Из заметок проезжего (Погосский) — ДО

Front matter

Складчина. Литературный сборникъ составленный изъ трудовъ русскихъ литераторовъ въ пользу пострадавшихъ отъ голода въ Самарской губерніи

С.-Петербургъ, 1874

ИЗЪ ЗАМѢТОКЪ ПРОѢЗЖАГО *

II.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Пообѣдавъ довольно скверно въ Балтѣ, часу въ 7-мъ, я выѣхалъ далѣе и разсчитывалъ въ гор. Ананьевѣ напиться чаю, а къ утру быть въ Одессѣ. Воздухъ вдругъ похолодѣлъ, поднялся вѣтеръ и началъ накрапывать дождь. Со второй станціи погода разыгралась и въ полпути на небо надвинулись такія тучи, что не стало видно дороги. Дождь хлестнулъ сплошными струями ливня; вѣтеръ вылъ, твердая дорога сразу превратилась въ болото и не стало слышно ни колесъ, ни звонка, только кнутъ возницы шлепалъ по всей мокрой тройкѣ. Не смотря на теплую шинель и плисовый пиджакъ, холодная струя дождя пробралась мнѣ за воротникъ — я продрогъ.

Наконецъ въ темнотѣ сверкнулъ огонекъ, тройка круто повернула въ ворота и врѣзалась дышломъ въ какую-то бочку.

— А нѣхъ васъ вишетцы дзіаблы везмо! раздалось пѣвучее привѣтствіе и вынесенный изъ дверей тусклый фонарь чуть освѣтилъ силуэтъ огромнаго дормеза; изъ него исходили проклятія. Я вылѣзъ изъ повозки въ мягкую, какъ подушка, грязь. Залѣпленный бумагой фонарь испускалъ на столько свѣта, сколько его надо было, по выраженію Мильтона, чтобы разглядѣть непроницаемый мракъ. Возница завезъ меня во дворъ станціи. Еврей допрашивалъ, кто пріѣхалъ, я шлепалъ къ дверямъ и требовалъ пріюта.

— Не ма покоя! хрипѣлъ еврей.

— Какъ не ма? Оказалось, что весь станціонный домъ пребываетъ въ переходномъ положеніи отъ бытія въ небытію или обратно: все сломано, кромѣ сѣней, и по обѣ стороны ихъ по комнатѣ. Но одна наполнена семействами содержателя-жида и писаря хохла; въ другой пріютилась двѣ проѣзжія графини;» а въ сѣняхъ, на кадкахъ и бочкахъ, храпитъ графскій гайдукъ. Самовара нѣтъ — графини кушаютъ чай; лошадей тоже нѣтъ — самъ графъ взялъ послѣднюю тройку и неволилъ уѣхать въ Одессу для приготовленія помѣщенія графинямъ; въ дормезѣ спитъ горничная.... А дождь льетъ, какъ вѣроятно лилъ во время всемірнаго потопа. Кажется, всѣ графы и графини цѣлаго края сговорились непремѣнно доканать меня — то огнемъ оружія, то способомъ потопа — все равно....

— Ну, такъ гдѣ жъ прикажете быть?

— А якъ вельможному пану завгодно! и еврей освѣтилъ сѣни: тутъ оказались дрова, кирпичъ, растворенная въ ящикѣ известь, дегтярныя мазницы, а надъ головами на шестахъ ободья, шлеи, сбруя и спящія куры.

Изъ апартамента несся невоздержный ревъ проснувшагося жиденка, увѣщанія сонной матери его и басовое назиданіе хохла: «а якъ я возьму нагая, да пидыму тоби, триста чортывъ, батькови, сорочку, да вытягну добре, такъ вжешь заспиваешь въ менэ!…»

— Зей стиль! покрикивалъ еврей передъ моимъ носомъ.

Буры выражали неудовольствіе съ шестовъ. «

Мною овладѣло ожесточенное чувство, подобное рѣшимости храбраго солдата, наткнувшагося на непріятельскую траншею: мѣрно щелкнувъ три раза въ дверь и, не ожидая приглашенія, я дернулъ щеколду и очутился передъ двумя графинами и самоваромъ, въ обильномъ свѣтѣ двухъ свѣчей.

Послѣ мрака, праха и разрушенія все это представилось мнѣ сперва однимъ яркимъ свѣтлымъ пятномъ, предъ которымъ я вкратцѣ извинился и, сбросивъ на лавку у дверей мою промокшую шинель, сталъ-было добывать изъ кармана курительные снаряды; но по немножку вглядываясь въ лежавшую на диванѣ женщину, я изумился. Храбрость моя исчезла, какъ у того не храбраго солдата, который, ворвавшись въ траншею, вдругъ носъ къ носу напоролся бы, вмѣсто непріятеля, на свое не высшее начальство.... Я попридержался съ куревомъ.

Точно въ живыхъ цвѣтахъ яркаго ковра, которымъ былъ покрытъ диванъ, покоилась надъ книгой, въ позѣ Батоніевской Маріи Магдалины, но прекраснѣе ея, женщина. Такаго мягкаго, тонкаго и художественнаго очертанія лица и всей фигуры, помнится, я не видалъ ни въ самой натурѣ и ни у какихъ мастеровъ, ни старыхъ, ни новыхъ школъ. Она читала внимательно, я влѣпилъ въ нее глаза. Она напоминала типъ Мурильовскихъ Мадоннъ, но казалась еще дѣвственнѣе и прекраснѣе.

У женщинъ, разумѣется, прекрасныхъ, есть особенная, имъ однимъ свойственная чуткость: онѣ слышатъ взглядъ, устремленный на нихъ, все равно откуда — хоть за пять верстъ, черезъ телескопъ. Это совсѣмъ не то, что извѣстная магнетическая сила взгляда — это еще не опредѣлено и не формулировано научно; но несомнѣнно, что свойство это принадлежитъ только прекраснымъ женщинамъ, да еще отчасти бѣглымъ преступникамъ.

Какъ будто позволивъ мнѣ наглядѣться, она половила на столъ книжку, немножко зѣвнула и, чуть обернувъ ко мнѣ античную головку свою, предложила чашку чаю: „вы, кажется, спрашивали самоваръ?“

— Вы милостивы, графиня: въ моемъ положеніи это сущее благодѣяніе....

— Слѣдовательно, христіанскій долгъ! Она улыбнулась, привстала и оправила блузу свою, изъ-подъ которой, точно бѣлый мышонокъ выглядывалъ кончикъ полуразувшейся ножки.

Въ креслахъ, тоже покрытыхъ ковромъ, сидѣла другая фигура, высокая, строгая, старая женщина. Она хлопнула сонными глазами, взглянула какъ-то надменно. Не обращая на нее особаго вниманія, я продолжалъ относиться къ младшей:

— Простите, графиня, что я такъ потревожилъ васъ.... Но тихій взглядъ красавицы легкимъ движеніемъ зѣницъ, повернулъ меня къ старшей и, повинуясь инстинктивно, я кончилъ мое извиненіе уже фронтомъ къ старухѣ.

Мнѣ отвѣчено чѣмъ-то въ родѣ à la guerre comme à la guerre и не совсѣмъ любезнымъ зѣвкомъ. Глаза строгой старушки опять сомкнулись.

Мадонна налила чашку чаю и указала взглядомъ на стулъ, который стоялъ почти въ ногахъ ея.

Поотодвинувшись, я усѣлся. Чай былъ превосходенъ. Отъ сахарныхъ крендельковъ и бисквитъ надо было благоразумно отказаться: я могъ увлечься и съѣсть ихъ всѣ. Я рѣшился напиться чаю спеціально и за каждой чашкой встрѣчалъ легкую одобрительную улыбку. Однако послѣ четвертой, Геба моя взялась за книжку; а я было подумывалъ, какъ бы закурить папироску съ пятой чашкой.

— Можетъ быть, вы еще хотите? спросила она.

— Графиня!… я хотѣлъ поблагодарить и вмѣсто того брякнулъ: чашки ужасно малы!… Впрочемъ думалось — не дѣтей же мнѣ съ тобой крестить, я продрогъ изрядно.

— Уповаю на ваше христіанское терпѣніе!… Она налила пятую и прибавила: Если вы курите — не стѣсняйтесь: я тоже курю! и предложивъ мнѣ открытую золотую папиросницу съ пахитосами, закурила сама.

Завязался разговоръ, помогшій мнѣ, вмѣсто испанской соломы, закурить, съ шестою чашкой, мой серьезный „самсонъ“. Монотонный говоръ нашъ тоже помогъ пріятному сну старухи; она захрапѣла, да такъ рѣзко и непріятно, что я невольно взглянулъ на нее.

Сонъ — предатель душевныхъ тайнъ: на спящемъ лицѣ можно прочесть иногда то, что неуловимо въ экспрессіи осторожнаго, бодрствующаго человѣка. Освѣщенная съ одной стороны спящая старая графиня, напоминала профиль Горгоны: такъ и вѣяло отъ нея холодомъ.

Собесѣдница моя, кажется, замѣтила мой взглядъ и промолвила: maman утомилась, она не можетъ спать дорогой, за то теперь отдыхаетъ сладко. И очень любезно прибавила: а я, напротивъ, всю дорогу спала и теперь не могу спать.

Кстати, храпѣнье старухи, ливень, хлещущій по окнамъ, безпрестанный плачъ жиденка въ сосѣдней небѣ и попискиванье на нашести куръ — все вмѣстѣ настроилось въ такой монотонный, тупой гулъ, который вовсе не мѣшаетъ внятности даже тихаго разговора. Я взглянулъ какъ-то на книжку; которую графиня положила на столъ вверхъ оберткой; это былъ еще новый въ то время романъ „Jean Sbohar“. — Рѣчь зашла о литературѣ. Это была эпоха Дюма, Бальзака, Хоржъ-Занда, Гюго, Диккенса, Кореръ-Бель, Теккерея и комп. У насъ обозначился Лермонтовъ, Гоголь. Бѣлинскій, возникалъ Тургеневъ, Некрасовъ; она назвала много нѣмцевъ и итальянцевъ, съ которыми „мы, впрочемъ, не служили“, какъ выразился категорически полковникъ Скалозубъ о Татьянѣ Юрьевнѣ. Она знала всѣхъ; знала, мнѣ казалось, все. О каждомъ отзывалась въ нѣсколькихъ словахъ и характеристики ея были женственно мѣтки и оригинальны. О Диккенсѣ, напримѣръ, замѣтила очень скромно, что онъ чуть ли не единственный писатель, такъ мало теряющій въ, что вполнѣ понятенъ на всѣхъ языкахъ. „Это можетъ быть оттого, что у него надъ умомъ преобладаетъ сердце — великій космополитъ человѣчества“. Я, разумѣется, вполнѣ соглашался.

Заговорили объ оперѣ, объ искусствахъ; — она и тамъ была „какъ дома“. Тембръ голоса Фреццолини она предпочитала звучности и чистотѣ голоса Віардо-Гарціи. Она любила слушать Гризи, но изрѣдка; точно также, какъ видѣть Рашель; Рубини назвала мастеромъ и серьезнымъ талантомъ, а Маріо приторнымъ. И всѣхъ она слышала, то во Флоренціи, то въ Парижѣ, и все это припоминалось просто, кстати и совершенно естественно. Безъ всякой натяжки и тоже естественно перешли къ дрезденской галлереѣ: она отзывалась о ней съ восхищеніемъ, кромѣ нѣмецкихъ классиковъ, „а Гольбейна, признаюсь, и совсѣмъ не понимаю“. Кстати, я тоже не понималъ, а притомъ и не видѣлъ никогда. Изъ старыхъ мастеровъ особенно симпатіей ея пользовался Мурильо. Все это высказывалось такъ наивно и однако съ такимъ тонкимъ пониманіемъ, что мнѣ приходилось, во избѣжаніе вращенія на „общихъ мѣстахъ“, сильно затягиваться моимъ „самсономъ“, пуская дымъ въ сторону. Этимъ невиннымъ маневромъ я надымилъ до того, что Горгона закашлялась и угрожала пробужденіемъ, но къ счастью опять захрапѣла.

— „Мурильо — продолжала она — такъ глубоко-мягокъ и человѣчно-святъ, что Мадонна его, мнѣ кажется, всегда будетъ современна, какъ идеалъ женщины“… Л она сама казалась мнѣ именно тѣмъ идеаломъ, который вдохновлялъ самого Мурильо и очень походила на его Мадонну (съ чётками).

— Вы рисуете, графиня? спросилъ я.

— Когда-то писала, но и теперь люблю живопись…

Это когда-то разсердило и образумило меня: ей самой было не больше двадцати-пяти лѣтъ. Это ужъ пересолено! А мнѣ такъ пріятно было вѣрить ея наивности.

— Да, всѣму есть предѣлъ!… подумалъ я, совсѣмъ нечаянно, вслухъ. Она потребовала объясненія; лгать съ такой женщиной нельзя, да и опять таки умная женщина всегда прощаетъ даже грубость, если подкрасить ее, положимъ — лестью. Я объяснилъ, что вовсе не хотѣлъ сказать того, что сказалъ громко, но не отрицая талантовъ въ женщинахъ, не думаю, чтобы прекраснѣйшія изъ нихъ были способны разрабатывать свои таланты.

— Это отчего?

— Времени нѣтъ: на нихъ съ дѣтства вѣчно глядятъ я мѣшаютъ имъ заняться собою для себя.

Она улыбнулась какъ-то небрежно, однако согласилась со мною,

Порывъ вѣтра сильно стукнулъ въ эту минуту въ окно, заставивъ ее вздрогнуть и оглянуться: это движеніе распахнуло ея кашемировую блузу; спустившаяся батистовая, обшитая тонкими кружевами сорочка полуоткрыла ея грудь. Въ картинѣ Даная, посѣщаемая Юпитеромъ — въ облакѣ, нисходящемъ съ золотымъ дождемъ, великій художникъ изобразилъ невидимое божество — передъ вами тѣнь, во вы чувствуете въ ней таинственное присутствіе бога. Такая же таинственная тѣнь мелькнула передо мной въ распахнувшейся одеждѣ ея — тамъ почивали боги… Я силился потупить глаза, но нервы не дѣйствовали; она слегка покраснѣла. Кокетства тутъ не было: я былъ видимо огорошенъ или очарованъ… Она конечно понимала это и какъ будто снисходила милостиво: на прелестномъ лицѣ ея, въ задумавшихся глазахъ, куда-то устремленныхъ, въ дѣтской, хитрой полуулыбкѣ я прочелъ въ свою пользу: да Богъ же съ тобой, отдохни на распутьѣ, — все равно мнѣ скучно!… Невыносимая прелесть!…

Какое-то раболѣпіе одолѣвало меня; я чувствовалъ, что уже принимаю милостыню этой властительной красавицы. Лучезарное, ликующее и тихое могущество разбудило сатанинскую гордыню — я возмущался…

Кстати — потолокъ скрипнулъ и какъ-то застоналъ за порывомъ вѣтра.

— Что за жалкая обстановка! промолвила она, взглянувъ въ потолокъ: что-бы здѣсь въ этомъ благодатномъ, богатомъ краю сдѣлала англичане, напримѣръ!…

— Сами боги тутъ ничего не подѣлали бы! отвѣтилъ я очень храбро.

— Вы думаете?

Я совсѣмъ не объ этомъ думалъ, но разговоръ самъ перешелъ на этотъ благодатный край. Она было намекнула, точно изъ урока географіи, на климатъ, почву и естественныя произведенія страны и на отсутствіе всякой энергической дѣятельности въ ней, словомъ, покушалась на политическую экономію, но тотчасъ же созналась, что очень мало смыслитъ во всемъ этомъ и очень мило подтрунила надъ собой: „хнѣ гораздо больше хочется гнать, нежели могу изучить“, и улыбнувшись, кольнула меня: „времени нѣтъ!“ — Я похвалилъ ее за сознаніе и возмущеніе мое опять смирялось.

Не помню какъ, коснулись мы охоты и я разсказалъ ей послѣднюю, въ которой участвовалъ. Она слушала съ любопытствомъ. На вопросъ ея, охотникъ ли я, я объяснилъ ей подробно мое разочарованіе въ мнимой страсти къ охотѣ. Ей очень понравилось удачное и убѣдительное сравненіе, которымъ молодой человѣкъ изобличилъ передо мною же мою напускную страсть.

— Онъ навѣрное самъ влюбленъ страстно, сказалъ я: — потому и выразился такимъ мѣткимъ сравненіемъ. Надѣюсь допросить его — мы встрѣтимся въ Одессѣ. — При этомъ я назвалъ графа Вацлава. — И тайна раскрылась: она чуть вспыхнула, спокойный взглядъ ея измѣнилъ ей, и пойманная врасплохъ, не съ разу овладѣла собой. Но она и не старалась загладить своего нечаяннаго движенія. Хотя имя Вацлава было произнесено безъ всякаго ударенія, но мать графини храпнула, пошевелилась и опять уснула, вздохнувъ однако; графиня кинула на нее мелькомъ взглядъ. (Помолчавъ немного, она продолжала разговоръ и между прочимъ отозвалась о Вацлавѣ: „Онъ старый нашъ знакомый; жаль, мы не увидимся съ нимъ въ Одессѣ, — послѣ завтра мы отплываемъ въ Константинополь и оттуда въ Аѳины“… На Аѳинахъ слышалось замѣтное удареніе и маменька, мнѣ показалось, опять шевельнулась. Къ чему эти Аѳины! думалось мнѣ.

Но Аѳины окончательно образумили меня: я твердо вошелъ въ роль хладнокровнаго проѣзжаго.

Кто знаетъ вашу тайну, тотъ либо другъ, либо врагъ вашъ — середины нѣтъ. Китайцы говорятъ, положимъ, еще категоричнѣе: „тайна, которую знаютъ двое — не тайна“. Но какъ-то безотрадно признать эту, хотя бы и глубокую истину. Зачѣмъ отнимать у бѣдной жизни тѣ иллюзіи, которыми она такъ восхитительно-роскошна. Богъ съ ней и съ мудростью, безпощадно срывающей обольстительные покровы тайнъ — пусть они такъ тепло и пріютно прикрываютъ скудость, холодъ и всю нищету жизни. Пусть даютъ наслажденіе, радости, счастіе, хоть бы и ложное, обманчивое, немножко унизительное — но счастіе, непремѣнно счастіе. А иначе и жить не стоитъ.

Вся эта іереміада лѣзла мнѣ въ голову изъ-за Аѳинъ. И мнѣ-то что за дѣло до нихъ. Что мнѣ Гекуба и что я Гекубѣ…

А все таки тайна прекрасной женщины отрезвила меня: я глядѣлъ на нее яснѣе, спокойнѣе, холоднѣе.

Понявъ случайныя отношенія мои съ Вацлавомъ, она молча какъ будто предложила мнѣ свою дружбу; я принялъ ее молча…

Она продолжала быть прекрасной, восхитительной; я глядѣлъ на нее, слушалъ ее, но мнѣ все казалось, что откуда-то изъ смутной дали, тѣснится къ намъ какой-то строгій, оскорбленный и рогатый призракъ.

Дождь пересталъ; въ углу комнаты стучали на полъ капли съ протекшаго потолка… Свѣчи горѣли блѣдно, ничего не освѣщая, свѣтъ брежжилъ въ Тусклыя окна.

На дворѣ колокольчикъ изрѣдка побрякивалъ, лошади всхрапывали… Графиня задумалась… Старушка, съ мраморнымъ профилемъ, храпѣла; издали донесся Богъ вѣсть откуда тихій плачъ младенца. Мы нечаянно взглянули другъ на друга и почему-то*мнѣ стало несказанно жаль ее…

На дворѣ тонко посвистывалъ сквозь губы, вѣроятно, ямщикъ; я прислушался: и самый способъ свиста, и мотивъ были не „здѣшніе“.

— Размокропогодило! отозвался чисто русскій голосъ.

— Страх-х-хъ!… отвѣчалъ еврей.

— Страхъ не страхъ, а болота вдоволь!…

Затѣмъ въ комнату вошелъ еврей и доложилъ:

— Лошади васему сіятельству, готовясь!

Мое „сіятельство“ приказало ему вынести и вытряхнуть мою шинель — я всталъ. Старая графиня проснулась и значительно зѣвнула. Молодая привстала и, придерживая свою распахивающуся блузу, подала мнѣ руку и пожала мою, — мнѣ показалось крѣпко.

— Ты зачѣмъ тутъ въ этой губерніи проѣдаешься? спросилъ я бородатаго великорусса-ямщика, посвистывающаго на шлепающую по грязи тройку.

— Я-то?

— Ты-то!

— Да такъ себѣ, тутъ будетъ вольготнѣе.

— Ну, пошелъ, да пой ту пѣсню, что ты насвистывалъ.

— Я-то?

— Ты-то!

— Каку таку пѣсню?

— Толкуй по пятницамъ. Пошелъ и пой! прибавлю на водку!

— Вишь ты баринъ! ухмылившись промолвилъ ямщикъ. Я сунулъ носъ въ теплый воротникъ. Небо прояснилось, вѣтеръ стихалъ, и чуть посвистывая, едва* На 5-й верстѣ, ямщикъ затянулъ себѣ въ бороду, все возвышая голосъ, плакучую дребедень:

„Ты, суди, суди, астраханскій

Суди губернаторъ!

Суди правдою, суди по законамъ:

Какъ ужъ воръ-подлецъ, добрый молодецъ,

Да съ меня ль младой, красной дѣвицы,

Снялъ алый платочекъ.

При честномъ при всемъ при народѣ-то,

Въ глаза насмѣялся!“

И, ахъ вы, сердечныя! ямщикъ повелъ возжами, тройка лопотала по грязи. А пѣсня не прерывалась:

„Взговоритъ ли ей астраханскій-той

Судитъ губернаторъ:

Безъ поры-поры, безовременья

Солнышко не свѣтитъ, —

Безъ прилуки-ли добрый молодецъ

Къ дѣвушкѣ не ходитъ!…“

И, эхъ вы, дружки, милые жидовскіе! онъ стегнулъ по всѣмъ по тремъ, и тройка понеслась, высоко снопами разметывая грязь всѣми копытами и колесами.

„Экой умный астраханскій губернаторъ!“ думалось мнѣ.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Дня два спустя около полудня я сидѣлъ у Карути и пилъ кофе. Въ 12 часовъ отходитъ пароходъ въ Константинополь; всѣ посѣтители Каруты взялись за шляпы и я тоже: какъ же не идти на пристань людямъ, которымъ все равно куда ни идти. День былъ ясный, теплый; по улицѣ крутилась знаменитая одесская пыль. Пароходъ уже развелъ пары и пассажиры протискивались сквозь толпу зрителей съ своими мѣшками. У кассы толпилось чрезвычайно пестрое общество: евреи, греки, итальянцы и прочіе народы. Общее вниманіе особенно привлекали къ себѣ двѣ стройныя гречанки». съ толстенькимъ грекомъ: откинувъ Вуали, гречанки носились съ своими необыкновенными, до того длинными и тяжелыми рѣсницами, что красавицы едва могли открывать одну треть своихъ прекрасныхъ глазъ; а маленькій грекъ съ такимъ же, какъ рѣсницы красавицъ, несоразмѣрнымъ носомъ, какъ будто занятымъ на время у другаго, большаго грека, — вертѣлся, точно по вѣтру.

Передъ вторымъ звонкомъ къ пристани подкатила четырехъ-мѣстная коляска. Гайдукъ соскочилъ съ козелъ; выразительнаго и немножко суроваго лица господинъ, выпрыгнувъ нѣсколько тяжело, подалъ небрежно руку сидѣвшей въ коляскѣ старушкѣ и съ помощью лакея высадилъ ее; другую даму почти на рукахъ снялъ самъ. Обѣ были подъ густыми вуалями. Горничную, съ сидѣнья за коляской, лакей "тащилъ, какъ стаскиваютъ снопы съ высокаго воза. Господинѣ съ горничною, нагруженною картонками и мѣшочками, направился къ кассѣ, и тамъ что-то объяснялъ кассиру, почтительно приподнявшему шляпу.

Дамы стояли у перилъ пристани; я — невдалекѣ глядѣлъ на суетящуюся толпу. Фигура закрытой вуалемъ молодой пріѣхавшей женщины была очень стройна и спокойна; поворотомъ головы она медленно обвела толпу и — мнѣ показалось — остановилась на мнѣ: позади меня никого не могло быть — я стоялъ у перилъ. Едва замѣтно кивнула она головой, какъ будто подзывая меня, и отвернула вуаль — это была графиня.

Я протиснулся сквозь толпу, подошелъ къ нимъ, раскланялся, но мать отвернулась, не замѣчая меня, а графиня торопливо и тихо, но отчетливо сказала: «Прошу васъ, скажите ему: мы ѣдемъ не въ Аѳины, а въ Венецію; я узнала только сегодня». Я спросилъ довольно громко: «Это я долженъ передать графу Вацлаву?»

— Да, будьте добры!

— Слушаю!

Она протянула мнѣ спущенную руку; въ ней былъ платокъ, я пожалъ руку. Въ эту минуту выразительный господинъ кричалъ отъ кассы:

— Mes dames, passer, s’il vous plait.

Старушка пропустила впередъ графиню; у ногъ моихъ лежалъ бѣлый платокъ, я поднялъ его и догоняя дамъ раза два повторилъ довольно громко: «вы уронили платокъ, графиня!» Мать обернулась и почти рванула у меня платокъ, промычавъ merci.

Все это было дѣломъ двухъ-трехъ минутъ. На пароходѣ, какъ мнѣ показалось, господинъ что-то спрашивалъ маменьку, она показала ему платокъ, онъ глядѣлъ пристально на меня, я на него. Но пароходъ, свистя и лопоча колесами, поворачивался кормой къ пристани, дымъ и паръ заслонялъ его.

Вотъ тебѣ и Аѳины!…

Три дня спустя, когда я пилъ у Каруты мой обычный кофе и перелистывалъ газеты, ко мнѣ подошелъ графъ Вацлавъ. Поздоровавшись, какъ старый знакомый, онъ сѣлъ и въ мрачномъ настроеніи духа сразу сталъ сѣтовать на судьбу, которая иногда безщадно издѣвается надъ человѣкомъ.

— За то иногда и балуетъ неблагодарнаго человѣка! сказалъ я; кстати, у меня есть къ вамъ порученіе: графиня Т* приказала сказать вамъ....

Онъ встрепенулся, вспыхнулъ и спросилъ въ недоумѣніи: «вы знаете Эмилію?»

— Не знаю — Эмилія-ли, но повторяю: графиня Т* просила меня передать вамъ, что она съ семействомъ отправилась не въ Аѳины, а въ Венецію....

— Ради Бога, объясните!

— Извольте; только дайте кончить порученіе: и что она только сегодня узнала объ этомъ. Теперь объяснимся.

Онъ сжалъ мнѣ руку и весь просіялъ; торопливо предложивъ еще нѣсколько вопросовъ и просилъ говорить тише.

Я улыбнулся. Я не видѣлъ причины секретничать, но съ удовольствіемъ исполняю ваше желаніе. Да не лучше ли намъ выйти отсюда?

Оказалось, что мы живемъ въ одномъ отелѣ — въ «Лондонѣ». Дорогой я разсказалъ ему все, начиная со встрѣчи моей съ графиней на станціи, до отплытія ея въ Константинополь.

Онъ вѣроятно замѣтилъ, что я довольно легко отношусь ко всей этой интрижкѣ; можетъ быть и въ самомъ дѣлѣ выразилось, что я не совсѣмъ былъ доволенъ участіемъ моимъ въ ихъ тайнѣ — и онъ спѣшилъ извиниться, благодарилъ меня и какъ будто успокоивалъ и оправдывалъ: "если бы вы напередъ знали, то и тогда бы поступили точно также: вѣрьте честному слову — тутъ гораздо больше несчастія, нежели.... чего нибудь чернаго; а Эмилія — положительно невинна!…

Я что-то плохо понималъ эту странность, но вѣрилъ. Да наконецъ, какая бы была ему надобность объясняться со мной: за подобныя услуги благодарность не обязательна. Я ему это и выразилъ.

Но мы все-таки сошлись. Слѣдующій пароходъ отправлялся черезъ четыре дня: все это время мы проводили вмѣстѣ и много говорили о ней.

Вацлавъ былъ честный и откровенный человѣкъ, и хотя счастливые такимъ счастіемъ, какимъ онъ обладалъ, предпочитаютъ таинственность откровенности, но именно это счастіе Вацлава и составляло его глубокое несчастіе; онъ это сознавалъ и искренно обвинялъ одного себя. Разъ какъ-то, разсказывая подробно сцену съ платкомъ на пароходѣ, когда мужъ Эмиліи, вѣроятно допрашивая мать, глядѣлъ на меня, я сознался, что чувствовалъ всю небезупречность моего положенія и обратись онъ ко мнѣ въ ту минуту, я разсказалъ бы ему все — меня-таки смущалъ его взглядъ. Вацлавъ находилъ это естественнымъ, но какъ будто оправдывая меня, намекнулъ, что мать Эмиліи нехорошая женщина, а о мужѣ сказалъ: «не хочу злословить его, но Эмилія очень несчастлива! — Я вѣдь знакомъ съ нею уже восемь лѣтъ!» прибавилъ онъ.

Я удивился: «да ей, мнѣ кажется, всего-то небольше двадцати пяти?»

— Да, немножко больше: я зналъ ее еще почти ребенкомъ. Это ангелъ чистоты! Никто въ мірѣ меньше ея не заслужилъ своего несчастія!… и онъ молчалъ, погрузясь въ какую-то думу.

Никакаго толку тутъ добраться нельзя было. Но честный человѣкъ не можетъ же лгать сознательно.

Послѣднюю ночь мы проболтали на пролетъ. Онъ зналъ, что я часто бываю на службѣ въ западномъ краѣ и вдругъ серьезно спросилъ меня: хочу ли я оказать ему дружескую услугу?

— Если могу — съ удовольствіемъ.

Онъ всталъ, открылъ шкатулку и вынулъ маленькій пакетъ:

— Отдайте при случаѣ эту вещицу по адресу: не знаю мѣста, но легко справиться въ Вильнѣ.

Я согласился, если вещь не цѣнная, иначе не рисковалъ, зная свою способность терять собственныя вещи.

— Не цѣнная! отвѣтилъ онъ: хоть конечно очень жаль было бы, еслибы она потерялась; но теперь у меня рѣшительно нѣтъ случая — я никого не засталъ здѣсь изъ близкихъ знакомыхъ. Не откажите!

— Я далъ слово.

Мы условились переписываться и попрощались дружески. Я просилъ его поцѣловать ручку графинѣ Эмиліи. Онъ обнялъ меня братски.

— Эмилія непремѣнно полюбила васъ! сказалъ онъ, пожимая мою руку.

— Ну это-то, положимъ, совершенно безполезно! подумалъ я, пожимая его руку еще крѣпче.

Въ полдень мы разъѣхались — онъ въ Константинополь, я въ Петербургъ.

III.

Прошло мѣсяца два по пріѣздѣ моемъ въ Петербургъ; отъ графа Гроховскаго никакой вѣсти не было, и если бы не порученный мнѣ пакетъ, то вѣроятно я забылъ бы и о немъ и о прелестной Эмиліи.

Но однажды, завтракая у безсмертныхъ «братьевъ Вольфъ», читаю въ «Сѣверной Пчелѣ* подъ рубрикой „Смѣсь“ выдержку изъ иностранныхъ газетъ страннаго содержанія:

Венеція недавно была встревожена загадочнымъ трагическимъ происшествіемъ: сюда пріѣхало на дняхъ очень богатое и знатное путешествующее семейство. Какой-то русскій графъ съ женой и съ матерью ея; они остановились въ лучшемъ отелѣ. Черезъ нѣсколько дней, въ одно раннее утро, нашли въ лагунахъ пустую гондолу и около нея — три трупа: прекрасной графини, неизвѣстнаго молодаго джентльмена и гондольера, въ которомъ мать графини пригнала мужа своей дочери. Тайна не разъясняется: горничная ихъ скрылась, а старая графиня потеряла разсудокъ и проводитъ дни и ночи неподвижно, въ упорномъ молчаніи.

Сметливая редакція „Пчелы“ прибавила отъ себя замѣчаніе: „Не утка ли это, которыми иногда пробавляются неизобрѣтательные нѣмцы? Какъ будто въ Венеціи не нашлось ни одного русскаго, который по крайней мѣрѣ повѣстилъ бы насъ о нашихъ погибшихъ землякахъ!“

Замѣчаніе остроумное; однако меня немножко смутило это извѣстіе.... Ужъ не они ли это?

Поздней весной я былъ на Волыни. Искрещивая по дѣламъ службы столбовыя дороги и проселки, проѣздомъ я остановился въ г. Ровно и въ тотъ же вечеръ зашелъ къ старому знакомому моему, управлявшему дѣлами лѣснаго округа. Это былъ честный старикъ, патріархъ двухъ поколѣній: дѣти и внуки его жили съ нимъ вмѣстѣ. При входѣ къ нимъ, на меня кинулась съ лаемъ огромная, породистая лягавая собака; но тотчасъ же смягчилась и ласково завиляла хвостомъ. Меня встрѣтили очень радушно; вся семья собиралась пить чай и мы усѣлись у самовара.

На похвалу мою породистой собакѣ, хозяинъ предложилъ мнѣ ее въ подарокъ. Какъ ни люблю я собакъ, но подарокъ казался слишкомъ цѣненъ для людей небогатыхъ — я отказался. Однако всѣ дѣти, очевидно любившія своего стараго „Мильтона“, какъ они звали собаку, стали упрашивать меня взять его.

„Продайте — возьму: я съ предразсудками — живыхъ подарковъ не принимаю!“ отвѣчалъ я, смѣясь съ дѣтьми.

— Да онъ почти мертвый! сказалъ хозяинъ: за него ничего нельзя взять; можно только изъ великодушія спасти его, — иначе онъ завтра же будетъ повѣшенъ.

„Что за трагедія?“

— „Да-съ! этого требуетъ правосудіе и весь еврейскій кагалъ! — приговоръ уже подписанъ полицейскою властью“. И хозяинъ объяснилъ, что кромѣ уже осужденныхъ преступленій, еще шесть дѣлъ производится въ полиціи по поводу укушенія жидовъ разбойниковъ Мильтономъ.

Какъ-то неловко было слушать имя почтеннаго поэта, замѣшанное въ такія кляузы; но дѣло въ томъ, что Мильтонъ, никого никогда не кусающій, не можетъ удержаться, что бы не укусить жида, при каждомъ удобномъ случаѣ. Объясняя эту фатальную невоздержность, хозяинъ обратился къ собакѣ съ укоризной: „жаль, а повѣсить тебя должно: pereat mandas — fiat justicia! Вотъ что, сукинъ сынъ“.

Лежавшій Мильтонъ, такъ глянувъ на своего хозяина, какъ будто понималъ по латыни, — приникъ мордой къ полу, и слегка виляя хвостомъ, покосился на меня. Я позвалъ его; онъ вскочилъ и когда я погладилъ его, онъ улегся у моихъ ногъ.

„Видите какая бестія! сказавъ ухмыляясь добрый старикъ: вѣдь чувствуетъ!“ Дѣти пришли хоромъ: возьмите Мильтона! И Мильтонъ очевидно чувствовалъ, если и не именно веревку, грозившую ему, то навѣрное что нибудь подобное.

Люди напрасно не признаютъ высшихъ душевнымъ и умственныхъ качествъ въ животныхъ и унижаютъ ихъ даже до того, что взаимно ругаются ихъ именемъ.

„Кто ты, человѣкъ, употребляющій самое драгоцѣнное время жизни на ѣду и сонъ? Ты — скотъ и больше ничего!“ восклицаетъ, въ одной изъ своихъ драмъ, геніальный ругатель — Шекспиръ.

„Ты напился, какъ скотъ!“ восклицаютъ безъ всякихъ драмъ и вовсе не геніальные ругатели, забывая, что только скотъ имѣлъ бы право сказать своему пьяному товарищу: „ты напился, какъ человѣкъ!“ но никакъ не обратно, съ больной головы на здоровую.

Напротивъ, скромные мыслители говорятъ иначе:

„Это мои лучшіе друзья!“ писалъ Вальтеръ-Скоттъ о собакахъ, которыхъ онъ такъ любилъ за человѣчныя ихъ качества, что провелъ въ ихъ сообществѣ почти всю жизнь свою.

„У меня былъ только одинъ другъ — и тотъ лежитъ здѣсь!“ надписалъ -Байронъ на памятникѣ своей ньюфаундлендской собаки. Развѣ это не убѣдительно?

И я былъ убѣжденъ, что Мильтонъ какъ нельзя лучше понималъ всю безотрадную для него суть разговора своего хозяина со мной. За тѣмъ, на общую просьбу — возьмите Мильтона! я согласился съ условіемъ — свели онъ самъ пойдетъ за мною и не убѣжитъ отъ меня завтра». Въ томъ и другомъ я былъ вполнѣ увѣренъ; однако на всякій случай произнесъ это условіе повыразительнѣе, давая ему замѣтить: «дуракъ-де ты будешь, если не пойдешь или убѣжишь!» Онъ понялъ и молчалъ.

Да не подумаетъ благосклонный читатель, что Мильтону предстоитъ какая либо видная роль въ моемъ не вымышленномъ разсказѣ; онъ тутъ только потому и необходимъ, что самъ со всей своей жидовской антипатіей не вымышленъ, а таковъ и былъ. Наконецъ, проведя съ нимъ, какъ Вальтеръ-Скоттъ съ своей псарней, но къ сожалѣнію только три года, если бы я зналъ куда дѣвался его случайно погибшій прахъ, непремѣнно поставилъ бы ему памятникъ и можетъ быть надписалъ бы на немъ тоже самое, что Байронъ на памятникѣ своей собаки. Онъ былъ дѣйствительно, высоко благороденъ и превосходилъ въ этомъ многихъ изъ двуногихъ тварей.

Съ жидофоба, Мильтона разговоръ перешелъ къ другимъ предметамъ. Какъ ни мало такихъ «предметовъ» у уѣзднаго человѣчества, но въ своемъ узенькомъ кружкѣ оно изворачивается ими нисколько не хуже столичнаго и болтаетъ точно также — до изнервленія.

«А слышали вы, спросила меня старшая дочь хозяина, безнадежная, по милая дѣва, о нашей рехнувшейся богатой старушкѣ (названа фамилія, мнѣ незнакомая): она объявила, что даетъ сто тысячъ злотыхъ тому, кто отыщетъ ея внучку».

«Съ чего жъ она рехнулась?» спрашивая это, я всталъ и готовился раскланяться. Мильтонъ то же поднялся и встряхнулъ ушами; намѣренія его меня занимали гораздо болѣе, нежели сумасбродство неизвѣстной мнѣ старухи.

«Еще бы не рехнуться!» съ нѣкоторымъ негодованіемъ отозвался хозяинъ: прошлаго года, за границей, у нее перерѣзались и утомились — дочь, мухъ дочери, да еще какой-то пріятель, графчикъ!"

«Въ Венеціи?» спросилъ.

«А—а! вы знаете? Дочь хозяина произнесла это восклицаніе почти съ упрекомъ. Но я сѣлъ и просилъ разсказать происшествіе подробнѣе. Старикъ, махнувъ рукой и улыбаясь, указалъ на дочерей: "хлѣбомъ не кормить, только слушайте. Но вы вѣрьте имъ на половину: у нихъ все — прекрасныя какъ ангелъ, и несчастныя, какъ ангелъ! а по моему, графиня ваша — смазливая, безнравственная, а потому и несчастная вертушка!

Дѣвицы, поспоривъ съ отцомъ, изгнали изъ комнаты младшихъ дѣтей и начали разсказывать интересную для меня, но что-то очень запутанную исторію. Вотъ сущность ея:

«Бѣдная вдова хила гдѣ-то на Литвѣ съ шестнадцатилѣтней прекрасной дочерью своей, Эмиліей. Въ Эмилію влюбился очень богатый, но невзрачный молодой человѣкъ, хорошей фамиліи и сдѣлалъ ей предложеніе. Эмиліи онъ не нравился, но мать заставила ее принять предложеніе, они обручились. Вслѣдъ га тѣмъ увидѣлъ ее другой молодой человѣкъ, графъ Гроховскій, красавецъ и единственный сынъ богача магната, влюбился и тоже сдѣлалъ предложеніе. Разумѣется, графъ побѣдилъ: дочь отвѣчала его страстной любви, а мать, нарушивъ слово данное первому искателю, покровительствовала этой любви. Женихи встрѣтились, поссорились и стрѣлялись. Но родители графа, которому было лѣтъ двадцать съ небольшимъ, воспротивились этому союзу и не безъ усилій разрознили влюбленныхъ. Слухи носятся, что немножко поздно разлучили ихъ…

„Но вѣдь злословіе безпощадно, особенно къ красавицамъ!“ примолвила разскащица: „впрочемъ, она была такъ молода, почти ребенокъ, а мать, не очень строгихъ правилъ“…

Отецъ презрительно улыбнулся и пробормоталъ: „хороши слухи!“ а разскащица продолжала:

„Черезъ годъ, однако, Эмилія показалась въ обществѣ, еще прелестнѣе, чѣмъ прежде; графъ Т**, извѣстный своимъ богатствомъ и безалаберной жизнью, увидѣлъ ее, влюбился и женился на ней. Это было лѣтъ десять тому назадъ. Л прошлаго года графъ съ женой и съ матерью ея поѣхалъ за границу; въ Венеціи графиня неожиданно встрѣтила графа Гроховскаго.... (Слово — неожиданно какъ будто задѣло меня). Старая страсть вспыхнула. Говорятъ, что горничная продала тайну счастливыхъ друзей мужу и будто въ отсутствія его на нѣсколько дней изъ Венеціи, когда друзья вздумали вдвоемъ прогуляться an clair de la lune на гондолѣ, тотъ же гондольеръ убилъ ихъ кинжаломъ, кинулъ въ воду и самъ убилъ себя: это и былъ переодѣтый мужъ!… Представьте ужасъ ихъ положенія!“…

— Представляю!

„Старушка мать сошла съ ума; но теперь иногда приходитъ въ намять и разсылаетъ евреевъ отыскивать будто бы внучку свою.... Можетъ быть это бредъ сумасшествія“…

„А можетъ быть и сущая правда!“ перебилъ отецъ: сможетъ быть дѣвчонка бѣгаетъ гдѣ нибудь въ захолустьѣ босикомъ, да гусей пасетъ!»…