, а то я тебѣ ужо задамъ.»

Сопутствуемыя этими словами, бабы быстро направились къ сѣнокосу, а Ѳедотъ пошелъ торопить мужиковъ, закладывавшихъ лошадей въ телѣги. Поля молча слѣдовала за матерью и сестрою, уныло понуривъ голову. Съ тѣхъ поръ, какъ она помнила себя, только и слышала она, что брань и попреки и успѣла привыкнуть къ нимъ. Она сама сознавала, что не можетъ равняться ни силою, ни ловкостью съ другими дѣвочками ея лѣтъ, и что работа какъ-то не спорится у нея. Жнетъ ли она, сѣно ли убираетъ, копаетъ ли гряды, или пойдетъ по ягоды, непремѣнно отъ другихъ отстанетъ, и все выйдетъ у нея не ладно, и какъ она ни старайся — отъ этого больше толку нѣтъ. Очень уже она слаба, и руки такія маленькія, все имъ тяжело, и все дѣлаютъ онѣ не ловко. За то уже и достается ей, бѣдненькой, и не мало жесткихъ словъ и побоевъ сыплются на ея худенькія плечи и бѣленькія ручки. Въ деревнѣ, посреди тяжелой, неустанной работы, цѣнится прежде всего физическая сила и ловкость, и слабымъ приходится терпѣть много горькихъ укоровъ и насмѣшекъ.

«Глядь-ка!» крикнула Арина другимъ дѣвкамъ, «какъ наша Поля-то работаетъ, за двухъ должно быть; любо, смотрѣть, безъ нея бы пропали.»

«Вѣстимо пропали, " съ громкимъ смѣхомъ отвѣчали другія; е вишь какую работницу вамъ Богъ послалъ; молебенъ безпремѣнно надоть за нее отслужить, Господа поблагодарить! "

«А руки-то какія у нея, " подхватила третья, "словно, у барышни, " продолжали онѣ, приставая къ Полѣ и хватая ее за руки.

Поля наконецъ не вытерпѣла. "Оставьте меня, " сказала она задыхающимся голосомъ. «Я чтоль виновата, что руки у меня малы да бѣлы; чай Господь ихъ такъ создалъ.»

Дѣвушки опять засмѣялись. "Господь должно быть ошибся, хотѣлъ и взаправду барышню сдѣлать, а не мужичку, " сказала одна изъ нихъ.

«Дѣвки, да она кромѣ шутокъ думаетъ, что барышня, " сказала Арина; «она, знаете, такой сонъ видѣла, что будто въ барскихъ хоромахъ жила; вотъ она и помышляетъ, что этотъ самый сонъ на яву сбудется. Гдѣ же тутъ работать, какъ намъ грѣшнымъ; работа на умъ и нейдетъ.»

«Совсѣмъ это неправда, " возразила съ досадою Поля, «что я не хочу работать; я бы отъ души рада, да не умѣю и устаю больно. А сонъ я вправду такой видѣла; чѣмъ же тутъ потѣшаться? Мало ли какіе сны бываютъ.»

«Сонъ-то сномъ, " сказала Марѳа, одна изъ крестьянскихъ дѣвушекъ; «присниться всякое можетъ, а наяву должна ты денно и нощно за дядю Ѳедота Бога молить, что онъ тебѣ такое благодѣяніе оказалъ, а не то что лѣниться».

Поля замолчала и принялась грести. Она знала по опыту, что ей не переубѣдить ихъ, не увѣрить, что она не лѣнится и дурно работаетъ не отъ недостатка доброй воли. Она не разъ пыталась объяснить имъ, что чувствуетъ и какъ старается, но встрѣчая въ отвѣтъ одно недовѣріе и насмѣшки, перестала говорить и выучилась молча сносить свое горе и только втихомолку плакать о своей злополучной судьбѣ. Поля была не родная дочь Ѳедота, а пріемышъ, и этому обстоятельству приписывала она горькую жизнь свою. Безъ сомнѣнія, Арина была много сильнѣе и ловче ея, и гораздо полезнѣе родителямъ; но тѣмъ не менѣе, Поля думала, что будь она имъ родная дочь, они пожалѣли бы о ней и были бы снисходительнѣе. Теперь же дѣло понятное, сколько лѣтъ хлѣбомъ кормили въ надеждѣ добыть хорошую работницу, и видя надежды свои обманутыми, но неволѣ досадовали.

Часто, съ тѣхъ поръ, какъ выучилась она думать и размышлять, задумывалась бѣдная Поля надъ своею будущностью, и грустно становилось ей отъ этихъ думъ; она знала, что если теперь ей трудно, то со временемъ будетъ еще труднѣе; всегда держать ее при себѣ Ѳедотъ не захочетъ, будетъ стараться выдать се замужъ, а какъ справится она тогда съ новыми обязанностями; гдѣ возьметъ она силъ, чтобы поспѣть вездѣ и въ домѣ, и въ полѣ, и чего не натерпится она тогда отъ новой семьи, гдѣ къ ней будутъ еще строже? И почему, думалось ей, родилась она такою слабою и никуда негодною, да попала въ деревню, гдѣ работа такъ трудна? Она никогда не выѣзжала изъ Сосновки и не видала другихъ людей, кромѣ крестьянъ; но была у нихъ одна дѣвушка, которая жила на фабрикѣ близь Москвы и, пріѣзжая отъ времени до времени посѣщать родныхъ, разсказывала много чудеснаго о тамошнемъ житьѣ-бытьѣ, о томъ какъ живутъ господа, сколько у нихъ прислуги, и какъ хорошо этой послѣдней. Поля съ жадностью слушала эти разсказы и мечтала о томъ, какъ бы ей найти себѣ такое мѣсто у господъ, чтобы избавиться отъ сельскихъ работъ, но заикнуться объ этомъ не смѣла и таила свои мечты въ глубинѣ души. Рядомъ съ ними, приходили ей въ голову и иныя мысли; она съ каждымъ днемъ чувствовала себя хуже, грудь сильно ломило и не рѣдко, по вечерамъ, бросало ее то въ ознобъ, то въ жаръ. Она стала думать, что скоро умретъ, и мысль эта скорѣе радовала, чѣмъ огорчала ее. "Обо мнѣ никто не пожалѣетъ, " говорила она сама себѣ, «и маѣ тамъ покойнѣе будетъ; никому я не мила, никто меня не любитъ, пускай помру; по крайней мѣрѣ хлѣба ѣсть не стану и попрековъ не услышу.» И склонитъ бѣдная дѣвочка свою хорошенькую, курчавую головку на бѣленькую ручку, и потекутъ по этой ручкѣ струи горькихъ слезъ. Никто не видитъ и не замѣчаетъ ихъ, никто не приласкаетъ и не приголубитъ ее.

Да не подумаютъ однако мои читатели, что Ѳедотъ и Матрена были злые или дурные люди; скорѣе напротивъ. Мы уже знаемъ, что Поля была имъ чужая, и они выказали доброту, призрѣвъ и вскормивъ ее; они всегда были готовы подать нищему и помочь несчастнымъ, но они были грубы и необразованы, они не понимали нравственнаго состоянія Поли и не умѣли пощадить ея чувствъ. Сами были они люди здоровые и крѣпкіе, почти никогда не бывали больны, и не могли себѣ представить, что испытываетъ существо слабое, болѣзненное, и какъ ему трудно дается все, что имъ кажется такъ просто и легко. Немногіе люди умѣютъ вѣрно судить о томъ, чего сами испытали, а потому не удивительно, что Ѳедотъ и Матрена жестоко обращались съ бѣдной дѣвочкой и были убѣждены въ ея лѣни и нерадивости. Къ тому же ихъ собственная жизнь была далеко не красна; каждый кусокъ хлѣба доставался тяжелымъ трудомъ, и они не могли не разсчитывать во что имъ обходилось содержаніе лишняго человѣка, и не сердиться, видя, какъ мало вознаграждаетъ ихъ издержки Полина работа.

Но не одни домашніе попреки приходилось выносить Полѣ, еще гораздо больше огорчалась она насмѣшками, которыми ее осыпали на деревнѣ. Разговоры въ родѣ того, который мы слышали на сѣнокосѣ, повторялись безпрерывно. Русскій народъ любитъ посмѣяться и потѣшиться надъ кѣмъ нибудь, и почти въ каждой деревнѣ можно найти несчастнаго человѣка, который преимущественно служитъ для такихъ потѣхъ. Въ Сосновкѣ незавидная роль эта выпала на долю Поли и не мало оставалось ей выслушивать разныхъ шутокъ на свой счетъ. Мы уже говорили, что она рѣзко отличалась отъ другихъ дѣвушекъ и своею наружностью и своею неспособностью къ сельскимъ работамъ, а люди всего охотнѣе смѣются надъ тѣмъ, что они видятъ рѣдко и къ чему не привыкли. Если Поля была неисправна въ полѣ, то въ замѣнъ этого, ей легко давалась всякая тонкая работа, и она самоучкою выучилась шить, дѣлать бантики изъ какихъ нибудь попадавшихся ей обрѣзковъ и убирать голову; еще умѣла она разсказывать сказки, и зимою, когда бабы усядутся за прялки, не рѣдко заставятъ ее говорить, и дивятся, откуда наберетъ она столько рѣдкихъ приключеній, столько неслыханныхъ чудесъ. Станутъ бывало ее спрашивать: «да кто тебѣ это говорилъ, гдѣ слышала?» а она покачаетъ головой и отвѣчаетъ: «право не знаю, чай во снѣ видѣла; никто не говорилъ.» И дивятся бабы, что она за чудная такая уродилась, а парни и дѣвки только смѣются, какъ бы ее поддразнить.

Всего больше доставалось ей лѣтомъ, но праздникамъ: соберется молодежь вечеркомъ на улицѣ, примется хороводы водить, а потомъ усядутся всѣ на заваленкѣ и пойдетъ у нихъ говоръ да смѣхъ, и о чемъ не заговорятъ, все подъ конецъ на Полю сведутъ.

«Вотъ Арина у насъ невѣста, " скажетъ одна изъ дѣвушекъ, «и какая изъ себя красивая и работящая.»

«А все же Полѣ не чета, " подхватитъ другая, смѣясь; «такихъ бантиковъ не состряпаетъ. Ты какъ думаешь, Поля, за тебя много свататься будутъ?» начнутъ ее дразнить.

«Какъ не свататься за такой работницей?» вмѣшается въ разговоръ другая: «вмѣсто щей она бантикъ преподнесетъ, а вмѣсто сѣна — цвѣточекъ въ косу заплететъ. Много за твоимъ домомъ хлѣба будетъ.» — «Ты насъ, Поля, безпремѣнно въ гости позови; мы за твое угощенье много благодарны останемся.»

На всѣ эти рѣчи Поля сначала отшучивается, а потомъ зальется горькими слезами и уйдетъ себѣ въ избу, чѣмъ обыкновенно оканчивались ея праздники.

Не то что молодежь, и сами мужики не рѣдко жалѣли о Ѳедотѣ. Сойдется ихъ нѣсколько вмѣстѣ и начнутъ разсуждать, сильно размахивая руками. «Экая дѣвчонка ему попалась.» скажетъ одинъ изъ нихъ; «и на что онъ взялъ ее?»

«Такъ ужъ видно Богу угодно, " глубокомысленно отвѣтитъ другой; «взялъ онъ ее махонькою; кто же могъ знать, какая выйдетъ.»

«И то правда, и самая находка, какая мудреная была; пошелъ онъ въ лѣсъ за дровами, а тамъ дѣвочку нашелъ.»

«Оно такъ и есть, что странно, " заключилъ старикъ Семенъ, котораго всѣ почитали въ селѣ за преклонные лѣта и большой умъ; «видно такъ Богу было угодно. Ѳедотъ доброе дѣло сдѣлалъ, и по всему кажется, что это дѣвка не жилица на бѣломъ свѣтѣ, въ могилу смотритъ.»

«Ну и Господь съ нею, « порѣшили, мужички и принялись толковать о посѣвѣ, да о другихъ дѣлахъ.

Такъ шелъ день за днемъ, но предсказаніе Семена и предчувствіе Поли не сбывалось; ей не только не дѣлалось хуже, по боль въ груди стала появляться рѣже, а иногда на блѣдныхъ щечкахъ ея заигрывалъ легкій румянецъ. Но мысли ея не становились веселѣе, и забота о будущемъ все тяжелѣе ложилась на молодую душу. Съ тѣхъ поръ, какъ она услышала о находкѣ ее въ лѣсу, все чаще преслѣдовало ее желаніе узнать, въ самомъ ли дѣлѣ она сирота, и какимъ образомъ очутилась она въ лѣсу. Всего вѣроятнѣе было то, что она потеряла родителей, и родственники, не желая принять ее къ себѣ, придумали это средство, чтобы избавиться отъ нея. Такъ думалъ Ѳедотъ и другіе крестьяне; въ такомъ случаѣ, зачѣмъ ей желать узнать этихъ злыхъ, жестокихъ людей? Поля безпрестанно говорила себѣ это, и все- таки желала, страстно желала, открыть, кто она такая. Ея будущность страшила ее: но человѣкъ никогда не знаетъ, что готовитъ ему завтрашній день, и счастіе является часто столь-же неожиданно, какъ и горе.

ГЛАВА II. Семейство Карташевыхъ.

Въ одномъ изъ большихъ каменныхъ домовъ, возвышающихся на одной изъ людныхъ улицъ Петербурга, жило уже много лѣтъ семейство Карташевыхъ; оно состояло изъ мужа, жены и двухъ дѣтей, дѣвочки 12-ти лѣтъ и мальчика 10-ти, которыя оба родились въ этомъ самомъ домѣ и не знали другой квартиры. На лѣто они обыкновенно переѣзжали на дачу, въ Царское Село или Павловскъ, зимою же безвыѣздно жили въ Петербургѣ, гдѣ Павелъ Ивановичъ, такъ звали господина Карташева — былъ на службѣ.

Прошло около года послѣ описаннаго сѣнокоса въ Сосновкѣ, и дѣло приближалось къ веснѣ; дни замѣтно прибывали, солнышко начинало согрѣвать землю, и въ воздухѣ было что-то оживляющее и напоминающее лѣто. Катя Карташева была въ особенно веселомъ расположеніи духа: съ помощью брата Саши, устроила она чрезвычайно замысловатый экипажъ изъ стульевъ, накрыла часть его черною шалью, что должно было изображать карету, и сама взгромоздилась на высокій столъ, представлявшій козлы, съ котораго усердно хлопала возжами и помахивала кнутомъ на другіе стулья, игравшіе роль ретивой тройки. Она нарядилась въ кафтанъ брата, надѣла на голову его ямщицкую шляпу, и воображала себя настоящимъ ямщикомъ. Въ каретѣ сидѣли куклы, а Саша былъ лакеемъ, и спросивъ у господъ, куда имъ угодно ѣхать, быстро вскакивалъ на козлы подлѣ Кати, при чемъ не совсѣмъ твердо стоявшій столъ пошатывался и кучеръ вмѣстѣ съ лакеемъ едва удерживались на своемъ высокомъ посту. „Пошолъ въ Павловскъ!“ кричалъ Саша, и Катя принималась усердно хлопать возжами, ободряя своихъ лошадокъ возгласами въ родѣ: ой вы, голубчики, ну, съ Богомъ!» и г. д.

За маленькимъ рабочимъ столикомъ у окна сидѣла гувернантка ихъ, Каролина Карловна, съ чулкомъ въ рукахъ, и безпрерывно вздыхала. Каролина Карловна была нѣмка, недавно пріѣхавшая въ Россію, и никакъ не могла примириться съ шумливостью Кати и ея странными вкусами.

— «Катрине, " сказала она ей наконецъ по-нѣмецки «когда вы перестанете? право стыдно такъ играть дѣвочкѣ.»

— «Я не понимаю, что вы говорите, Каролина Карловна; ихъ ферште нихтъ, " отвѣчала Катя, пользовавшаяся тѣмъ, что мало знала по-нѣмецки, хотя на этотъ разъ отлично понимала, въ чемъ дѣло.

— «Не карошо нарышна кушерь пить, " сказала тогда Каролина Карловна, съ трудомъ пріискивая русскія слова и немилосердно ихъ коверкая.

«Отчего не хорошо?» возразила Катя; «я нахожу, что очень хорошо, гораздо лучше, чѣмъ съ деревяшками возиться.»

«Васъ истъ дасъ, теревягшш?» спросила Каролина Карловна.

«Да ваши любимыя куклы «пушенъ», объяснила Катя.

Каролина Карловна пришла въ негодованіе. "Какъ можно молодой дѣвочкѣ такъ говорить, " продолжала она по-нѣмецки; «какъ пріятно играть съ куклой, одѣвать, раздѣвать ее, шить ей наряды; не понимаю, какъ вамъ это не нравится.»

«Да я и сама не люблю наряжаться, " отвѣчала Катя; «для меня самое лучшее платье — это старое и грязное; его по крайней мѣрѣ не нужно беречь; какое же мнѣ удовольствіе еще и куколъ наряжать? Вѣдь это, правда, скучно, Саша?» спросила она брата.

«Конечно скучно, " сказалъ Саша.

Каролина Карловна опять разсердилась: «Какъ можно спрашивать мальчика о куклахъ? Мальчикъ не долженъ любить ихъ, ему это не идетъ; а дѣвочкѣ стыдно предпочитать лошадей.»

«Такъ зачѣмъ я не мальчикъ!» воскликнула тогда Катя; «мальчикамъ все можно веселое, а дѣвочкамъ все скучное. Какой ты счастливый, Саша! Каролина Карловна совсѣмъ не пристаетъ къ тебѣ, ни зачѣмъ ты играешь въ лошади, ни зачѣмъ не хочешь вязать чулка.»

«За то Саша будетъ старше, станетъ ходить въ школу и много учиться.»

«Ну что же, и я буду ходить въ гимназію, года черезъ два, мнѣ сегодня мама сказала!» съ торжествомъ воскликнула Катя. "А все-таки лучше быть мальчикомъ, " прибавила она, подумавъ; «или, если это нельзя, то знаешь, Саша, чего бы я хотѣла?»

«Чего?» спросилъ Саша.

«Я хотѣла бы быть крестьянскою дѣвочкою, вотъ должно быть весело! Съ тѣхъ поръ, какъ я побывала въ деревнѣ у тёти Сони, я часто объ этомъ думаю; имъ ничего не запрещаютъ; уйдутъ онѣ въ лѣсъ на цѣлый день за ягодами или грибами, или поѣдутъ верхомъ на лошадкѣ, на настоящей живой лошадкѣ, не то что на этихъ стульяхъ, " сказала она вдругъ, презрительно обращаясь къ своей любимой тройкѣ; «вотъ эта жизнь, такъ жизнь.»

«А тетя Соня говорила намъ, что имъ очень трудно цѣлый день работать въ нолѣ,» возразилъ Саша; «развѣ ты не помнишь этого?»

«Помню, но право не вѣрю, чтобы это было трудно; я разъ пошла съ тетей на сѣнокосъ, и сама гребла съ бабами сѣно. Это такъ было легко и весело; мы дѣлали изъ сѣна маленькія кучки, а потомъ я садилась на нихъ и скатывалась внизъ; я и рожь пробовала жать, но тётя отняла у меня серпъ, говоря, что я порѣжусь, а то бы я скоро научилась. Увѣряю тебя, что все это гораздо легче и пріятнѣе, чѣмъ сидѣть подлѣ Каролины Карловны, подрубливать платокъ, или учить наизусть нѣмецкій глаголы. Право, зачѣмъ не родилась я крестьянскою дѣвочкою! "

«А что, Катя, " спросилъ послѣ нѣкотораго времени Саша, «скоро ли мы поѣдемъ на дачу?»

«Не знаю, отвѣчала Катя, «кажется капа совсѣмъ не нанималъ еще дачи; я слышала, какъ онъ сегодня утромъ говорилъ мамѣ, что выгоднѣе было бы купить деревню, да и жить тамъ это лѣто.»

«Вотъ было бы отлично!» воскликнулъ Саша "тото бы наигрались мы съ тобою въ лошади; а можетъ быть папа позволилъ бы мнѣ поѣздить на настоящей лошадкѣ.! "

«И мнѣ тоже, " прервала его Катя; «неужели ты думаешь, что ты поѣдешь верхомъ, а я останусь дома. Вотъ было бы хорошо!»

«Но, Катрине, вы дѣвочка, " вступилась въ разговоръ Каролина Карловна, «и потому вамъ нельзя на лошади ѣздить, а Сашѣ можно.»

«Опять, я дѣвочка!» вскричала съ досадою Катя; «не хочу больше этого слышать, это просто обидно, это просто.....» И Катя затопала ногами и готова была плакать.

Въ ту минуту вошла въ комнату Александра Петровна, мать ея. "Что такое случилось? О чемъ ты плачешь, Катя? "

«Катрине всегда капризничаетъ, " отвѣчала взволнованнымъ голосомъ Каролина Карловна; «ничего ей нельзя сказать.»

«Конечно, мама, я только и слышу отъ Каролины Карловны, что я дѣвочка.»

«Такъ что-же тутъ обиднаго, другъ мой, «развѣ это не правда?»

«Правда, мама; но обидно, когда говорятъ, что я не могу ѣздить верхомъ, а Саша можетъ, не смотря на то, что я гораздо старше и умнѣе его.»

«Ну положимъ, что въ послѣднемъ еще можно усомниться, слыша твои рѣчи, " сказала, улыбаясь, Александра Петровна; «но я все-таки не понимаю, изъ чего возникъ этотъ споръ. Кто предлагалъ Сашѣ ѣхать верхомъ?»

«Никто, мама, " сказалъ въ свою очередь Саша; «только мы разсуждали, какъ было-бы хорошо, вмѣсто того, чтобы жить на дачѣ, купить деревню, и тогда я сказалъ, что хотѣлъ-бы ѣздить верхомъ, а Катя вспылила, — вотъ и все.»

«Вотъ уже въ самомъ дѣлѣ было изъ чего сердиться!» сказала Александра Петровна; «деревни еще не куплено; неизвѣстно, будемъ ли мы гамъ жить, а ты уже плачешь о томъ, что не поѣдешь верхомъ!»

«Да, мама, это правда, было глупо, " созналась Катя; «но когда я о чемъ нибудь говорю, то такъ живо все себѣ представляю, что часто смѣшиваю то, что есть, съ тѣмъ, что можетъ быть, и спорю, когда говорятъ, что этого нельзя будетъ сдѣлать. Но скажи мнѣ теперь, въ самомъ дѣлѣ-ли папа думаетъ купить имѣніе; это меня очень интересуетъ.»

«Да, мы серьозно объ этомъ думаемъ, и даже въ эту минуту папа занятъ этимъ дѣломъ и вѣроятно скоро рѣшитъ его.»

Дѣти оба захлопали въ ладоши и запрыгали по комнатѣ, восклицая: "ахъ, какъ хорошо! ахъ, какъ отлично! "

Угомонившись немного, Катя снова принялась за распросы. "Какое это имѣніе, мама; въ какой оно губерніи? "

«Въ Московской, верстъ сорокъ отъ желѣзной дороги,

«Прекрасно, " сказали Катя и Саша разомъ; «значитъ, мы поѣдемъ на лошадяхъ; это гораздо веселѣе, чѣмъ сидѣть въ вагонѣ все время.»

«Но я съ этимъ не согласна, " возразила Александра Петровна, «и нахожу, что было бы гораздо удобнѣе, если-бы оно лежало на желѣзной дорогѣ; но такъ какъ всѣ другія условія очень выгодны, то за этимъ останавливаться нельзя.»

«А какъ оно называется?» спросилъ Саша.

«Сосновкою. Хорошо, что тамъ есть рѣка и въ окрестностяхъ большой лѣсъ, вѣроятно съ ягодами и грибами, за которыми мы будемъ ходить.»

Восторгъ дѣтей все возрасталъ отъ этихъ подробностей. "Я непремѣнно устрою себѣ садикъ, " говорила Катя, "и цыплятъ, и собачекъ, и кошекъ, и "

«Ну, цыплята твои испортятъ цвѣты, а кошки съѣдятъ цыплятъ, " перервалъ ея новое увлеченіе всегда хладнокровный Саша.

Катя опять разсердилась. «Ты всегда дразнишь меня, Саша, и говоришь глупости; я буду смотрѣть за ними и не позволю имъ портить цвѣты; а кошекъ не пущу къ цыплятамъ.»

«А пока ты будешь учиться, " продолжалъ Саша, «кто будетъ смотрѣть за ними?»

«Ахъ, какой ты скучный, Саша! Ну какъ нибудь да сдѣлаю; впрочемъ, я думаю, что въ деревнѣ совсѣмъ не буду учиться; не правда ли, мама?»

«Почему же такъ, Катя?»

«Потому что мнѣ хочется тамъ научиться работать, какъ работаютъ крестьянскія дѣвочки; впрочемъ, мама, я согласна учиться, только не по-нѣмецки, и не шить.»

Каролина Кярловна сильно обидилась. "Я снаю, " сказала она по-русски, «что въ терефна Катрине пудетъ еще польше мальшикъ, а это не карошо, не каропіо.»

«Не стыдно тебѣ, Катя, говорить такія вещи!» строго сказала ей мать; «Каролина Карловна трудится, даетъ тебѣ уроки, а ты вдругъ объявляешь, что не хочешь съ нею учиться.»

Катя покраснѣла. "Если бы ты знала, мама, вполголоса сказала она, «какъ скучно учиться по-нѣмецки, ты бы извинила меня. Эти глаголы одни чего стоятъ! а фразы — длинныя, длинныя; ломаешь себѣ голову надъ каждой, да и то ничего не поймешь. И къ чему, право, намъ, русскимъ, учиться по-нѣмецки?»

«Когда ты будешь старше, Катя, то поймешь это и будешь радоваться, знанію лишняго языка и возможности читать много хорошихъ книгъ, которыя или совсѣмъ не переведены, или дурно переведены на нашъ.»

Оборотъ, который принялъ разговоръ, былъ не по вкусу Катѣ, и потому она постаралась перемѣнить его. «А верхомъ мнѣ можно будетъ ѣздить, мама?»

«Не знаю, мой другъ; это зависитъ отъ того, найдется ли смирная лошадь, которая бы годилась для тебя; да къ тому же, врядъ ли мы купимъ на первый годъ дамское сѣдло; и безъ того много будетъ издержекъ.»

«А какъ же крестьянскія дѣвочки ѣздятъ, мама; развѣ у нихъ есть сѣдла?»

«Мало ли что дѣлаютъ крестьянскія дѣвочки, " отвѣчала смѣясь Александра Петровна; "за то какъ онѣ работаютъ! "

«Я этого совсѣмъ не нахожу, " сказала Катя; «все говорятъ о томъ, какъ имъ трудно, а я попробовала тогда у тёти Сони грести сѣно и убѣдилась, что это очень легко и веселѣе, чѣмъ заучивать наизусть разныя географическія названія или дѣлать переводы. А за ягодами какъ пріятно ходить, а бороновать, а картофель рыть, не говоря уже о томъ, что никто за ними не смотритъ, не ворчитъ и поминутно не запрещаетъ то того, то другаго.» И говоря это, Катя бросала свирѣпые взгляды на Каролину Карловну, которая только пожимала плечами и быстрѣе выдергивала одну спицу за другою.

«Да полно тебѣ, Катя, " старалась остановить ее мать; «ты право сама не знаешь, о чемъ ты говоришь. Вотъ когда ты подольше поживешь въ деревнѣ и по, ближе увидишь, какъ живутъ мужики, то, повѣрь мнѣ, иначе заговоришь и перестанешь имъ завидовать.»

«Нѣтъ, мама, никогда не перестану.»

«Ну, а не перестанешь, такъ, пожалуй, оставайся жить въ деревнѣ, когда мы на зиму вернемся въ Петербургъ; я помѣщу тебя въ крестьянскую семью, и ты будешь всю зиму веселиться, будешь жить въ избѣ и босикомъ бѣгать, и въ лѣсъ ходить, и верхомъ ѣздить!!»

Тутъ раздался звонокъ. «Это вѣрно пана!» закричали дѣти, и кинулись въ переднюю.

Они отгадали, и съ первой минуты закидали Павла Ивановича вопросами. "Дѣло улажено, " сказалъ онъ въ отвѣтъ, «и завтра будемъ совершать купчую крѣпость.»

«А послѣ завтра поѣдемъ! Неправда ли, папочка?» воскликнулъ Саша.

«Больно ты прытокъ, " отвѣчалъ Павелъ Ивановичъ съ улыбкою. «Не то, что послѣ завтра, а еще мѣсяца полтора придется подождать.»

«Ахъ, какъ долго! папа; отчего это?»

«Потому что прежніе помѣщики уже лѣтъ двадцать тамъ не жили; всѣ строенія пришли въ упадокъ, и домъ нужно поправлять. Я уже послалъ за архитекторомъ и буду просить его немедленно туда отправиться и какъ можно скорѣе приняться за дѣло.»

«Теперь еще половина апрѣля, " оказала Александра Петровна, «и если къ началу іюня все будетъ готово, то еще не поздно.»

Хотя дѣти далеко не были съ этимъ согласны и имъ казалось очень скучнымъ ждать болѣе шести недѣль своего счастія, но дѣлать было нечего, и пришлось покориться неизбѣжному. Къ тому же, Павелъ Ивановичъ не очень позволялъ имъ разсуждать въ его присутствіи, и они скоро ушли изъ кабинета отца, гдѣ происходилъ этотъ разговоръ, и усѣлись на низенькихъ стульчикахъ въ дѣтской, чтобы на свободѣ обсудить разные планы на будущее. Желаніе играть въ ямщики, на импровизированныхъ козлахъ, совсѣмъ прошло, и господа сидѣли покинутые всѣми въ своей темной каретѣ, въ то время, какъ одежда кучера и лакея валялась на полу.

«Если вы больше не играете, Катрине, то уберите ваши вещи, " сказала Каролина Карловна.

«Ахъ, оставьте насъ, пожалуйста!» недовольнымъ голосомъ отвѣчала Катя; «потомъ уберемъ; намъ теперь некогда.»

«Некогда!» съ негодованіемъ воскликнула Каролина Карловна; «некогда! когда вы ничего не дѣлаете. Сейчасъ убирайте!»

«Пойдемъ, Катя, " сказалъ Саша, который, хотя и былъ моложе сестры, но всегда показывалъ больше послушанія.

«Не хочу!» отозвалась Катя; «она мнѣ надоѣла, эта нѣмка; не буду ее слушаться.»

«Карошо, карошо, а я маменькѣ шаловаться пуду.»

«Идите, жалуйтесь; мнѣ все равно.»

«Тебѣ все равно, Катя? «спросила Александра Петровна, показываясь въ дверяхъ.

Катя очень смутилась. „Это я такъ, мама, сказала; мнѣ совсѣмъ не все равно, но....“

„Но ты не слушаешься Каролины Карловны но своему обыкновенію; я это знаю. Поэтому, мы сейчасъ отправимся съ Сашей въ гости къ тетѣ Сонѣ, а ты останешься дома.“

Катя заплакала и стала упрашивать мать взять ее съ собою; но Александра Петровна осталась непреклонна и ушла съ Сашей.

Софья Ивановна Ворошина, къ которой отправились они, была сестра Павла Ивановича и любимая тетка дѣтей. Оставшись вдовою уже много лѣтъ тому назадъ, и потерявъ свою единственную дочь малюткою, она жила совсѣмъ одна и никого такъ не любила, какъ своихъ племянниковъ. При ней и Катя становилась смирнѣе и даже лучше обращалась со своею гувернанткою, а Саша не зналъ, что выдумать для своей милой тетки. Сообщить ей о покупкѣ Сосновки было большою радостью, и Катя долго не могла утѣшиться, что лишилась ее по своей собственной винѣ.

„И ты поѣдешь съ нами?“ спросила Софью Ивановну Александра Петровна, сообщивъ ей всѣ подробности покупки и предположеній на лѣто.»

«Не думаю, " отвѣчала Софья Ивановна; «мнѣ пишетъ управляющій, что мнѣ необходимо побывать у себя въ деревнѣ; но, во всякомъ случаѣ, я навѣщу васъ попозже, въ концѣ лѣта.»

«И ты рѣшаешься ѣхать въ свое Пересвѣтово?» спросила ее сестра; «развѣ ты не боишься за себя?»

«Пора покончить съ этими мечтами, " сказала Софья Ивановна; «я слишкомъ много давала воли своимъ чувствамъ, и теперь сожалѣю объ этомъ. Надо серьозно заняться дѣлами, и забыть обо всемъ прочемъ; твоимъ же дѣтямъ достанется это имѣніе.»

И такъ, все было рѣшено.

ГЛАВА III. Пріѣздъ новыхъ господъ.

Слухъ, что Сосновка куплена новыми помѣщиками, намѣревающимися поселиться въ ней, сильно взволновалъ все тамошнее населеніе. Барская усадьба такъ давно пришла въ упадокъ, что никто изъ молодаго поколѣнія и не помнилъ ее въ иномъ видѣ; домъ покачнулся на сторону, садъ и огородъ заросли густою травой и служили пастбищемъ для телятъ и лошадей, и всѣ службы обратились въ какія-то развалины. «Какъ же тутъ жить господамъ?» разсуждали крестьяне, и еще болѣе заботила ихъ мысль, какое вліяніе эта перемѣна будетъ имѣть на ихъ дѣла. Заведетъ ли новый помѣщикъ запашку, и будетъ-ли ихъ нанимать, или привезетъ чужихъ работниковъ, и многое другое обсуждали они между собою, и рѣшивъ, что во всякомъ случаѣ извлекутъ изъ этого новаго сосѣдства какую либо для себя выгоду, остались довольны.

Событія не замедлили подтвердить вѣрность ихъ соображеній; съ пріѣздомъ архитектора, закипѣла усиленная работа, и крестьяне охотно взялись помогать въ перестройкѣ дома, а бабы и дѣвки — чистить дорожки въ саду и копать гряды въ огородѣ, при чемъ не мало заработали денегъ и пріобрѣли новыхъ нарядовъ. Архитектора распрашивали о новыхъ господахъ, и сообщаемыя имъ свѣдѣнія пришлись по вкусу крестьянамъ, которые съ нетерпѣніемъ стали ждать пріѣзда Карташевыхъ.