Л. Н. Толстой (Арабажин) — ДО

ПУБЛИЧНЫЯ ЛЕКЦІИ О РУССКИХЪ ПИСАТЕЛЯХЪ.

(Народный Университетъ)

Книга первая.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА».

1909.

Вмѣсто предисловія.

Печатаемыя въ этой книгѣ очерки по литературѣ составляютъ часть прочитанныхъ авторомъ въ 1907—1908 гг. публичныхъ лекцій въ С.-Петербургѣ въ большой аудиторіи Тенишевскаго училища отъ имени «С.-Петербургскаго Общества Народныхъ Университетовъ», а также и въ другихъ залахъ столицы (въ Соляномъ Городкѣ, театрѣ Комиссаржевской, Александровскомъ залѣ Городской Думы, Каменномъ театрѣ за Невской заставой, въ Народномъ Домѣ Нобеля, въ залѣ Гражданскихъ Инженеровъ, въ Петровскомъ Коммерческомъ Училищѣ, въ Смоленской школѣ, на Нарискихъ рабочихъ курсахъ и въ нѣкоторыхъ рабочихъ клубахъ. Эти-же лекціи были прочитаны и въ другихъ городахъ: въ Ригѣ, Митавѣ, Вильнѣ Двинскѣ, Псковѣ (отъ мѣстнаго «Общества Народныхъ Университетовъ»), Витебскѣ, Новгородѣ, Минскѣ, Гатчинѣ, Ревелѣ, Юрьевѣ, Кеммернѣ и пр.

При составленіи лекцій имѣлось въ виду — соединить научность содержанія съ общедоступностью изложенія; эта цѣль была, повидимому, до извѣстной степени достигнута, если судить по тому, что лекціи посѣщались самой разнообразной по составу публикой и почти всѣ были повторены по нѣсколько разъ. Такъ, напримѣръ, лекція о Л. Андреевѣ была прочитана въ Петербургѣ 10 разъ, о Л. Н. Толстомъ 7 разъ, о М. Горькомъ 3 раза, о Чеховѣ 3 раза, о Вопросахъ пола 4 раза и т. д.

Самый интересъ къ лекціямъ по литературѣ свидѣтельствуетъ о созрѣвшихъ потребностяхъ всѣхъ классовъ населенія въ самообразованіи. Передъ русскимъ лекторомъ открылась, теперь еще не такъ давно запечатанная семью замками — громадная всероссійская аудиторія, на встрѣчу которой онъ и долженъ итти. Высшіе художественные и научные интересы вышли изъ тѣснаго круга академическихъ твердынь и становятся доступными массамъ.

Въ единеніи съ этими массами, современный лекторъ «народныхъ» университетовъ почерпнетъ новую энергію для дѣятельности и найдетъ новый источникъ независимости для служенія свободной наукѣ.

К. Арабажинъ.

Л. Н. ТОЛСТОЙ.

(Какъ личность, художникъ и мыслитель).

I.

По вѣрному замѣчанію Н. К. Михайловскаго «великіе люди не сваливаются къ намъ съ небесъ, но отъ земли подымаются къ небу». Горныя вершины не стоятъ на болотѣ. Очевидно, не случайность и появленіе Л. Н. Толстого на русской почвѣ. Оно подготовлено всѣмъ ходомъ русской исторіи и, создавшейся подъ ея вліяніемъ, расовой психологіей. Русскому народу искони присуще правдоискательство. Можетъ-быть это просто свойство юности, которая ярче воспринимаетъ всѣ противорѣчія жизни и тѣмъ сильнѣе ищетъ правды. Еще В. С. Соловьевъ обратилъ вниманіе на то обстоятельство, что изъ массы произведеній церковной византійской литературы, нахлынувшихъ къ намъ вмѣстѣ съ принятіемъ христіанства, русскій человѣкъ выбиралъ себѣ по преимуществу тѣ, которыя трактовали вопросы морали и гораздо-меньше интересовался эсхатологическими и догматическими вопросами. Въ народной поэзіи тоже любимые герои Илья Муромецъ, который не мыслитъ зломъ и на татарина, всегда глубоко правдивъ, и Иванушка-дурачекъ, который глупъ на болѣе, чѣмъ Чацкій сумасшедшій, но за то онъ не отъ міра сего, чуждъ практическихъ расчетовъ и обмана.

Если съ одной стороны Толстого подготовляла народная, психика, то съ другой онъ явился блестящимъ завершеніемъ расцвѣта русской литературы — эпохи Пушкина, Герцена, Тургенева, Достоевскаго.

Въ русскую литературу шли по закону движенія. въ сторону наименьшаго сопротивленія лучшія силы русскаго общества, энергіи и таланту которыхъ не было выхода въ общественной и государственной. дѣятельности. Все лучшее въ Россіи устремлялось въ литературу. Въ результатѣ небывалый разцвѣтъ ея и на вершинѣ его — могучая фигура Л. Н. Толстого, огромнаго художника и неутомимаго правдоискателя. Толстого сравниваютъ съ Гомеромъ и Шекспиромъ.. Это сравненіе не вполнѣ вѣрно. Гомеръ пластичнѣе. Онъ сливается съ тѣмъ міромъ, который изображаетъ до полной неотдѣлимости отъ него. Шекспиръ вполнѣ отдѣлимъ отъ своихъ героевъ и вполнѣ заслоняется ими. Мы можемъ не знать, кто былъ Шекспиръ и жить въ мірѣ его созданій. Это самый объективный изъ эпическихъ писателей. Толстой — самый субъективный. Толстой неотдѣлимъ отъ К. Левина, Иртеньева, Неклюдова («Утро помѣщика»); въ его творчествѣ всегда силенъ, а часто преобладаетъ элементъ автобіографическій. Въ могучемъ анализѣ Толстого этотъ субъективный, автобіографическій элементъ — самая сильная сторона его творчества и одинъ изъ главныхъ источниковъ глубины его анализа. Толстой великъ въ творчествѣ образовъ, близкихъ его душѣ, родственныхъ ему. Чужихъ ему онъ не любитъ и не всегда понимаетъ. Толстой не понимаетъ Шекспира и потому отвергаетъ его. Шекспиръ понялъ бы Толстого и оцѣнилъ бы его.

Это не мѣшаетъ быть Толстому одному изъ лучшихъ аналитиковъ и знатоковъ человѣческой души, и даже животныхъ. Извѣстенъ анекдотъ о томъ, какъ, гуляя въ полѣ съ Тургеневымъ, Толстой принялъ въ серьезъ шутливое предложеніе Тургенева и сталъ анализировать настроеніе клячи, стоявшей въ полѣ, — да такъ правдиво, что авторъ «Записокъ Охотника», всегда относившійся съ восхищеніемъ къ таланту Толстого, воскликнулъ не безъ доли досады: «должно быть у васъ, Левъ Николаевичъ, среди вашихъ предковъ была лошадь».

Существуетъ ложный взглядъ, что Толстой, какъ художникъ, и какъ моралистъ — два разныхъ человѣка, и что въ жизни нашего писателя былъ какой то огромный переломъ. Это не совсѣмъ такъ. Толстой, какъ личность, неотдѣлимъ отъ художника и моралиста, и вся жизнь Толстого — рядъ исканій и переломовъ, группирующихъ однако около единаго основанія — одного огромнаго психическаго центра — личности писателя. Толстой это полнѣйшее воплощеніе духовнаго, нравственнаго и физическаго здоровья. Это могучій дубъ, корни котораго глубоко вросли въ почву, а стволъ, непрерывно развиваясь изъ одного основанія, получилъ гигантскіе размѣры и рѣдкую мощь.

Вся жизнь Толстого, его художественное творчество, его проповѣдническая дѣятельность — одно замкнутое цѣлое, одна непрерывно-развивающаяся цѣпь настроеній, переживаній и взглядовъ.

Уже въ полуторагодоваломъ ребенкѣ намѣчается будущій геній. Толстой лежитъ въ пеленкахъ. Они связываютъ его движенія и непріятны ему. «Окружающимъ кажется, что это нужно, тогда какъ я, вспоминаетъ Толстой, знаю, что это не нужно, и хочу доказать это, и я заливаюсь крикомъ, противнымъ для самого себя, но неудержимымъ… Мнѣ хочется свободы, она никому не мѣшаетъ, и я — кому она нужна, — слабъ, а они сильны».

Какой символическій образъ гиганта, который, какъ въ сказкѣ, сразу возговорилъ голосомъ человѣческимъ и сразу же сталъ выпутываться и барахтаться! И вся жизнь писателя — рядъ усилій освободиться отъ путъ традицій, предразсудковъ и суевѣрій, — классовыхъ, религіозныхъ, общественныхъ, наслѣдственныхъ.

Какъ Гомеръ, и Толстой, прежде всего писатель, плотью и кровью связанный съ той средой, которую онъ изображаетъ, и изъ которой самъ вышелъ; но личность автора ни на минуту не исчезаетъ у Толстого и отношеніе его къ героямъ вполнѣ самостоятельное и часто очень критическое. Писатель силится высвободиться изъ подъ власти традицій и въ этомъ его огромная заслуга, и съ этой стороны усилія писателя представляютъ цѣннѣйшій матерьялъ для наблюденій за ростомъ и постепеннымъ освобожденіемъ личности.

Обыкновенно принято считать, что въ дѣятельности Толстого было два опредѣленныхъ періода, — одинъ до перелома, изображеннаго въ «Исповѣди», другой послѣ перелома.

Но это утвержденіе основано на слишкомъ довѣрчивомъ и не критическомъ отношеніи къ личнымъ признаніямъ самого Толстого.

Его «Исповѣдь», какъ и всякій автобіографическій источникъ, имѣющій всегда и публицистическія цѣли, написана односторонне и представляетъ дѣло не такъ, какъ оно было на самомъ дѣлѣ, а подъ угломъ переживаемыхъ авторомъ настроеній опредѣленнаго момента его жизни. Въ дѣйствительности и до «перелома», и послѣ него Л. Н. Толстой — это рядъ исканій, рядъ противорѣчій, которыя при всемъ своемъ многоразличіи имѣютъ одинъ и тотъ же психическій и этическій центръ.

Уже въ дѣтствѣ намѣчаются условія, которыя должны создать писателя съ вдумчивымъ, аналитическимъ умомъ, склоннымъ къ морализированію.

Некрасивый, несвѣтскій, неловкій, рано потерявшій мать и отца, немного одинокій въ своемъ сиротствѣ, Толстой рано проникается жаждой самоулучшенія и самосовершенствованія, рано обнаруживаетъ склонность къ размышленію, нѣкоторую подозрительность и мнительность. Настроенія Иртеньева всецѣло могутъ быть отнесены къ Толстому — «на меня часто, пишетъ онъ, находили минуты отчаянія. Я воображалъ, что нѣтъ счастья на землѣ съ такимъ широкимъ носомъ, толстыми губами и сѣренькими маленькими глазками, какъ я. Я просилъ Бога сдѣлать чудо — превратить меня въ красавца… и все готовъ былъ бы отдать я за красивое лицо».

Неудачная мазурка приводитъ Толстого въ самое мрачное настроеніе: «всѣ презираютъ меня и всегда будутъ презирать, — мнѣ закрыта дорога ко всему: къ дружбѣ, къ любви, почестямъ, — все пропало»!

Неудачи и маленькія дѣтскія огорченія усиливаютъ самоанализъ часто безпощадный, проникающій во всѣ тайные мотивы и настроенія, казнящій даже случайныя мысли, скользнувшія по поверхности души.

Очень рано сказывается склонность къ философскимъ размышленіямъ и въ связи съ ними — прямолинейная потребность сильной и здоровой души — реализовать выводы, осуществляя ихъ немедленно въ жизни. Толстой приходитъ къ мысли, что счастье обезпечивается умѣньемъ переносить страданія — и вотъ онъ уже терзаетъ себя по цѣлымъ часамъ, выдерживая на рукахъ до полнаго изнеможенія огромные фоліанты отцовской библіотеки. Черезъ нѣкоторое время онъ приходитъ къ новому выводу: жизнь коротка, она заканчивается смертью, поэтому нужно торопиться наслаждаться настоящимъ, и молодой философъ отшвыриваетъ учебники въ сторону и три дня валяется на диванѣ, читая романъ и поѣдая карамельки. То вдругъ ему приходитъ въ голову чисто шеллингіанская мысль, что предметы существуютъ только, какъ наше къ нимъ отношеніе, и юный философъ торопится такъ быстро оглянуться назадъ, что бы захватить пустоту до нашего къ ней отношенія. Очень рано обнаруживаетъ Толстой и нѣкоторыя странности. Не даромъ Брандесъ назвалъ его немного страннымъ человѣкомъ. Такъ напр. по разсказу одной изъ тетушекъ Толстого, онъ рѣшилъ, что кланяться слѣдуетъ наоборотъ, не такъ, какъ всѣ и вотъ въ одинъ прекрасный день появляется онъ въ гостиную задомъ на передъ и кланяется, откидывая голову къ затылку…

Вѣрилъ ли Толстой въ юности? — повидимому, не болѣе, чѣмъ всѣ дѣти нашей интеллигентной среды; то есть скорѣе довѣрялъ привычкамъ и традиціямъ среды, не придавая имъ серьезнаго значенія. Такая вѣра не крѣпко держалась въ дѣтской душѣ и при первомъ напорѣ скептицизма развѣивалась. Когда Толстому было немного болѣе 10 лѣтъ (1838), изъ гимназіи пришелъ Володя Милютинъ и сообщилъ о важномъ открытіи; открытіе состояло въ томъ, что Бога нѣтъ, и все чему насъ учатъ — однѣ выдумки. «Помню, пишетъ Толстой, какъ старшіе братья заинтересовались этой новостью и мы всѣ, помню, очень оживились и приняли это извѣстіе, какъ что то очень занимательное и возможное».

Это не мѣшало, конечно, дѣтской душѣ жаждать иной вѣры и любви.

Въ «Отрочествѣ» мы видимъ, какъ этотъ дѣтскій идеализмъ превращается у Иртеньева подъ вліяніемъ Неклюдова «въ восторженное обожаніе добродѣтели и убѣжденіи въ назначеніи человѣка постоянно совершенствоваться. Тогда исправлять все человѣчество, уничтожать всѣ пороки и несчастія людскіе казалось удобоисполнимой вещью, — очень легко казалось и просто исправить самого себя, усвоить всѣ добродѣтели и быть счастливымъ».

Будущій реформаторъ моралистъ намѣчался уже въ этихъ строкахъ, въ юношескіе годы Толстого. Вѣдь приведенныя выше строки, хотя въ нихъ и звучитъ легкій отзвукъ ироніи, — выражаютъ ту самую увѣренность Толстого, по которой и черезъ 65 лѣтъ онъ доказывалъ, что стоитъ только понять въ чемъ зло, гдѣ порокъ, а въ чемъ смыслъ жизни, что-бы легко отрѣшиться отъ всего сквернаго и найти внутри себя царство Божіе.

Эта жажда усовершенствованія привела Иртеньева и Неклюдова къ очень странному и вредному пріему — повѣрянія другъ другу самыхъ затаенныхъ мыслей, всего гадкаго, что закопошилось въ душѣ, пріемъ нравственнаго усовершенствованія чисто іезуитскій и, вѣроятно, заимствованный у гувернеровъ — французовъ, воспитанныхъ въ іезуитскихъ школахъ.

И вотъ то время, когда молодежь обыкновенно занимается общественнымъ идеализмомъ и строитъ свои планы лучшаго устроенія государства и общества,. — Толстой занимался личной моралью, смѣшивая, впрочемъ, моральное самоусовершенствованіе съ усовершенствованіемъ себя вообще во всѣхъ отношеніяхъ, — физическомъ, умственномъ, свѣтскомъ и т. д.

II.

Въ жизни Толстого было нѣсколько неблагопріятныхъ моментовъ. Къ числу такихъ нужно отнести поступленіе Толстого въ Казанскій университетъ. Въ то время, какъ вся литературная жизнь сосредоточилась въ московскихъ кружкахъ западниковъ и славянофиловъ, и имена Герцена, Бѣлинскаго, Хомякова, Аксакова повторялись съ восхищеніемъ и благоговѣніемъ во всѣхъ молодыхъ кружкахъ, Толстой попадаетъ въ захолустный университетъ, надъ которымъ витала еще зловѣщая тѣнь Магницкаго, — университетъ разгромленный, трепещущій и бездарный.

Толстому было 15 лѣтъ, когда онъ выдержалъ вступительный экзаменъ и по протекціи былъ принятъ въ университетъ; (1843 г.)., знанія его были очень жалки. Онъ самъ впослѣдствіи на доставленной ему вѣдомости его отвѣтовъ сдѣлалъ полныя юмора признанія. По исторіи общей и русской — единица. И Толстой пишетъ сбоку: «ничего не зналъ!». По статистикѣ и географіи тоже единица. И примѣчаніе Толстого гласитъ: «зналъ еще меньше». Не далъ юношѣ ровно ничего и Казанскій университетъ, о профессорахъ которого столько анекдотическаго разсказываетъ въ своей исторій Казанскаго университета профес. Загоскинъ. Это было нѣчто не вообразимое! Вотъ профессоръ Камбекъ, который не читаетъ, а диктуетъ: «Рымское право»! Р — большое, И — большое, — пунктумъ! И студенты записываютъ за нимъ такія изреченія: «Римляне имѣли своего орхіерея, котораго называли верховный жеребецъ».

Вотъ профессоръ Гельмуръ Винтеръ, который уже недовольствуясь рѣчью изображаетъ ртомъ канонаду при вступленіи союзныхъ войскъ въ Парижъ въ 1813 году.

Вотъ преподаватель уголовнаго права профессоръ Густавъ Фогель, въ угоду старому приказному строю, громящій судъ присяжныхъ слѣдующими неотразимыми фактическими доказательствами: «однажды гдѣ-то, когда-то, какая-то дѣвушка совершила какое-то преступленіе и присяжные оправдали ее!»

Учиться у такихъ господъ было нечему, не стоило. И Толстой, сидя въ карцерѣ, которымъ встарину поощрялось прилежаніе и усердное посѣщеніе университета, разражается горячей тирадой противъ университетской «науки»: «Исторія… собраніе басенъ… что вынесемъ мы изъ университета? Подумайте и отвѣчайте, допрашиваетъ онъ товарища по заключенію. Что вынесемъ мы изъ этого святилища, возвратившись во свояси въ деревню, на что будемъ пригодны? Кому нужны?». Быть можетъ именно въ эти годы зародилось въ немъ болѣе ярко сказавшееся впослѣдствіи отвращеніе къ «научной наукѣ» и ученымъ педантамъ.

Первая самостоятельно продѣланная работа — сличеніе «Esprit de lois» Монтескье съ «Наказомъ» Импер. Екатерины окончательно убѣдила его въ безплодности университета и послѣ неудачнаго экзамена онъ его покидаетъ.

Къ сожалѣнію за время пребыванія въ университетѣ Толстой не использовалъ другого источника образованія — общества развитыхъ товарищей. Подобно Лермонтову, Толстой замкнулся въ узкомъ кружкѣ товарищей аристократовъ и свѣтскихъ гостиныхъ. Онъ не прочь былъ помечтать вмѣстѣ со своей тетушкой о флигель-адъютантскихъ эполетахъ или карьерѣ дипломата. Тетушка мечтала и о выгодной женитьбѣ и твердо была увѣрена, что «ничто такъ не формируетъ молодого человѣка, какъ связь со свѣтской женщиной».

Самъ Толстой былъ твердо проникнутъ принципами comme il faut. Они состояли въ четырехъ заповѣдяхъ: 1) умѣньѣ чистить ногти и носить особаго покроя панталоны въ соотвѣтствіи съ особой формой сапога, 2) въ умѣньѣ кланяться, танцовать, разговаривать «непринужденно», 3) въ совершенномъ произношеніи по французски и 4) — самое важное въ особомъ тонѣ равнодушія и презрѣнія ко всему и всѣмъ.

Людей Толстой дѣлилъ на три группы, изъ коихъ первая — люди comme il faut, вторая — люди не comme il faut, которыхъ Толстой прямо ненавидѣлъ и третья — остальной, людъ, простой народъ, котораго Толстой просто не замѣчалъ.

Но рядомъ съ этими феодально аристократическими настроеніями въ душѣ Толстого совмѣщались и другія, несомнѣнно навѣянныя чтеніемъ. Въ возрастѣ 14—20 лѣтъ Толстой успѣлъ кое что прочитать. «Огромное» вліяніе имѣли на него произведенія Руссо, нагорная проповѣдь по евангелію Матвѣя, «очень большое» — «Записки охотника» Тургенева, «Антонъ Горемыка» Григоровича, «Герой нашего времени» Лермонтова, «Разбойники» Шиллера («очень большое впечатлѣніе!») и кое что Пушкина.

Выборъ чтенія небольшой, но очень характерный: три мотива будущей философіи: евангелическій, народническій, и анархическій — отражаются въ перечисленныхъ произведеніяхъ. Подъ ихъ вліяніемъ — усиленная жажда совершенствованія, потребность быть всѣми любимымъ, надежда на тщеславное счастье и отвращеніе къ самому себѣ и раскаяніе, «слитое съ надеждой на счастье и не заключающее въ себѣ ничего печальнаго». Это послѣднее признаніе очень характерно для переживаній Толстого. Въ самобичеваніи и жаждѣ усовершенствованія крылся какой то элементъ удовольствія, особеннаго барскаго наслажденія. Мечты о личныхъ подвигахъ и самоусовершенствованіи соединялись съ наивными планами помѣщика благодѣтельствовать своихъ крестьянъ. «Не моя ли священная и прямая обязанность, писалъ онъ своей теткѣ, заботиться о счастьѣ этихъ семисотъ человѣкъ, за которыхъ я долженъ буду отвѣчать Богу», — мысль очень близкая автору знаменитой «Переписки съ друзьями».

Оставляя университетъ (1847) Толстой озабоченъ составленіемъ правилъ поведенія, и за два года жизни въ деревнѣ предполагаетъ совершить массу дѣлъ, осуществить цѣлую программу занятій. Эта программа и наивна, и характерна: тутъ и громадная вѣра въ свои силы и полное незнаніе размѣровъ предполагаемаго труда. Задачи поставлены до смѣшного — огромныя: 1) изучить весь курсъ юридическихъ наукъ,

2) изучить практическую медицину и часть теоретической,

3) изучить языки: французскій, нѣмецкій, русскій, англійскій, итальянскій и латинскій, 4) изучить сельское хозяйство какъ теоретически, такъ и практически, 5) изучить исторію, географію и статистику, 6) изучить математику — гимназическій курсъ, 7) написать диссертацію, 8) достигнуть высшей степени совершенства въ музыкѣ и живописи, 9) написать правила (начало будущихъ моралистическихъ плановъ), 10) получить нѣкоторыя познанія въ естественныхъ наукахъ и 11) составить сочиненія изъ всѣхъ предметовъ, которые будутъ изучаться.

Планъ не маленькій — на долгую жизнь, а не на два года! Замѣчательно, что къ этому же времени опредѣляется и отношеніе Толстого къ женщинѣ. Въ запискахъ его мы находимъ слѣдующую тираду: «смотри на общество женщинъ, какъ на ту необходимую непріятность жизни общественной и, сколько можно, удаляйся отъ нихъ».

Отрицательное отношеніе къ женщинѣ проходитъ у Толстого черезъ всю его жизнь. Позднѣе онъ ненавидѣлъ Жоржъ-Зандъ и ея героинь, считая, что ихъ слѣдовало-бы предать публичному наказанію. Въ своихъ произведеніяхъ онъ даетъ намъ отрицательные типы женщинъ въ «Крейцеровой сонатѣ», во «Власти тьмы», въ разсужденіи солдата Митрича. Да и въ романахъ Толстого женщины изображены скорѣе со стороны физіологической красоты; нравственный міръ ихъ ничтоженъ. Отъ полового общенія съ ними лучше-бы воздержаться. Женщина причина многихъ нашихъ слабостей, грѣховъ и преступленій. Точка зрѣнія на женщину сильно отражаетъ византійскіе предразсудки «доброй» старины. Женщину Толстой признаетъ только, какъ мать и помощницу мужа. Она должна проникаться его взглядами, жить его интересами. Толстой крайне недоволенъ былъ Чеховымъ, который высмѣялъ въ «Душечкѣ» несамостоятельность женщины, трижды вышедшей замужъ и всегда смотрѣвшей на всѣ вопросы жизни глазами своего новаго супруга. Такой именно и должна быть женщина по мнѣнію Толстого.

Занятія философіей продолжаютъ привлекать Толстого. Восемнадцати лѣтъ онъ уже опредѣляетъ философію, какъ науку жизни.

Изъ сказаннаго ясно, что всѣ элементы будущаго Толстого мыслителя были уже на лицо въ 17 −20-лѣтнемъ юношѣ.

III.

Наступавшее десятилѣтіе жизни Толстого было самымъ бурнымъ для него періодомъ, временемъ исканій, порывовъ, кутежей, военной службы, подвиговъ и тщеславія, первыхъ литературныхъ успѣховъ и литературныхъ распрей, поѣздокъ заграницу и первыхъ впечатлѣній отъ западной цивилизаціи, общественныхъ и педагогическихъ начинаній и разочарованій. Но и въ это бурное и обильное впечатлѣніями время, о которомъ съ преувеличеннымъ отвращеніемъ вспоминаетъ Толстой въ «Исповѣди» — развивались все тѣ-же исконныя черты — религіозно-моралистическаго исканія. Толстой былъ все тотъ-же, вѣрный себѣ во всѣхъ своихъ порывахъ, исканіяхъ, противорѣчіяхъ, увлеченіяхъ.

Сначала Толстой увлекается барской филантропіей. Нечего, конечно, говорить, что 19-ти лѣтній благотворитель только все путаетъ и мѣшаетъ мужикамъ. Не безъ доли самобичеванія изображаетъ онъ всѣ свои наивные опыты и неудачи по части облагодѣтельствованія крестьянъ въ разсказѣ «Утро помѣщика». Начинаются кутежи, разгулъ, не переходившія однако границъ обычнаго кипѣнія юношеской крови. Толстой, конечно, преувеличиваетъ въ «Исповѣди» свою грѣховность. Но и тогда въ разгарѣ кутежей и разгула, нашедшихъ отчасти отраженіе въ «Запискахъ маркера», Толстой не перестаетъ томиться мучительнымъ сознаніемъ пустоты жизни.

Въ 1851-мъ году Толстой, послѣ одного проигрыша въ карты, переѣзжаетъ на Кавказъ. Край могучей красоты оказалъ цѣлительное вліяніе на Толстого, пробудилъ его творческія силы. Пребываніе на Кавказѣ богато многими эпизодами. Тутъ и боевыя схватки и увлеченіе казачкой и преклоненіе передъ сѣрымъ героизмомъ скромнаго солдата — простолюдина, которое содѣйствовало измѣненію взглядовъ Толстого на простой народъ; тутъ и тщеславныя, но не оправдавшіяся мечты объ орденѣ Георгія. Тутъ въ 1852-мъ году, желая заработать деньги, Толстой пишетъ «Дѣтство и отрочество» и 9-го іюня 1852 г. тріумфально вступаетъ на путь непрерывныхъ литературныхъ успѣховъ. Первая повѣсть была встрѣчена общими восторгами и единодушнымъ признаніемъ дарованія со стороны всего литературнаго міра. Представители четырехъ эстетическихъ школъ — Григорьевъ, Чернышевскій, Дружининъ, Анненковъ горячо привѣтствовали молодое дарованіе. Некрасовъ предсказалъ молодому автору его литературную будущность. Уже тогда подмѣчена была и основная особенность художественнаго реализма Толстого, которую кое-кто изъ современныхъ критиковъ принимаютъ за открытую ими Америку. Уже въ «Отечественныхъ запискахъ» за 1854 годъ отмѣчено, что отличительная особенность творчества Толстого, способность видѣть жизнь глазами его героя, — въ данномъ случаѣ ребенка, и сквозь призму его психологій рисовать и весь окружающій міръ£ заставляя и читателя проникаться тѣмъ-же отношеніемъ къ жизни и, въ тоже время, оставаясь строгимъ реалистомъ въ отношеніи мельчайшихъ деталей жизни.

Въ 1853 г. Толстой переѣзжаетъ на театръ военныхъ дѣйствій противъ турокъ, принимаетъ участіе въ осадѣ Силистрій въ битвѣ подъ Балаклавой и въ защитѣ Севастополя, оставаясь на знаменитомъ 4-мъ бастіонѣ до августа 1855-го года. Толстой работалъ, какъ рядовой офицеръ, онъ отказался отъ выгодъ службы при генеральномъ штабѣ, онъ испыталъ на себѣ всѣ ужасы войны и потому говорилъ о ней впослѣдствіи съ полнымъ знаніемъ дѣла.

Трудно теперь передать то огромное впечатлѣніе, которое произвели на общество «Севастопольскіе разсказы». О немъ свидѣтельствуетъ, между прочимъ, Кропоткинъ, который былъ тогда 13 лѣтнимъ пажомъ. Передъ нами картины скромнаго величія гибнущихъ на бастіонахъ героевъ, и рядомъ ярмарка тщеславія, не покидающаго человѣка даже передъ лицомъ смерти, которая всѣхъ равняетъ. Психологія войны постигнута Толстымъ изумительно; глубоко уразумѣлъ Толстой и духъ русскаго солдата. Глубокой честностью и правдивостью разсказа вѣетъ отъ этихъ страницъ, посвященныхъ картинамъ севастопольской обороны. Что то таинственное и прекрасное учуялъ Толстой въ этой жизни, полной самоотреченія, безъ семьи, безъ личнаго счастья подъ вѣчнымъ дозоромъ ненасытной смерти. Но красота подвига не закрываетъ отъ Толстого ужасной сущности кровавой трагедіи, и онъ спрашиваетъ себя, «неужели мы христіане, неужели эти люди христіане, исповѣдывающіе одинъ великій законъ любви и самоотверженія, — глядя на то, что они сдѣлали, неужели не упадутъ на колѣна передъ тѣмъ, кто далъ имъ жизнь, любовь къ прекрасному, и со слезами радости и счастья не обнимутся, какъ братья».

Рядомъ съ этими серьезными мыслями — тщеславныя мечты флигель-адъютантскихъ эполетахъ, получить которыхъ неудалось, благодаря солдатской пѣсенкѣ, сочиненной Толстымъ по поводу подвиговъ Нашихъ генераловъ подъ Балаклавой и быстро облетѣвшей всю армію. Въ концѣ 1855-го года Толстой уже былъ въ Петербургѣ, навсегда покончивъ со своей военной дѣятельностью. Сравнивая впослѣдствіи два періода своей военной службы, Толстой съ радостью вспоминаетъ кавказскій періодъ своей службы, какъ одинъ изъ лучшихъ періодовъ своей жизни. Пребываніе же въ Петербургѣ Толстой разсматриваетъ, какъ эпоху своего крайняго паденія.

IV.

Пребываніе въ Петербургѣ было второй послѣ Казанскаго университета неудачей Толстого. Онъ былъ всюду принятъ съ распростертыми объятіями: герой, авторъ чудныхъ разсказовъ, свѣтскій человѣкъ, — передъ нимъ раскрывались двери редакцій и аристократическихъ салоновъ. Толстой предпочелъ эти послѣднія и цѣлыми недѣлями пропадалъ въ гостяхъ у своихъ аристократическихъ тетушекъ и знакомыхъ. Кромѣ того немало увлекался кутежами, цыганами, картами.

Въ литературныхъ кругахъ онъ бывалъ рѣдко и съ писателями не сошелся. Такимъ образомъ Толстой остался въ сторонѣ отъ того освободительнаго движенія, которое вело къ освобожденію крестьянъ и великимъ реформамъ, онъ былъ чуждъ литературнымъ традиціямъ, озареннымъ не умирающимъ духомъ Виссаріона Бѣлинскаго. Нѣтъ достаточныхъ данныхъ, что-бы съ увѣренностью сказать, что статьи Бѣлинскаго были знакомы Толстому. Но Герцена онъ зналъ и относился къ нему вполнѣ отрицательно. Тогда уже Толстой высказывался и противъ Шекспира, отрицалъ значеніе Пушкина, возмущался Жоржъ-Зандъ. Нельзя не сознаться, что на литературные кружки Толстой долженъ былъ производить не особенно выгодное впечатлѣніе. Самоувѣренный, рѣзкій, самобытный, со своими теоріями самосовершенствованія, равнодушный къ освободительному движенію, враждебный женской эмансипаціи, безъ капли піетета къ великимъ авторитета, — онъ не могъ не вызывать иногда чувствъ самаго искренняго раздраженія и антипатіи. Тщетно старался практичный Некрасовъ примирить всѣхъ сотрудниковъ своего журнала съ Толстымъ Его столкновенія съ Тургеневымъ подчасъ переходили въ открытую распрю и впослѣдствіи перешли въ прямую вражду и на многіе годы прервали связь между двумя замѣчательными писателями.

Толстой предпочелъ дружбу аристократа Фета, знакомство съ Катковымъ — тѣсной связи съ русскими прогрессивными кружками «разночинцевъ». Были многія причины, по которымъ Толстой остался въ сторонѣ отъ лучшихъ литературныхъ кружковъ и традицій 40-хъ и 50-хъ годовъ. Прежде всего — тотъ особый путь умственнаго развитія, которымъ шелъ Толстой; во вторыхъ разница лѣтъ: онъ былъ значительно моложе Тургенева и его друзей; эта вторая причина не мѣшала Толстому чувствовать себя въ кружкѣ нашихъ писателей большимъ, чѣмъ они, пессимистомъ. Усталость и мрачный взглядъ на жизнь, какъ результатъ духовнаго переутомленія ряда поколѣній, — лишали Толстого того юношескаго воодушевленія, которымъ горѣли сердца нашихъ писателей и общественныхъ дѣятелей 50-хъ годовъ. Цѣлая пропасть отдѣляла пресыщеннаго аристократа, съ безсознательнымъ въ крови лежащимъ презрѣніемъ къ людямъ не comme il faut, отъ молодой русской интеллигенціи, изъ среды которой уже вышли Рахметовы со своимъ ригоризмомъ и народническимъ подвижничествомъ. Толстой былъ знакомъ съ Чернышевскимъ, Добролюбовымъ, М. Л. Михайловымъ, но они остались чужды его душѣ. Даже Тургеневъ — изящный, образованный, культурный баринъ возмущалъ его своими «демократическими ляшками»! Кромѣ того Толстой отличался съ дѣтства большой мнительностью и подозрительностью. Эта послѣдняя черта сказывается не только въ личной жизни Толстого, но и въ его творчествѣ. У него даже воробей «сдѣлалъ видъ» что клюнулъ. Подозрительны казались Толстому и убѣжденія русскихъ писателей. Онъ имъ не вѣрилъ. «Я стою съ кинжаломъ или саблей въ дверяхъ и говорю: пока я живъ, никто сюда не войдетъ, — вотъ это убѣжденіе, а вы стараетесь другъ отъ друга скрывать свои мысли и называете это убѣжденьями» — такъ говорилъ Толстой своимъ литературнымъ противникамъ, и чувствовалъ себя правымъ, забывая, что дѣло писателя — это слово и что даже поэтъ внѣ своего призванія «межъ дѣтей ничтожныхъ міра», быть можетъ, самый ничтожный. Какъ извѣстно впослѣдствіи Толстой хотѣлъ встрѣтить жандармовъ на обыскѣ въ его домѣ съ пистолетомъ, въ рукѣ. Образованіе Толстого въ эту пору было очень недостаточнымъ: за время отъ 20 до 35 лѣтъ Толстой прочелъ «Германъ и Доротея» Notre Dame de Paris, Тютчева, Кольцова, Фета, «Федонъ» и «Пиръ» Платона и поэмы Гомера. Изъ этихъ произведеній стихотворенія нашихъ поэтовъ имѣли на него «большое вліяніе» а остальныя — «очень большое». Вотъ и весь литературный багажъ Толстого. Это немного…

Недовольный собой, свѣтскими салонами и литературными кружками, Толстой покидаетъ Петербургъ. Впослѣдствіи онъ самъ вспоминаетъ объ этомъ періодѣ своей жизни съ чувствомъ величайшаго отвращенія. Люди ему опротивѣли и самъ онъ себѣ опротивѣлъ. Толстой ѣдетъ въ Ясную Поляну (гдѣ продолжаетъ писать), а оттуда дважды выѣзжаетъ за границу (1857 и 1859). Заграницей — рядъ интересныхъ встрѣчъ, посѣщеніе лекцій Дройзена, Дюбуа Реймона, знакомство съ Шульце-Деличемъ, Дистервегомъ, Ауэрбахомъ, Фребелемъ, изученіе педагогики. Въ общемъ, конечно, ничего систематическаго и послѣдовательнаго. Черезъ Герцена Толстой сближается съ Прудономъ, и, несомнѣнно, подпадаетъ подъ самое сильное вліяніе его анархическихъ идей, которыя, какъ нельзя болѣе, соотвѣтствовали и настроеніямъ Толстого, и его скептицизму къ общественной дѣятельности, и его вѣрѣ въ необходимость личнаго самоусовершенствованія и тѣмъ наслѣдственно пріобрѣтеннымъ предразсудкамъ, о которыхъ будетъ еще рѣчь ниже.

Пребываніе за границей связано съ двумя крупными для Толстого потрясеніями. Онъ присутствуетъ при смертной казни, и картина этого юридическаго злодѣянія потрясаетъ его до глубины души и заставляетъ его усумниться въ цивилизаціи. Существуетъ-ли прогрессъ, если и теперь возможны смертныя казни — вотъ вопросъ, который ставитъ себѣ Толстой и разрѣшаетъ, какъ вѣрный послѣдователь Руссо въ отрицательномъ смыслѣ. Вліяніе Руссо и Прудона — несомнѣнно самыя сильныя въ духовномъ развитіи писателя. Не даромъ въ 1901 году Толстой писалъ, что онъ перечиталъ всѣ 20 томовъ сочиненіи Руссо.

Второе сильное впечатлѣніе этой эпохи — смерть любимаго брата Николая, заставившая его задуматься о смыслѣ жизни и о смерти, опредѣлившая самымъ рѣшительнымъ образомъ весь послѣдующій пятидесятилѣтній путь его жизни.

Толстой задумывается надъ вопросами религіи. Его ясная, чуждая всякаго мистицизма мысль ищетъ примиренія религіи съ наукой. Это примиреніе возможно только путемъ отказа отъ всего таинственнаго и чудеснаго въ пользу этическихъ задачъ и цѣлей.

И вотъ въ дневникѣ отъ 5-го марта 1885 года Толстымъ записаны слѣдующія знаменательныя слова:

«Разговоръ о божествѣ и вѣрѣ навелъ меня на великую, громадную мысль, осуществленію которой я чувствую себя способнымъ посвятить жизнь, мысль эта — основаніе религіи, соотвѣтствующей развитію человѣчества, религіи Христа, но очищенной отъ вѣры и таинственности, религіи практической, не обѣщающей будущее блаженство на землѣ».

Въ этой записи Толстого — все содержаніе его будущихъ религіозныхъ исканій, весь его евангелическо-христіанскій символъ вѣры. Двадцати семи-лѣтній юноша уже точно и опредѣленно сформировалъ все содержаніе своей будущей проповѣднической дѣятельности послѣднихъ сорока пяти лѣтъ своей жизни. Настолько невѣрны утвержденія самого Толстого о переломѣ, совершившемся въ немъ въ эпоху написанія «Исповѣди». Отрывокъ изъ дневника — прекрасное доказательство той мысли, которую мы и отстаиваемъ въ нашемъ очеркѣ, — что проповѣдническая дѣятельность Толстого — явленіе не новое, не плодъ неожиданныхъ переломовъ, а прямое развитіе основныхъ настроеній Толстого, намѣчавшихся еще въ дѣтствѣ и вполнѣ созрѣвшихъ въ 27—28-лѣтнемъ молодомъ человѣкѣ.

«Громадная мысль» о созданіи новой религіи лежала подъ спудомъ около двадцати лѣтъ, отодвинутая въ глубь сознанія цѣлымъ рядомъ внѣшнихъ событій въ жизни Толстого. Прежде всего Толстой былъ, наконецъ, захваченъ потокомъ общественныхъ событій. Онъ дѣлается мировымъ посредникомъ, что вызываетъ только конфликты съ помѣщиками, доносы на Толстого и, въ концѣ концовъ, наѣздъ жандармовъ, которые, въ отсутствіи Толстого, рылись въ его бумагахъ, читали его письма и дневники. Это нарушеніе неприкосновенности жилища вызвало въ Толстомъ страшное негодованіе противъ администраціи. Въ Толстомъ заговорилъ старый баринъ, аристократъ, къ которому въ былое время исправникъ безъ разрѣшенія не смѣлъ явиться во дворъ…

Для характеристики Толстого болѣе цѣнна дѣятельность его по яснополянской школѣ. Здѣсь, какъ и всегда, Толстой выступаетъ вполнѣ самобытно и вопреки установившимся взглядамъ. Онъ оспариваетъ преимущества звукового метода и стоитъ за старый; но еще болѣе оригинально проявляетъ онъ себя въ школѣ, какъ педагогъ-анархистъ. Въ противуположность старой бюрократической школѣ, построенной на принципѣ повиновенія, дисциплины и полнаго умерщвленія въ дѣтяхъ самодѣятельности и духомъ свободнаго развитія способностей, Толстой строитъ школу на принципѣ полной свободы дѣтей и ихъ умственной самодѣятельности. Толстой учитель — не руководитель, а только другъ и совѣтникъ дѣтей. Въ школѣ нѣтъ обязательныхъ часовъ занятій, нѣтъ задаванія на домъ, нѣтъ вообще уроковъ, обязательныхъ предметовъ, нѣтъ усилій направить дѣтское вниманіе на какую нибудь продолжительную работу. Дѣтская мысль прыгаетъ съ вопроса на вопросъ, а учитель пассивно устремляется за ней по волѣ дѣтей. Въ классѣ полный безпорядокъ. Кто лежитъ на полу, кто сидитъ, кто нависъ надъ плечомъ учителя. Идетъ непринужденная бесѣда… Но вотъ занятія надоѣли, или вдругъ въ дверяхъ появится мальчуганъ и крикнетъ, не обращая никакого вниманія на учителя: «ребята, ай-да въ баню» и школа вдругъ пустѣетъ. Учитель не успѣваетъ даже закончить послѣднюю фразу…

Нечего, конечно, и доказывать, что такая школа, совершенно отрицая порядокъ, дисциплину воли и мысли, въ концѣ концовъ надлежащей пользы принести не могла-бы. Задача воспитанія и образованія не только пріобрѣтеніе знаній, изученіе которыхъ должны быть вполнѣ систематичными, но и воспитаніе мысли, воли, чувства, порядка, воспитаніе извѣстныхъ общественныхъ и соціальныхъ навыковъ, которые не совмѣстимы съ принципами анархизма. Школа Толстого могла держаться нѣкоторое время только благодаря необычайной энергіи ея руководителя, но она осталась скорѣе примѣромъ и образцомъ барской причуды, чѣмъ указаніемъ для истинной постановки дѣла. Многіе принципы Толстого заслуживаютъ полнаго признанія: требованіе Толстого, что бы на дѣтей смотрѣли, какъ на разумныхъ и мыслящихъ существъ, отрицательное отношеніе къ наказаніямъ, защита самодѣятельности — все это оцѣнено современной педагогикой. Послѣдніе десять лѣтъ на эту школу обратили вниманіе западные педагоги, но тѣ начала свободы и самодѣятельности, которыя внесены въ современную «свободную» школу имѣютъ мало общаго съ анархической школой Толстого. Такая школа не могла долго существовать, не могла оказывать и серьезную пользу дѣлу просвѣщенія, которому она обязана была служить. Толстой строилъ ее такой, а не иной по своей потребности въ оригинальномъ. Этой потребностью, и только ей, объясняется и попытка Толстого оспорить выгоды звукового метода преподаванія начальной грамоты, вмѣсто котораго Толстой пользовался старымъ буквослагательнымъ способомъ.

Вѣроятно и самъ основатель почувствовалъ безплодность своихъ усилій и ясно-полянская школа какъ то сама собою прекратилась. Толстой объясняетъ это личнымъ разочарованіемъ въ самомъ главномъ: онъ не зналъ, чему, въ сущности, слѣдуетъ учить; его біографъ говоритъ, что дѣло было прикончено, потому что всѣ ученики обучились тому, что было нужно, — словно притокъ дѣтей школьнаго возраста навсегда прекратился… Намъ кажется, что Толстой усталъ отъ своей школы и къ тому-же былъ увлеченъ новыми интересами.

Въ 1862 году 23 сентября состоялась свадьба Толстого съ его неизмѣнной подругой до нашихъ дней С. А. Берсъ. Толстому было тогда 34 года, его невѣстѣ только 18 лѣтъ. Толстой былъ наверху блаженства. Всѣ подробности этой любви изложены съ глубоко-автобіографической вѣрностью въ романѣ Левина и Кити — вплоть до знаменитаго объясненія начальными буквами словъ довольно длинной фразы.

Началась новая жизнь. Семья, многочисленныя дѣти, заботы о хозяйствѣ и поправленіи и улучшеніи матеріальныхъ средствъ — отвлекли Толстого отъ общественныхъ дѣлъ, отъ мыслей о новой религіи. Но за то семейное счастье пробудило творчество Толстого. Въ 1867—1869 годахъ онъ написалъ «Войну и миръ», въ 1873 году появился его второй романъ «Анна Каренина».