Максим Горький (Арабажин) — ДО

ПУБЛИЧНЫЯ ЛЕКЦІИ О РУССКИХЪ ПИСАТЕЛЯХЪ.

(Народный Университетъ)

Книга первая.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА». 1909.

Максимъ Горькій.

Въ то время, когда Чеховъ былъ еще полонъ своихъ унылыхъ настроеній, появился писатель съ бодрымъ, радостнымъ призывомъ къ борьбѣ, съ оригинальнымъ темпераментомъ, своеобразными взглядами, и очень быстро приковалъ къ себѣ, на много лѣтъ, общественное вниманіе.

Это былъ Максимъ Горькій. Мастеровой малярнаго цеха.

Біографія М. Горькаго общеизвѣстна. Ея оригинальность, ея необычайный романтизмъ не мало содѣйствовали успѣху первыхъ разсказовъ Горькаго, вышедшихъ въ 1891—1892 году.

Начало 90-хъ годовъ ознаменовалось рядомъ событій, которыя пробудили общество отъ позорной спячки и привели къ подъему общественнаго самосознанія.

Первымъ ударомъ реакціи 80-хъ годовъ явился страшный голодъ, постигшій десятки русскихъ губерній. Правда, его повелѣвали называть недородомъ. Но общество видѣло передъ собою страшное народное бѣдствіе, въ которомъ нельзя было не винить весь общественный и административный укладъ нашей жизни. Сознательно удерживаемое въ невѣжествѣ и тьмѣ крестьянство, при малоземельѣ не могло создать интенстивнаго и культурнаго хозяйства. Безправность, отсутствіе свободы, забитость личности — стояли на пути всякому разумному усилію въ борьбѣ съ нищетой и хозяйственнымъ разореніемъ. По вѣрному замѣчанію Л. Н. Толстого крестьянство впало въ апатію, опустило руки и не искало выхода изъ своего положенія.

Огромное количество свободныхъ рукъ не находило себѣ приложенія въ деревнѣ. Приходилось искать заработка въ городѣ. На почвѣ дешеваго труда росла фабричная промышленность, усиленно протежируемая и правительствомъ.

Вышнеградскій, а впослѣдствіи Витте искусственно вздували ростъ этой промышленности невѣроятными по высотѣ цѣнъ заказами, благопріятными тарифами и соотвѣтственными пошлинами на заграничные товары.

Промышленность росла невѣроятно быстро, а съ нею росло и фабричное населеніе. Возникъ, какъ замѣтная и крупная соціальная сила — рабочій классъ, въ немъ пробудилось уже пролетарское сознаніе своихъ интересовъ. Въ борьбѣ за свои права съ капиталомъ, эксплуатирующимъ ихъ, рабочіе все болѣе объединялись и проникались чувствомъ солидарности. Громадная фабричная крыша, подъ которой работали тысячи рабочихъ, объединяла ихъ, создавала единство настроеній. Вскорѣ выяснилось, что на пути къ стройной и систематической борьбѣ за свои интересы передъ рабочими каменной стѣной стояли старые порядки, — бюрократическій режимъ, покровитель богатыхъ, врагъ всякихъ попытокъ труда къ организованному отпору эксплуатаціи. Подъ вліяніемъ неотразимыхъ доводовъ жизненнаго опыта росло политическое сознаніе рабочихъ; съ полной очевидностью открывалась для нихъ необходимость гражданскихъ правъ, — политической свободы!…

Возникаетъ соціалъ-демократическая партія.

Всѣ эти факты не могли не отразиться на настроеніи русской интеллигенціи. Началась оживленная теоретическая работа — осмысленія происходящихъ событій. Разгорѣлся споръ между народничествомъ и марксизмомъ. Старое народническое міросозерцаніе подверглось жестокой критикѣ съ разныхъ точекъ зрѣнія и во всѣхъ отношеніяхъ.

Прежде всего выяснилась несостоятельность того основного утвержденія народниковъ, что Россія идетъ своимъ особеннымъ путемъ развитія, что поэтому она избѣжитъ европейскаго капитализма, спасется отъ него при помощи русской общины, изъ которой, какъ изъ зерна, выростетъ впослѣдствіи соціалистическій строй. Эта полуславянофильская идея о самобытномъ развитіи нашла свое опроверженіе въ фактахъ дѣйствительности. Капитализмъ росъ воочію, дѣлая каждый день все новыя и новыя завоеванія, а община разлагалась. Эти факты были подмѣчены еще раньше, въ замѣчательной книгѣ Г. Плеханова «Наши разногласія» вышедшей въ 1884 году, но не получившей значительнаго распространенія въ свое время. Въ 1894 и 1895 году споръ на тему о судьбахъ капитализма въ Россіи и о значеніи общины разгорѣлся съ новой силой и получилъ теоретическія обоснованія въ цѣломъ рядѣ трудовъ Т. Барановскаго, П. Струве и Бельтова. Впервые передъ русскимъ обществомъ были систематически изложены принципы діалектическаго или иначе экономическаго матеріализма.

Это ученіе, при всей его спорности въ собственно философскихъ обоснованіяхъ матеріалистическаго монизма, поразило и увлекло русскую интеллигенцію стройностью своихъ соціологическихъ выводовъ, отбрасывающихъ яркій блескъ мысли и на прошлое и будущее Россіи. Экономической матеріализмъ, въ связи съ теоріей классовой борьбы какъ строго научный методъ, далъ объясненія, почему не удалось боевое народническое движеніе конца 70-хъ и начала 80-хъ годовъ и пролилъ утѣшенія относительно будущаго. Въ прошломъ выяснилась ошибка, которая неизбѣжно вела къ пораженію, въ будущемъ предрекалась побѣда, достиженію которой съ объективной необходимостью должна была содѣйствовать сама жизнь съ ея хозяйственными процессами, неизбѣжно ведшими къ торжеству капитализма и нивой группировкѣ классовъ.

Эта вѣра въ объективную необходимость побѣды указывала интеллигенціи и ея мѣсто въ цѣпи совершающихся процессовъ экономической жизни страны. Всѣмъ стало ясно, что въ этой цѣпи событій роль интеллигенціи — роль пособника, акушера, но не творца жизни. Она должна считаться съ неумолимымъ ходомъ событій и пользоваться ростомъ капитализма для того, что бы всѣ свои силы направить на просвѣтленіе классоваго сознанія новой общественной силы — пролетаріата. Тамъ, гдѣ раньше открывалась для интеллигенціи пустота или стояли стѣны на пути къ свободѣ, (невѣжество, тупость крестьянъ, противодѣйствіе правительства), — тамъ теперь выросла, какъ казалось многимъ, новая общественная сила, способная на борьбу и жертвы во имя разумно понятыхъ классовыхъ интересовъ.

Для чеховскихъ нытиковъ, для хмурыхъ людей вдругъ открылись радостные просвѣты въ будущее. Оно уже не было укутано безнадежнымъ туманомъ безъидейнаго отчаянія. Впереди было все ясно. Новая теорія прогресса размѣстила все по полочкамъ, по категоріямъ, установила перспективы и, казалось, вполнѣ гарантировала свѣтлое будущее.

Радостное возбужденіе охватило молодую интеллигенцію; на сторону новыхъ оптимистическихъ взглядовъ переходили и старые борцы народничества. Въ поэзіи зазвучали здоровые и бодрые звуки фанфары:

Не старымъ, унылымъ, уставшимъ бойцамъ,

Усталымъ отъ долгихъ потерь,

Хочу я отважнымъ и юнымъ сердцамъ

Пропѣть мою пѣсню теперь.

Пусть мертвые мертвымъ приносятъ любовь

И плачутъ у старыхъ могилъ,

Мы живы! кипитъ наша алая кровь

Огнемъ неисчерпанныхъ силъ.

Священную память погибшихъ въ бою

Безъ слезъ мы умѣемъ хранить,

Мы жаждемъ всю силу, всю душу свою

На тотъ-же алтарь возложить.

Кто выронилъ молотъ и острый рѣзецъ?

Мы жаждемъ работать взамѣнъ

И строить великій народный дворецъ

Изъ камня разобранныхъ стѣнъ.

Несись моя пѣсня, взнесись до небесъ!

Какъ соколъ свободный отъ путъ.

Да здравствуетъ геній всемірныхъ чудесъ

Великій и творческій трудъ.

Такъ восторженно привѣтствовалъ новое міровоззрѣніе и новыхъ людей не задолго передъ тѣмъ вернувшійся изъ ссылки Танъ. Жизнь лежала еще подъ снѣжнымъ саваномъ, но подъ нимъ уже текли весенніе ручьи, — и скоро смѣнитъ стужу весеннее солнце.

Весна молодая идетъ намъ во слѣдъ

Подъ сѣнью несчетныхъ знаменъ.

И вотъ въ такую минуту радостныхъ предчувствій и ожиданій раздался бодрый и смѣлый голосъ Горькаго.

Настроенія совпали, хотя и исходили изъ разныхъ основаній.

«Неправда, что жизнь мрачна, неправда, что въ ней только язвы да стоны, горе и слезы… Въ ней не только пошлое, но и героическое, не только грязное, но и свѣтлое, чарующее, красиво. Въ ней есть все, что захочетъ найти человѣкъ, въ немъ есть сила создать то, чего въ ней нѣтъ.

Этой силы мало сегодня — она разовьется завтра! жизнь прекрасна, жизнь — величественное неукротимое движеніе ко всеобщему счастью и радости! Я вѣрю, — говоритъ Шебуевъ („Мужикъ“) въ это, я не могу не вѣрить въ это! Я прошелъ тяжелый путь… никто изъ васъ и даже всѣ вы вмѣстѣ не знали столько горя, страданій и униженій, какъ я зналъ! О, да, я — зналъ!.. но — жизнь прекрасна!»

Слова Шебуева, конечно, могутъ быть всецѣло отнесены къ самому Горькому. Его настроеніе было явно оптимистическимъ.

Но не слѣдуетъ однако думать, что оно вытекало изъ новыхъ марксистскихъ идей. Онѣ не были еще извѣстны Горькому. Одинъ изъ лучшихъ разсказовъ его «Челкашъ» появился на страницахъ «Русскаго Богатства» (1898) и даже позже, когда Горькаго потянуло въ среду марксистовъ, онъ высказываетъ взгляды, которые роднятъ его съ сторонниками «субъективнаго метода» и яркими индивидуалистами.

Въ разсказѣ «Читатель» Горькій возстаетъ противъ людей, которые изъ фактовъ, созданныхъ ими, дѣлаютъ выводъ и говорятъ себѣ: «вотъ непреложный законъ». Онъ вѣритъ въ творческую силу идеаловъ, въ личное усиліе воли, въ мощь человѣческаго слова:

— Для человѣка, имѣющаго, счастье владѣть словомъ, стыдно и позорно сознаваться въ своемъ безсиліи передъ жизнью и въ томъ, что не можетъ онъ стать выше ея.

— Важно стремленіе, важно желаніе души найти Бога, и если въ жизни будутъ души, охваченныя стремленіемъ къ Богу, онъ будетъ съ ними.

Человѣкъ долженъ быть царемъ, а не рабомъ жизни. Отъ писателя мы должны требовать призывовъ къ творчеству жизни, бодрыхъ словъ, укрѣпляющихъ душу.

Изъ приведенныхъ цитатъ совершенно очевидно, что Горькій вовсе не былъ захваченъ новыми теоріями экономическаго и діалектическаго матеріализма. Напротивъ, въ немъ ярко пробивался духъ крайняго индивидуализма, окрашеннаго, отчасти, ницшеанскимъ презрѣніемъ къ мѣщанству жизни и преклоненіемъ передъ силой.

Сильный человѣкъ — все; онъ все можетъ; для него ни что не преступно, — нѣтъ непреложныхъ законовъ, нѣтъ обязательной морали. Сильный человѣкъ — господинъ жизни, остальные — жалкіе рабы, которыхъ не стоитъ и жалѣть.

Еще въ Макарѣ Чудрѣ (1892) Горькій съ восхищеніемъ рисуетъ романтическія фигуры цыгана Зобара и цыганки Радды. Они любили, но гордые и дикіе не хотѣли уступить другъ другу и подчиниться. Радда требовала отъ любимаго человѣка, чтобы онъ поклонился ей въ ноги передъ цѣлымъ таборомъ. Зобаръ требовалъ подчиненія себѣ. И погибли гордые и дикіе люди, не уступивъ другъ другу ни пяди своей независимости и «море распѣвало мрачный и торжественный, гимнъ гордой парѣ красавцевъ цыганъ» и въ тонѣ автора чувствуется восхищеніе передъ доблестью героевъ.

Такой же гордый, независимый, сильный и Ларра (старуха Изергиль 1895 г.). Также вѣритъ въ правоту силы и грузинъ Шакро-птадзе (Мой спутникъ, 1896). «Кто силенъ, тотъ самъ себѣ законъ».

Силой восхищается Горькій и въ Варенькѣ Олесовой и въ превосходномъ разсказѣ «На плотахъ». Прекрасна картина плотовъ, скользящихъ по рѣкѣ, и въ предразсвѣтной тьмѣ; красиво вырисовывается могучая фигура старика Силаныча и Марьки, жены его сына. Когда Силанычъ кричалъ: «Эй вы! Деймоны сонные! Гляди въ оба», — гордо гремѣлъ и катился по рѣкѣ его голосъ, и въ силѣ звука чувствовалось, что кричитъ здоровый, энергичный, довольный собой человѣкъ съ большой и ясно сознанной радостью. Душа была полна этой радостью. Что то сильное здоровое просилось на волю, на просторъ. И не стѣсняясь близостью сына, управлявшаго другимъ плотомъ, Силанычъ обнималъ его жену, гордый своимъ счастьемъ и не зная раскаянія.

— Пускай всѣ видятъ! Плюю на всѣхъ. Грѣхъ дѣлаю, — точно. Знаю. Нука что-жъ? Подержу отвѣтъ передъ Господомъ… Все знаю! Все преступилъ. Потому стоитъ! Одинъ разъ на свѣтѣ то живутъ, и кажинный день умереть можно.

И глубокимъ презрѣніемъ проникается Силанычъ къ своему чахлому слабосильному сыну, и темныя мысли бродятъ и зрѣютъ въ головѣ старика, преступныя мысли…

Были въ первыхъ произведеніяхъ Горькаго нѣкоторыя черты, которыми онъ могъ нравиться и марксистамъ, давая нѣкоторыя иллюстраціи ихъ теоретическимъ положеніямъ. Такъ въ разсказѣ «Челкашъ» идеализируется босякъ — контрабандистъ и глубокимъ презрѣніемъ изображенъ крестьянинъ, съ его скаредной скупостью, жаждой земли и узостью интересовъ. Для Челкаша крестьянинъ — что то жалкое гнусное, трусливое, неспособное на широкій размахъ, на преступленіе.

— Гнусъ, говоритъ онъ, Гаврилѣ, и блудить не умѣешь! и заставляетъ Гаврилу взять награбленныя деньги, послѣ того, какъ Гаврила чуть не убилъ его въ припадкѣ дикой жадности.

II.

Въ первый періодъ своей литературной дѣятельности Горькій является пѣвцомъ и бытописателемъ босяковъ. Правда, много раньше Горькаго этимъ классомъ городскихъ отбросовъ заинтересовался Максимъ Бѣлинскій и, кажется, впервые ввелъ самое слово босякъ въ русскую литературу въ своихъ «Кіевскихъ очеркахъ». Но очерки эти прошли незамѣтно, и заслуга открытія босяковъ принадлежитъ Горькому. Ихъ онъ рисуетъ съ большой любовью и даже симпатіей.

Босяки для Горькаго лишніе люди, потому что они не примирились съ узкой тѣсной жизнью. Они протестанты противъ мѣщанства жизни во имя свободы и сильной личности. Они умны, часто талантливы, одарены отъ природы, способны на благородные порывы. «Бывшіе люди» это лишніе люди конца XIX вѣка. Они не примирились съ тисками культуры и пали жертвой своего протеста.

По странному недоразумѣнію въ босякахъ Горькаго хотѣли отчасти видѣть новыхъ людей, пожалуй даже рабочихъ.

«Съ внѣшней стороны, пишетъ Горькій, Коноваловъ казался мнѣ типичнѣйшимъ золоторотцемъ, но, увы! Чѣмъ больше я присматривался къ нему, тѣмъ больше убѣждался, что имѣю дѣло съ разновидностью, нарушавшей мое представленіе о людяхъ, которыхъ давно пора считать за классъ, и которые вполнѣ достойны вниманія, какъ сильно алчущіе и жаждущіе, очень злые и далеко не глупые.

Коноваловъ восхищается исторіей Стеньки Разина и громко плачетъ, почти воетъ, когда узнаетъ, что Стеньку поймали. Коноваловъ мечтаетъ о томъ, какъ бы построить жизнь такъ, что-бы въ ней было просторно и никто никому не мѣшалъ. Онъ жаждетъ узнать, какъ жить. Какіе поступки вредные, а какіе «ничего себѣ».

Идеализируя Коновалова, Горькій высказывается и самъ. Онъ прямо заявляетъ, что въ деревнѣ такъ-же невыносимо тошно и грустно, какъ и среди интеллигенціи. Съ глубокимъ презрѣніемъ говоритъ онъ о культурномъ обществѣ, объ атмосферѣ «тяжелыхъ условностей, узаконенныхъ обычаемъ маленькихъ ядовитыхъ лжей, болѣзненныхъ самолюбій идейнаго сектантства и всяческой неискренности». Горькій откровенно сознается, что «родился и воспитывался внѣ этого общества и по сей пріятной (для него) причинѣ не можетъ принимать его культуры большими дозами…»

Горькаго тянетъ на просторъ полей, южнорусскихъ степей, бушующаго моря. «Люди настроили городовъ, домовъ, собрались тамъ въ кучи, пакостятъ землю, задыхаются, тѣснятъ другъ друга». Босяцкій анархизмъ кажется Горькому болѣе привлекательнымъ. И хотѣлось бы ему яркой жизни, хотя бы и не долгой, но ослѣпительно яркой, красочной.

Недолго жить, но видѣть небо — вотъ счастье жизни! И Горькій изображаетъ намъ дерзновеннаго Сокола, который не хотѣлъ мириться съ жалкой жизнью въ долинѣ, въ темныхъ и душныхъ ущельяхъ. Нѣтъ выше счастья битвы, нѣтъ большей радости, какъ видѣть солнце. Пусть соколъ погибъ за свою дерзость, разбился о скалы, но само море пѣло ему хвалебный гимнъ:

«Пускай ты умеръ!.. но въ пѣснѣ смѣлыхъ и сильныхъ духомъ всегда ты будешь живымъ примѣромъ, призывомъ гордымъ къ свободѣ, къ свѣту!

Безумству храбрыхъ поемъ мы пѣсню!»

Мы опускаемъ рядъ прекрасныхъ и художественныхъ разсказовъ перваго періода дѣятельности Горькаго.

«Мальва», «Однажды осенью», «Зазубрина» навсегда сохранятся въ русской литературѣ, какъ перлы художественнаго творчества; мы переходимъ теперь къ первому крупному произведенію Горькаго, въ которомъ явно уже замѣтимъ вліянія новыхъ идей и которое при всемъ томъ является превосходной бытовой картиной изъ жизни нашего Поволжья. Мы говоримъ о романѣ «Ѳома Гордѣевъ».

III.

Намъ кажется, что этотъ романъ и до сихъ еще не оцѣненъ по достоинству русской критикой и читающей публикой. А между тѣмъ въ «Ѳомѣ Гордѣевѣ» нарисована умно и вдумчиво цѣлая полоса русской жизни, послѣ Островскаго только въ легкомысленныхъ и поверхностныхъ романахъ Боборыкина, получившая нѣкоторое, далеко не полное освѣщеніе. Живя въ Нижнемъ-Новгородѣ и другихъ городахъ Поволжья Горькій могъ наблюдать очень интересныя явленія купеческой жизни и дать ей совершенно новое освѣщеніе.

Героемъ своего романа Горькій избралъ молодого купца Ѳому Гордѣева, немного босяка, немного гамлета на нижегородскій ладъ, а въ общемъ лишняго человѣка, которому тѣсно въ рамкахъ купечества и некуда преклонить свою буйную голову, и не на кого опереться въ поискахъ правды и смысла жизни.

Сынъ богатаго купца и старообрядки, въ душѣ которой сохранились какіе-то неясные порывы къ добру, какія-то исканія мистическихъ тайнъ и правды, Ѳома — протестантъ противъ узости жизни во имя крайне неопредѣленныхъ идеаловъ лучшаго будущаго. Сильный, здоровый, съ огромнымъ запасомъ неизрасходованныхъ силъ и жалкимъ образованіемъ, бродитъ Ѳома по городу, ищетъ людей, и не находитъ, пьетъ, скандалитъ и въ концѣ концовъ превращается въ «бывшаго человѣка».

Душа Ѳомы Гордѣева переполнена ненавистью къ купечеству, но она цуста положительнымъ содержаніемъ. Ѳома Гордѣевъ разочаровался въ любви и свѣтскомъ обществѣ, воплощенномъ для него въ лицѣ Медынской, не можетъ онъ питать почтенія и къ жалкому представителю мѣстной интеллигенціи Ежову; чужды ему въ концѣ-концовъ и рабочіе, съ которыми встрѣчается онъ у Ежова, и вотъ у него остается одна цѣль жизни, — выбрать удачный моментъ и сказать купечеству всю правду.

Вотъ приходитъ такой моментъ на торжествѣ открытія новаго дѣла, въ которомъ участвуетъ все приволжское купечество. И въ отвѣтъ на рѣчь своего родственника Маякина Ѳома разражается нелѣпой и ни для кого не убѣдительной бранью.

«О, сволочи, кричалъ Гордѣевъ, что вы сдѣлали? не жизнь вы сдѣлали, тюрьму… не порядокъ вы устроили — цѣпи на человѣка выковали… Душно, тѣсно, повернуться негдѣ живой душѣ… погибаетъ человѣкъ… Душегубы вы»… и не находя аргументовъ, что бы убѣдить купцовъ, чти такъ, какъ они, жить нельзя, Ѳома и клянетъ, и бранитъ, и стращаетъ ихъ: — «Есть у васъ совѣсть? помните вы Бога? пятакъ — вотъ вашъ Богъ! А совѣсть вы прогнали… Кровопійцы!.. И въ аду вамъ, сволочамъ, мѣста нѣтъ по заслугамъ вашимъ… не въ огнѣ, а въ грязи кипящей васъ варить будутъ. Вѣками не избудете мученій.»

Ѳомѣ вяжутъ руки, валятъ на землю, и чувствуетъ онъ, что сказалъ… и только себя опустошилъ. Никакого знака, говоритъ онъ, не осталось отъ моихъ рѣчей. Все цѣло!.. а во мнѣ — вспыхнуло… сгорѣло и — нѣтъ ничего больше.

Душа опустошена!.. У человѣка глубокаго и умнаго, сколько бы онъ ни говорилъ, душа останется полна. У Ѳомы нѣтъ внутренняго содержанія въ его протестѣ. Кипитъ негодованіемъ сердце, а умъ бездѣйствуетъ. На первомъ мѣстѣ стоитъ волевое начало: оно толкаетъ къ дѣйствію и опустошаетъ и безъ того не переполненную душу.

Горькій, повидимому, сочувствуетъ Ѳомѣ Гордѣеву — натурѣ, безспорно, родственной нашему писателю; къ купцамъ Горькій относится съ громаднымъ презрѣніемъ; у него и въ «Бывшихъ людяхъ» самая антипатичная фигура купца Іуды Пѣтунникова. Но, какъ художникъ, еще не испорченный тенденціей, Горькій даетъ глубоко типичныя фигуры купцовъ. Передъ нами два поколѣнія — молодое въ лицѣ Смолина и Тараса Маяки на и старое въ лицѣ умнаго и прижимистаго купца Якова Тарасовича Маякина.

Смолинъ образованный комерсантъ, учился въ Англіи, человѣкъ интеллигентный, сторонникъ крупныхъ капиталистическихъ предпріятій, техническихъ улучшеній, образцовыхъ фабрикъ. Человѣкъ сухой, черствый, но знаетъ чего хочетъ и добьется своего. Старикъ Маякинъ, хоть и косится на него, а въ концѣ концовъ соглашается съ нимъ и идетъ съ нимъ за одно.

За одно со Смолинымъ и молодой Маякинъ. Передъ нами человѣкъ съ опредѣленнымъ, трезвымъ міровоззрѣніемъ, не допускающимъ мистическаго тумана и лирики сердца. Типиченъ его разговоръ съ Ѳомою. Ѳома путаясь и сбиваясь говоритъ о неудовлетворенности жизнью, о томъ, что всюду обманъ, не дѣло, а такъ затычка… трудящіе — просто несчастныя лошади, а кто ничего не дѣлаетъ наслаждается жизнью.

Сомнѣнія Ѳомы не понятны Тарасу Маякину.

Неудовлетворенность жизнью — отъ неумѣнья трудиться. Несчастье людей отъ того, что они считаютъ себя способными на большее, чѣмъ могутъ. А между тѣмъ отъ человѣка требуется — не много: онъ долженъ избрать себѣ дѣло по силамъ и дѣлать его какъ можно лучше, какъ можно внимательнѣе… Даже стулъ, сдѣланный съ любовію, всегда будетъ хорошій, красивый и прочный стулъ. Такъ думаетъ Тарасъ Маякинъ и совѣтуетъ Ѳомѣ прочитать Смайльса, типичнаго представителя буржуазной морали и Леббока, «Радости жизни».

Но Ѳома не любитъ читать…

Смолинъ и молодой Маякинъ люди съ опредѣленными міропониманіемъ. Быть можетъ взгляды ихъ и цѣли односторонни: но имъ нельзя отказать въ извѣстной культурности и логикѣ. Передъ нами новые люди созидатели новой культурной силы — капитализма. Для Смолина и Тараса Маякина всѣ вопросы разрѣшены и не оставляютъ мѣста никакимъ сомнѣніямъ. Это типичные представители общественнаго мѣщанства на почвѣ культурной дѣловитости. Человѣческая личность въ ихъ міровоззрѣніи только одинъ изъ винтиковъ огромной общественной машины. Характерно отмѣтить, что между молодежью и старшимъ поколѣніемъ нѣтъ никакой разницы по существу. Старикъ Маякинъ стоитъ на той же точкѣ зрѣнія, какъ и молодежь. Его взгляды на жизнь исходятъ изъ тѣхъ же основаній — твердой увѣренности въ великой культурной роли купечества. Передъ нами законченный типъ убѣжденнаго «конституціоналиста» въ духѣ партіи 17-го октября; но только съ большей опредѣленностью и устойчивостью взглядовъ. Въ этомъ смыслѣ Горькій обнаружилъ огромное художественное прозрѣніе.

Купецъ Маякинъ уже вполнѣ опредѣленно недоволенъ старымъ общественнымъ строемъ. Жизнь строили господа чиновники да дворяне, они и испортили ее и засорили. Они не хотѣли уважить купца, этой настоящей силы въ государствѣ, — потому что съ ней милліоны. И вотъ теперь, когда они, господа, расплодили всякую гниль, пусть сами съ ней и попробуютъ сладить. А купецъ пусть стоитъ въ сторонкѣ и ждетъ. Не сладить имъ… средствъ у нихъ не хватитъ; вотъ тогда то они и обратятся къ купечеству съ просьбой: помогите! А мы имъ: «позвольте намъ простору! Включите насъ въ строители оной самой жизни!..»

Вполнѣ опредѣленная программа!

Но старикъ Маякинъ обнаруживаетъ еще большую проницательность. Онъ предвидитъ короткій переходный періодъ, промежуточный между старымъ строемъ и тѣмъ, который наступитъ послѣ включенія купечества въ строители жизни. Съ большой откровенностью Маякинъ излагаетъ свой планъ.

«Ужъ коли настало такое время, что всякій шибздикъ полагаетъ про себя, будто онъ — все можетъ и сотворенъ для полнаго распоряженія жизнью — дать ему стервецу свободу! На, сукинъ сынъ, живи!.. Тогда воспослѣдуетъ такая комедія: почуявъ, что узда съ него снята, зарвется человѣкъ выше своихъ ушей и перомъ полетитъ и туда и сюда. Чудотворцемъ себя возомнитъ и начнетъ тогда свой духъ испускать. А духа этого самаго, строительнаго совсѣмъ въ немъ малая толика! Попыжится это онъ день другой — потопорщится во всѣ стороны и — въ скорости ослабнетъ, бѣдненькій! Сердцевина гнилая въ немъ… хе-хе-хе! Тутъ его, — хе-хе-хе! Голубчика и поймаютъ настоящіе достойные люди, тѣ настоящіе люди, которые могутъ… дѣйствительными штатскими хозяевами жизни — быть… которые будутъ жизнью править не палкой, не перомъ, а пальцемъ, да умомъ. Что, скажутъ, устали, господа? Что, скажутъ, не терпитъ селезенка настоящаго то угару? Та-жъ-съ… Ну такъ теперь вы такіе сякіе — молчать и не пищать! А то, какъ червей съ дерева, стряхнемъ васъ съ земли! Цыцъ! Голубчики! Хе-хе-хе! ну и тогда вотъ тѣ, которые верхъ въ сумятицѣ возьмутъ, — жизнь на свой ладъ по умному и устроятъ… не шаля валя пойдетъ оно, а какъ по нотамъ!».

Этой замѣчательной тирадѣ нельзя отказать въ пророческомъ характерѣ. Талантливый художникъ далъ въ этомъ отрывкѣ, быть можетъ больше, чѣмъ самъ объ этомъ подозрѣвалъ!…

Въ лицѣ Маякина вырисовывается типичная фигура строителя жизни изъ класса купеческой промышленной буржуазіи. Горькому противны мѣщанскіе идеалы этого класса, и онъ ищетъ спасеніе отъ его господства въ другой средѣ. Фельетонистъ Ежовъ, представитель русской интеллигенціи ничего хорошаго не видитъ въ грядущемъ торжествѣ купечества. До сихъ поръ, говоритъ онъ, купецъ былъ стѣсненъ, и свой избытокъ силъ онъ обращалъ на дебошъ. Это былъ бунтъ, плѣннаго звѣря… но… когда этотъ звѣрь прикопитъ немножко ума и дисциплинируетъ ее (т. е. свою энергію) — онъ и тогда не перестанетъ производить скандалы, но это будутъ уже историческія событія. Избави насъ Боже, отъ такихъ событій! Ибо они проистекутъ изъ стремленія купца къ власти, ихъ цѣлью будетъ всемогущество одного сословія, и не постѣснится купецъ въ средствахъ ради этой цѣли.

Самъ Ежовъ, а съ нимъ и Горькій, не вѣрилъ въ силы интеллигенціи, въ свои собственныя силы. Интеллигенція не умѣла сохранить себя цѣльной для жизни. Мы слишкомъ мало себя цѣнили и ради будущихъ благъ за гроши продаемъ свое настоящее.

— «Отъ недостатка самооцѣнки гибнетъ больше людей, чѣмъ отъ чахотки, и вотъ почему вожди массъ, быть можетъ, служатъ въ околоточныхъ надзирателяхъ.

— Люди жалки, потому что стремятся къ сытости.

— Нужно жить всегда влюбленнымъ во что нибудь недоступное тебѣ. Человѣкъ становится выше ростомъ отъ-того, что тянется къ верху.»

Но интеллигенція не съумѣла быть тѣмъ, чѣмъ могла, и измученному жизнію и неудачами, развинченному и больному Ежову «хочется плюнуть въ рожу интеллигенціи».

На кого-же остается надежда? только на рабочихъ; и къ нимъ обращается Ежовъ со свое горячей и искренней рѣчью!

Товарищи! Труженики!.. Я счастливъ съ вами! Мнѣ хорошо среди васъ… Это потому, что вы — люди труда, люди, чье право на счастье не подлежитъ сомнѣнію, хотя и не признается… Въ здоровой облагораживающей душу средѣ вашей, честные люди, такъ хорошо, свободно дышится одинокому, отравленному жизнью человѣку…

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Я не одинъ… насъ много такихъ загнанныхъ судьбой, разбитыхъ и больныхъ людей… Мы несчастнѣе васъ, потому что слабѣе и тѣломъ и духомъ, но мы сильнѣе васъ, ибо вооружены знаніемъ, которое намъ некуда приложить… Безъ васъ мы безъ почвы, вы безъ насъ безъ свѣта!.. Товарищи! Мы судьбою самою созданы для того, чтобы дополнить другъ друга!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Будущее ваше, друзья!. Великая работа предстоитъ вамъ!.. Это вы должны создать новую культуру… все свободное, живое и яркое…

IV.

«Ѳома Гордѣевъ» написанъ еще въ переходные годы умственнаго развитія Горькаго, но общее направленіе общая линія движенія уже опредѣлилась. Пока еще Горькій стоитъ на почвѣ глубокаго отвращенія ко всякому мѣщанству. Тѣмъ же духомъ проникнута и повѣсть «Трое», написанная въ 1900 г. вслѣдъ за «Ѳомой Гордѣевымъ». Илья Луневъ, герой этой повѣсти, не можетъ примириться съ размѣренной мѣщанской жизнью лавочника. Но за то, что онъ проявляетъ свою личность, мѣщанская среда начинаетъ его ненавидѣть и преслѣдовать. Въ концѣ концовъ Илья Луневъ, какъ и Ѳома, начинаетъ скандалить и кончаетъ самоубійствомъ. Другого выхода для него не было. Мѣщанство заѣло его и погубило.

Съ 1901 года общественныя настроенія Горькаго опредѣляются все болѣе и болѣе въ сторону марксизма. Въ связи съ этимъ измѣняется взглядъ Горькаго на индивидуализмъ. Чрезмѣрное восхваленіе личности постепенно замѣняется защитой коллективнаго соборнаго начала въ жизни.

Уже въ «Мѣщанахъ» Горькій весьма отрицательно относится къ молодому Безсѣменову, Петру, удаленному изъ университета, и проводящему время въ тупой бездѣятельности у своего отца. Петръ Безсѣменовъ увѣряетъ, что онъ не хочетъ подчиняться обществу. «Я не обязанъ подчиняться требованіямъ общества! Я личность! Личность свободна!»

Въ дѣйствительности студентъ Петръ Безсѣменовъ такой-же мѣщанинъ, какъ и его отецъ. Тетеревъ правъ, когда успокаиваетъ старика на счетъ сына.

— Онъ не уйдетъ далеко отъ тебя! Онъ это временно наверхъ поднялся, его туда втащили… Но онъ сойдетъ… Умрешь ты, — онъ немного перестроитъ этотъ хлѣвъ, переставитъ въ немъ мебель и будетъ жить, — какъ ты, — спокойно, разумно и уютно…

— Онъ, вѣдь, такой-же, какъ и ты!.. Совсѣмъ такой… трусливъ и глупъ.

Индивидуализмъ развѣнчанъ; онъ родной братъ мѣщанства. Симпатія Горькаго на сторонѣ потомственнаго алькоголика Тетерева, любителя птицъ и птицелова Перчихина и, главнымъ образомъ, рабочаго Нила. Этого послѣдняго Горькій рисуетъ съ особенной любовью и нѣжностью. Сильный, здоровый, цѣльный, непосредственный, Нилъ знаетъ чего хочетъ и не боится жизни. Онъ хочетъ вмѣшаться въ самую «гущу жизни», онъ не боится борьбы: «права не даютъ, права берутъ!» Нилъ хочетъ заставить жизнь отвѣтить на всѣ вопросы такъ, какъ онъ самъ того хочетъ.

Жить даже, не будучи влюбленнымъ — славное занятіе. Есть прелесть даже въ томъ, чтобы мчаться въ ненастную погоду на скверномъ паровозѣ.

Горькій всячески идеализируетъ своего Нила, надѣляя его всѣми добродѣтелями здороваго, сильнаго и цѣльнаго человѣка. Но какъ то не вѣрится, что Нилъ такъ прекрасенъ. Не вѣрится и въ его талантъ — бороться всю жизнь со зломъ. Налетъ мѣщанства сильно чувствуется на немъ. Женится Нилъ на своей Полѣ, обзаведется домикомъ, дѣтьми, и все пойдетъ какъ и у другихъ. Нилъ скорѣе склоненъ къ простому мѣщанскому счастью, чѣмъ къ роли борца за пролетарскую правду.

Съ самодовольной фигуры Нила начинается у Горькаго передвиженіе его таланта въ сторону тенденціознаго изображенія жизни и рабочаго класса. Міровоззрѣніе Горькаго претерпѣваетъ явныя измѣненія. Прежде всего Горькій отказывается отъ проповѣди того, что сила — моральна (онъ вычеркнулъ во второмъ изданіи своихъ сочиненій соотвѣтствующее мѣсто въ разсказѣ «Ошибка»). Онъ начинаетъ признавать, что и слабые имѣютъ право на жизнь. Въ драмѣ «На Днѣ», (1902) онъ проводитъ ту мысль, что и ложь хороша, если она служитъ во спасеніе слабому человѣку. Что такое правда, говоритъ съ пренебреженіемъ Сатинъ: «человѣкъ выше правды», и вотъ во имя этого довода оправдывается постоянная ложь Луки, который поддерживаетъ Анну увѣреніемъ, что она скоро выздоровѣетъ, актера — разсказомъ о великолѣпной лечебницѣ для алькоголиковъ, Настю — тѣмъ, что съ довѣріемъ слушаетъ разсказы ея о лаковыхъ сапожкахъ несуществующаго Гастона. Лука примирилъ съ жизнью и Клеща. «Человѣкъ выше правды» — вотъ девизъ этой драмы. Но принять этотъ девизъ приходится съ большими недоумѣніями. Совершенно справедливо отмѣтилъ Ивановъ Разумникъ, что великолѣпная тирада Сатина: — человѣкъ — это звучитъ гордо, вовсе не является отраженіемъ старыхъ индивидуалистическихъ идей Горькаго. Скорѣе наоборотъ. Изъ монолога Сатина видно, что для него человѣкъ не цѣль, а средство: «человѣкъ — вотъ правда! Что такое человѣкъ?… Это не ты, не я, не они… нѣтъ! Это ты, я, они, старикъ, Наполеонъ, Магометъ… въ одномъ! Понимаешь? Это — огромно! Въ этомъ — всѣ начала и концы… Все — въ человѣкѣ, все — для человѣка и таже мысль высказана и въ алегоріи „Человѣкъ“ (1903), гдѣ человѣкъ пишется уже съ большой буквы. Индивидуалистическій по формѣ монологъ Сатина приходится сильно заподозрить именно со стороны его индивидуализма.

Пьесой „На днѣ“ Горькій поднялся до апогея своей литературной и сценической славы. Пьеса имѣла успѣхъ и у насъ, и на Западѣ. Въ Берлинѣ она шла около 1000 разъ, и вдумчивые нѣмцы съ особеннымъ вниманіемъ вслушивались въ монологи Сатина, рѣчи Луки и другихъ дѣйствующихъ лицъ. „Дно“ — кульминаціонный пунктъ славы Горькаго, — дальше начинается ея закатъ. Нужно надѣяться, что временный, но пока безспорный..

Горькій все болѣе и болѣе переходитъ на партійную точку зрѣнія и силится по мѣрѣ разумѣнія провести ее и въ своихъ произведеніяхъ. Онъ старается забыть, что онъ соколъ буревѣстникъ и не можетъ отрѣшиться отъ своей натуры. Волевое начало всегда проявляется у Горькаго сильнѣе всего, какъ и у его героевъ. Ѳома, Сашка, — гулящая дѣвушка хотятъ сказать все и боятся, что если скажутъ, душа ихъ опустошится. Но сказать всю правду, выплюнуть ее въ лицо жизни — хочется. Такъ и Илья въ повѣсти „Трое“ торопится раскрыть всё, что знаетъ, и дѣлаетъ въ обществѣ скандальныя разоблаченія о своей любовницѣ. Ежовъ хотѣлъ бы „плюнуть въ рожу всей интеллигенціи“.

Горькій тоже давно уже подбирался къ интеллигенціи. Онъ и раньше никогда не любилъ ее. Теперь подошелъ моментъ, — быть можетъ и съ узко понятой „марксистской“ точки зрѣнія обрушиться на русскую интеллигенцію, какъ quantité négligeable. Горькій продѣлываетъ эту аттаку со всей свойственной его натурѣ стремительной страстностью въ „Дачникахъ“ (1904). Проникшись вѣрой въ соціализмъ, какъ ученіе, всесторонне разрѣшающее всѣ проблемы жизни, и признавъ, что пролетаріатъ является носителемъ и выразите лемь идеаловъ соціализма, Горькій почувствовалъ возможность сдѣлать выпадъ противъ интеллигенціи, объявивъ ее ненужнымъ соромъ жизни. Это — „дачники“, — пришли, насорили, насмѣтили, а за ними простой народъ долженъ подметать. Свое отношеніе къ „Дачникамъ“ Горькій выражаетъ устами Власа, молодого человѣка, выгнаннаго изъ многихъ учебныхъ заведеній, не мирящагося съ мѣщанствомъ жизни и людей и потому непрерывно будирующаго. Интеллигентовъ Власъ высмѣиваетъ въ своемъ стихотвореніи въ слѣдующихъ выраженіяхъ: „маленькія нудныя людишки ходятъ по землѣ моей отчизны, ходятъ и уныло ищутъ мѣста, гдѣ бы можно спрятаться отъ жизни. Все хотятъ дешевенькаго счастья, сытости, удобствъ и тишины, ходятъ и — все жалуются, стонутъ, сѣренькіе, трусы и лгуны. Маленькія, краденыя мысли… Модныя, красивыя словечки… Ползаютъ тихонько съ краю жизни, тусклые, какъ тѣни, человѣчки“.

Маленькіе, нудные людишки! Ищутъ мѣста, гдѣ бы можно спрятаться отъ жизни, — такъ характеризуется огуломъ вся русская интеллигенція. Правда, въ той же пьесѣ выставлено и нѣсколько симпатичныхъ интеллигентовъ, ведущихъ видимо партійную работу. Горькій имъ сочувствуетъ. Весьма возможно, что они обрисованы слишкомъ эскизно только по цензурнымъ соображеніямъ, — и все таки общее впечатлѣніе отъ пьесы таково, что нападки Горькаго относятся ко всей интеллигенціи. Ея роль въ русской жизни совершенно непонята Горькимъ и низведена на нѣтъ.

„Маленькіе людишки“, — мозгъ и совѣсть страны. Заслуги ихъ передъ родиной громадны. Хотя и трудно дать точное опредѣленіе того, что такое интеллигенція, нельзя точно выяснить, въ какой мѣрѣ она носила въ каждую данную эпоху черты классовой психологіи, однако для насъ всѣхъ ясно, что Радищевъ и Новиковъ это представители русской интеллигенціи, декабристы — интеллигенція, Бѣлинскій, Тургеневъ, Толстой, Чернышевскій, Михайловскій, Плехановъ, Леонидъ Андреевъ — интеллигенція; наши борцы и мученики за свободу никогда, уныло не искали мѣста, гдѣ бы можно было спрятаться отъ жизни», — наоборотъ, ихъ упрятывали отъ жизни такъ далеко, что часто не было уже и возврата къ жизнй…