Любовь и брак в современной литературе (Арабажин) — ДО

ПУБЛИЧНЫЯ ЛЕКЦІИ О РУССКИХЪ ПИСАТЕЛЯХЪ.

(Народный Университетъ)

Книга первая.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА».

1909.

Любовь и бракъ въ современной литературѣ.

Любовь и семья — міровой мотивъ поэзіи. Это узловой пунктъ, отъ котораго расходятся и къ которому ведутъ многочисленныя нити жизни.

Любовь стара какъ жизнь, ибо любовь и есть жизнь, и нѣтъ жизни, гдѣ нѣтъ любви. Любовь божественна — таково мнѣніе философовъ, поэтовъ, законодателей и жрецовъ.

Физіологическія, психологическія, соціальныя и экономическія связи и побужденія группируются около того центра, который принято называть терминомъ семья. И эти разнообразныя нити и связи, группируясь и соединяясь въ самыхъ разнообразныхъ комбинаціяхъ и отношеніяхъ, даютъ и семьѣ и семейнымъ отношеніямъ причудливо-разнообразныя формы въ зависимости отъ эпохи, общества, историческаго момента, хозяйственныхъ формъ быта, вліянія традицій, религіозныхъ воззрѣній, привычекъ и многоразличныхъ побужденій.

Трудно подслушать указанія и велѣнія природы въ вопросахъ любви и брачныхъ отношеній. Міръ животныхъ, птицъ, насѣкомыхъ даетъ самыя разнообразныя и противорѣчивыя формы отношеній двухъ половъ.

У пчелъ одна матка и множество трутней; у нѣкоторыхъ породъ муравьевъ самки крылаты и обнаруживаютъ иниціативу въ любви. Наблюдаются примѣры прочной привязанности на всю жизнь у нѣкоторыхъ породъ птицъ и животныхъ. Супружеской вѣрностью отличаются попугаи и обезьяны — являясь представителями моногаміи въ мірѣ животныхъ; какъ извѣстно, у нихъ смерть самца или самки часто ведетъ за собою смерть и другого супруга; но рядомъ съ ними — иной строй отношеній въ средѣ лошадей, куръ, собакъ и многихъ другихъ животныхъ и птицъ.

Міръ животныхъ и насѣкомыхъ даетъ самыя разнообразныя формы половой жизни и, очевидно, тоже не можетъ дать человѣку опредѣленныхъ указаній и аналогій.

Наблюдается супружеская вѣрность у нѣкоторыхъ породъ человѣкоподобныхъ обезьянъ. Это даетъ основанія Вестермарку построить свою теорію о заимствованіи человѣкомъ брачныхъ формъ жизни, именно моногаміи — отъ обезьянъ.

Но если мы обратимся къ другимъ изслѣдователямъ первоначальныхъ формъ брака, какъ, напримѣръ, Морганъ, Ковалевскій, Леббокъ, то ихъ изслѣдованія съ большей убѣдительностью устанавливаютъ иныя формы эволюцій брака: сначала промисквитетъ, затѣмъ матріархатъ, отголоски котораго мы находимъ и въ русскихъ былинахъ и затѣмъ ужъ патріархатъ, разцвѣтшій послѣ того какъ окончательно восторжествовалъ принципъ собственности.

Если отъ исторіи брака мы перейдемъ къ этнографіи и современному быту, то окажется, что у разныхъ народовъ не только въ разныя эпохи, но и одновременно существуютъ самыя разнообразныя формы брака.

У европейцевъ наблюдается больше почтенія къ моногаміи, но возможно и двоеженство. Такъ, напр., послѣ Вестфальскаго мира разрѣшались браки съ двумя женами въ цѣляхъ увеличенія населенія, сильно порѣдѣвшаго во время войнъ. Лютеръ разрѣшилъ Ландграфу Гессенскому взять вторую жену, причемъ первая жена дала на это согласіе съ однимъ только непремѣннымъ условіемъ, что-бы мужъ любилъ ее по прежнему и даже больше.

У турокъ, какъ извѣстно, разрѣшается многоженство, — такъ-же, какъ и у мормоновъ. Въ Тибетѣ царитъ поліандрія (многомужество). Правду говоря, царящее особенно въ Великороссіи снохачество является замаскированной поліандріей; а супружескія отношенія въ современномъ культурномъ обществѣ, особенно во Франціи, носятъ характеръ замаскированнаго внѣшнимъ приличіемъ и многомужества, и многоженства.

Если обратимся къ предсказаніямъ ученыхъ относительно будущаго брака, то здѣсь мы встрѣтимъ тоже большую разноголосицу. Спенсеръ предполагаетъ, что будущность принадлежитъ моногаміи; Леббокъ — полигаміи. Форель предполагаетъ, что конечная форма будетъ полигамія, но ей должны предшествовать временные, или какъ онъ выражается, пробные браки. Подъ таковыми онъ разумѣетъ браки, заключаемые съ условіемъ, что супруги могутъ развестись, если окажется, что они не подходятъ другъ другу и семейнаго счастья дать другъ другу не могутъ. Такимъ путемъ Форель стоитъ за регулировку брака путемъ развода. Онъ указываетъ на цѣлый рядъ обычаевъ у. многихъ современныхъ народовъ, какъ бы предрѣшающихъ именно такое отношеніе къ браку. Такъ, напр., у мандрасовъ разрѣшается до 50 разъ мѣнять жену. У персовъ можно жениться на самый короткій и на самый длинный срокъ, отъ 1 дня до 99 лѣтъ. Тоже у японцевъ. Въ Египтѣ возможенъ бракъ на 1 мѣсяцъ. Такой-же временный (пробный) бракъ существуетъ въ Абиссиніи. Легкій разводъ даютъ Евреи. Въ Китаѣ достаточнымъ поводомъ для развода считается даже «болтливость» женщины.

Современный походъ въ защиту легкаго развода та-же замаскированная идея временнаго или пробнаго" брака.

Невозможно придти къ опредѣленному рѣшенію и по во — 139 просу о возрастѣ вступленія въ бракъ. Такъ, напримѣръ, очень цѣнно заявленіе медицинскаго факультета Христіанійскаго университета относительно возможности полнаго воздержанія до зрѣлаго возраста.

Кромѣ брака, народы знаютъ много разнообразныхъ формъ внѣбрачной жизни: таковы нѣкоторые религіозные обычаи древняго Вавилона, таковы извращенныя формы отношеній, проституція съ ея соціальными причинами и нимфоманіей.

Въ послѣднее время много писалось о паталогическихъ явленіяхъ въ половой жизни. Причемъ отмѣчается серьезная перемѣна во взглядахъ законодателей. Прежнія кары за неестественныя отношенія между взрослыми людьми отмѣнены и сохраняютъ силу только преступленія противъ малолѣтнихъ.

Много шума вызвала въ послѣднее время книга Вейнингера, ставящая своей задачей, — до извѣстной степени, — объясненіе, если не оправданіе гомосексуализма.

Эта странная и нѣсколько истерическая книга, написанная не безъ темперамента и увлеченія молодымъ писателемъ, покончившимъ жизнь самоубійствомъ на двадцать третьемъ году жизни, имѣла большой и шумный успѣхъ, вызвала массу споровъ и обошла страницы буквально всѣхъ періодическихъ изданій.

Трудно сказать, въ какой мѣрѣ такой успѣхъ объясняется ловко поставленной рекламой, а въ какой — онъ вызванъ извѣстнымъ совпаденіемъ съ преходящими интересами дня; но не подлежитъ сомнѣнію, что книга Вейнингера вошла въ литературу вопроса и не можетъ быть теперь обойдена.

Сущность взглядовъ Вейнингера сводится къ утвержденію, что въ природѣ нѣтъ мужчины и женщины въ чистомъ видѣ. Мужчина и женщина представляютъ какъ бы двѣ субстанціи, которыя въ живыхъ индивидуумахъ всегда встрѣчаются въ смѣшанномъ видѣ, въ разныхъ доляхъ. Въ природѣ нѣтъ ни мужчины ни женщины, а только элементъ мужского и женского. Каждое живое существо есть промежуточное явленіе между двумя полярно-противоположными началами, мужскимъ и женскимъ, которыя Вейнингеръ для краткости обозначаетъ въ своей книгѣ буквами М. и Ж.

Такимъ образомъ по Вейнингеру мужчина не есть цѣликомъ мужчина. Женщина — не женщина. Въ каждомъ живомъ существѣ при внимательномъ ихъ изученіи можно замѣтить и элементъ М, и элементъ Ж.

Въ мужчинѣ и женщинѣ можно найти черты и признаки другого пола. Эти признаки Вейнингеръ дѣлитъ на четыре группы: первичные (напр. дѣтородныя железы), вторичные (борода, усы, грудь), третичные и даже четверичные (напр. куреніе женщинъ или склонность къ рукодѣлію мужчины. Предчувствіе этой двуполости сказывается еще въ китайскихъ легендахъ, выражено устами Аристофана въ знаменитомъ «Пирѣ» Платона.

Впослѣдствіи этотъ мотивъ бисексуальности, двуполости человѣка повторяется въ искусствѣ итальянскаго Ренессанса.

Вейнингеръ, опираясь на изслѣдованія многихъ ученыхъ Сяпера Стенструпа, утверждаетъ, что каждая клѣтка организма характеризуется принадлежностью къ полу. Различіе половъ сказывается даже въ мозгу. Человѣкъ представляетъ -собою сосудъ, переполненный атомами М. и Ж.

Отсюда всѣ капризы полового влеченія. Не каждый мужчина годенъ для каждой женщины и наоборотъ. Отсюда кажущееся «извращеніе», или кажущееся однополое влеченье. Люди, страдающіе такимъ влеченіемъ, по утвержденію Вейнингера, вполнѣ нормальные люди. По мнѣнію Вейнингера, нѣтъ такой дружбы между мужчинами, которая была бы свободна отъ сего чувства.

Таковы воззрѣнія Вейнингера на полъ. Изъ основныхъ его положеній о полярности или противоположности двухъ началъ, — женскаго и мужскаго вытекаетъ у Вейнингера крайне фантастическая попытка охарактеризовать каждый полъ въ отдѣльности.

М — это полнота человѣческой духовности, все богатство разума, фантазіи и воли. М—начало геніальное, животворящее вселенную. Это Духъ, ведущій человѣчество впередъ по пути духовнаго и нравственнаго совершенствованія.

Ж — низменное начало, сама чувственность, все грубое, пошлое, земное, что не имѣетъ души, не имѣетъ никакой личной цѣнности, можетъ быть интересно только, какъ проэкція мужского начала, и отраженіе мужского творчества — фантазіи.

Возненавидѣвъ Ж., Вейнингеръ приписываетъ ему все худое.

Женщина лишена геніальности, она не имѣетъ стремленія къ безсмертію, не имѣетъ интереса къ наукѣ; отличается алогичностью, аморальностью, лживостью. Не думайте, что она мягка и добра: она легко ухаживаетъ за больными, потому что равнодушна къ страданію. Женщина безстыдна, легковѣсна: у нея нѣтъ собственнаго я. Абсолютная женщина не имѣетъ души. У женщины нѣтъ ни глубины, ни благородства, ни высокихъ побужденій. Женщина ближе къ природѣ, чѣмъ мужчина… Поэтому онѣ менѣе удалены и отъ животныхъ (миѳъ о Ледѣ — примѣръ и подтвержденіе этой мысли!).

Красива ли женщина? спрашиваетъ Вейнингеръ, и вмѣстѣ съ Шопенгауэромъ отвѣчетъ: — низкорослая, узкоплечая, широкобедрая, коротконогая, — женщина сама по себѣ не красива: ея красота есть любовь мужчины. Но во всякой любви мужчина любитъ только самого себя.

Чистый мужчина есть подобіе Бога, чего-то абсолютнаго. Женщина, даже заключаящаяся въ мужчинѣ, есть символъ ни чего. Женщина есть вина мужчины. Въ половомъ актѣ глубочайшее униженіе для женщины. Половой актъ безнравствененъ, какъ наслажденье низшей жизни. Женщина должна быть спасена абсолютнымъ цѣломудріемъ мужчины.

Разумъ вовсе не заинтересованъ въ томъ, что бы человѣчество существовало вѣчно…

Хула на женщину у Вейнингера превосходитъ все, что до него когда-либо было написано самыми злостными и закоренѣлыми мизогинами (женоненавистниками). Но какими-же научными методами устанавливаетъ Вейнингеръ свою удивительную характеристику половъ?

Онъ самъ признаетъ, что ни М. ни Ж. въ чистомъ видѣ, въ природѣ не встрѣчаются. Всякое живое существо отъ рожденья заключаетъ въ себѣ атомы и одного и другого пола. Эти «смѣшанные» жено-мужчины дѣйствуютъ всегда въ своей физической и духовной нераздѣльности. Какимъ-же путемъ удалось выяснить Вейнингеру, что одни свойства человѣка составляютъ принадлежность мужскихъ атомовъ, а другія — принадлежность женскаго начала?

Придумать такой опытъ, при которомъ и начало Ж. и начало М. проявлялись бы совершенно раздѣльно — невозможно. Очевидно, что вся гипотеза Вейнингера — фантасмагорія, плодъ больного и озлобленнаго ума.

Нужно только удивляться, какъ подобный «научный» бредъ могъ привлечь вниманіе такой массы лицъ. По истинѣ въ этомъ какое то знаменіе времени.

Для насъ теорія Вейнингера не представляетъ никакой ни научной, ни общественной цѣнности.

Пожалуй, характеренъ только окончательный выводъ, къ. которому пришелъ Вейнингеръ — о полномъ половомъ воздержаніи.

II.

Предыдущее служитъ намъ убѣдительнымъ доказательствомъ, что въ вопросѣ о любви и бракѣ природа, первобытная культура и этнографія не даютъ никакихъ опредѣленныхъ указаній для разрѣшенія сложной задачи «проблемы пола».

Если мы обратимся къ художественной литературѣ, то должны будемъ убѣдиться, что міровая литература даетъ намъ безконечное разнообразіе образовъ самаго противоположнаго характера, изображаетъ любовь съ самыхъ разнообразныхъ точекъ зрѣнія, вскрываетъ и ея трагизмъ и комическую сторону, и высокое и пошлое.

Любовь — центральный пунктъ міровой поэзіи. Нѣтъ силъ, охватить въ нѣсколькихъ страницахъ могучее обиліе художественныхъ произведеній, посвященныхъ любви, дать сколько нибудь правильное представленіе о пониманіи человѣкомъ этого чувства въ его психологическихъ и религіозно-философскихъ основахъ.

«Пѣсня пѣсней» воспѣваетъ чувственную любовь и сладострастіе. Древне греческая поэзія рисуетъ намъ образъ вѣрныхъ супругъ Пенелопы, Андромахи и легкомысленной Елены и коварной Клитемнестры.

Въ дальнѣйшемъ своемъ развитіи греческая литература остановилась и на проблемѣ полной дѣвственности. Ничто не ново подъ луной. Идеи Л. Н. Толстого нашли себѣ выраженіе въ удивительномъ произведеніи «Ипполитъ» — лучшемъ изъ всего, что когда либо написано было греческимъ геніемъ (наряду съ Прометеемъ и Антигоной).

Эта драма такъ интересна, и какъ все классическое такъ мало современной публикѣ извѣстна, что на ней слѣдуетъ остановиться.

Эврипидъ изображаетъ два полюса любви, два ея начала: чувственное въ лицѣ страстной Афродиты и цѣломудренное въ лицѣ Артемиды и ея идеальнаго поклонника Ипполита.

Ипполитъ «сердцемъ чистъ и цѣломудренъ»; Киприду можетъ чтить онъ только издалека; Афродиту онъ считаетъ злѣйшей изъ богинь, а самъ «любви чуждается и женщинъ презираетъ».

Въ задуманномъ, такимъ образомъ, столкновеніи двухъ богинь, Эврипидъ развертываетъ передъ нами во всей сложности недоумѣній великую проблему дѣвства, неоднократно выдвигаемую лучшими умами человѣчества, до сихъ поръ не разрѣшенную и съ новой силой и глубиной поставленную передъ нами въ произведеніяхъ могучаго русскаго ума, нашей гордости — Л. Н. Толстого.

Брачная жизнь не удовлетворяетъ Эврипида. Устами Ипполита онъ называетъ жену, которую мы беремъ себѣ въ домъ, «язвой». Она разоритъ весь домъ нарядами. Если она знатна и богата, то мужъ долженъ молча терпѣть, какъ рабъ, «строптивый нравъ жены»; а съ кроткой и нищей, онъ обреченъ всю жизнь въ несчастьяхъ блаженнымъ притворяться. И лишь тотъ всѣхъ лучше — у кого «неумная жена»…

Осудивъ женъ вмѣстѣ съ Эврипидомъ, Ипполитъ высказываетъ сожалѣніе о томъ, что Зевсъ произвелъ на свѣтъ «женщинъ губительное племя».

«О, еслибъ ты устроилъ такъ,

Чтобъ смертные рождались не отъ женщинъ,

Чтобъ люди въ даръ тебѣ желѣзо, мѣдь,

Иль золото во храмы приносили,

А ты дѣтей давалъ-бы всѣмъ по мѣрѣ

Того, что въ жертву каждый принесетъ;

И жили-бы въ домахъ свободныхъ люди,

Не зная женъ»…

Самъ Ипполитъ чтитъ боговъ и любитъ только такихъ друзей, «которые боятся даже словомъ сердечную нарушить чистоту». Онъ «сохранилъ до нынѣ чистымъ тѣло отъ женскихъ ласкъ и только иногда слыхалъ о нихъ и видѣлъ на картинахъ. Но не любилъ ни слушать ни смотрѣть, имѣя душу дѣвственную».

Образъ идеальной чистоты почти непонятный для насъ, но полный обаянія, и рѣдкой душевной свѣжести. Это очень сложный типъ мечтателя, далекаго отъ. всѣхъ соблазновъ міра. Онъ не хочетъ власти, которая лишь «развративъ сердца людей, становится желанной». Миръ сердечный и трудъ святой ему милѣе власти. Въ общественныхъ дѣлахъ онъ готовъ оставаться на второмъ планѣ, весь уходя въ міръ искусства, въ область поэтическихъ вымысловъ. Онъ хочетъ первенствовать.

«На эллинскихъ свободныхъ состязаньяхъ».

Съ первыхъ-же словъ Ипполита, по вѣрному замѣчанію знатока греческой трагедіи И. О. Анненскаго, вы видите, что передъ вами не жизнерадостный атлетъ, не страстный охотникъ, и не мальчикъ, влекомый голосомъ Артемиды. Сквозь обличье наивной непосредственности вы различаете адепта, если не создателя новой вѣры. Лугъ, на которомъ онъ рветъ цвѣты, не только заповѣдный лугъ храма, это — священный лугъ мистовъ: даже изъ нимфъ ни одна не смѣетъ литься своей серебристой волной между его травъ; одна стыдливость поитъ его цвѣты, и только тѣ, у кого цѣломудріе лежитъ въ самой природѣ, кого еще не коснулись страсти, кому не надо прикрывать внѣшнимъ приличіемъ потемненной страстью души, можетъ рвать на этомъ лугу его священные цвѣты".

Въ довершеніе характеристики Ипполита остается только прибавить, что онъ вегетарьянецъ, такъ какъ довольствуется «растительной безкровной пищей», а его любовь къ Артемидѣ носитъ всѣ черты платоническаго обожанія. Онъ говоритъ: «Межъ смертными одинъ я удостоенъ Съ богинею бесѣдовать, какъ другъ, Ея лица не видя, слышать голосъ.

О, если-бы у ногъ твоихъ любя

Окончить могъ я жизнь мою, какъ началъ!

Лелѣя въ душѣ высокіе нравственные идеалы, Ипполитъ съ юношескою страстностью и даже жестокостью относится къ такимъ человѣческимъ страстямъ, которыя кажутся ему непонятными и постыдными.

Поэтому къ Федрѣ онъ питаетъ презрѣніе и ея постыдную страсть онъ бичуетъ неумолимо и жестоко.

Федра, воплощеніе женскаго начала, раба плотскаго инстинкта, глубоко залегшаго въ природѣ человѣческой, властнаго и неумолимаго въ своихъ требованіяхъ.

Федра чувствуетъ на себѣ его власть, стыдится своихъ чувственныхъ порывовъ, но не можетъ съ ними справиться. Женская природа повелительно заговорила въ ней и влечетъ ее къ преступленію. По натурѣ стыдливая и разсудительная, Федра испытываетъ всѣ средства, чтобы обуздать свою любовь, но Киприда сильна, она уже погубила такою-же страстью мать Федры — Пасифаю и сестру Аріадну. Въ любовной страсти Федры что то роковое, стихійное…

Отверженная и глубоко оскорбленная Ипполитомъ, Федра, чувствуетъ потребность умереть, — отъ стыда и горя. Но она должна отомстить, она не можетъ умереть оклеветанной, опозоривъ не только себя, но о своихъ дѣтей. Она нанесетъ Ипполиту ударъ, равный по силѣ тому, который получила отъ-жестокаго праведника въ отвѣтъ на свое признаніе. Она погубитъ своимъ посмертнымъ заявленіемъ, которому придастъ всю силу достовѣрности великое свидѣтельствованіе — смерть Федры… Ипполитъ будетъ отомщенъ; ея честь и честь ея дѣтей, ихъ будущее — спасены..

Психологія Федры начертана въ немногихъ словахъ; она, представлена такъ сказать, въ очень сгущенныхъ краскахъ и только очень внимательный анализъ ея немногочисленныхъ рѣчей раскрываетъ передъ нами всѣ глубины ея измученной страстью души.

Но на психологіи Федры и Ипполита далеко не исчерпывается весь интересъ въ трагедіи Эврипида. Федра и Ипполитъ — герои, люди незаурядные. Но жизнь ихъ проходитъ на фонѣ обыкновенной сѣренькой толпы, а ея обычной морально, ея сѣренькими привычками, сѣренькими мыслями. Хоръ — воплощеніе этой сѣрой будничной жизни. Женщины, составляющія этотъ хоръ и окружающія Федру, думаютъ и говорятъ такъ, какъ всегда думали и говорили обыденные люди, — не только въ древней Греціи, но и въ наше время. Во главѣ ихъ стоитъ кормилица Федры, живое лицо, хотя ея устами подъ часъ говоритъ и самъ Эврипидъ. Кормилица сторонница простого взгляда на вещи; она за адюльтеръ, — за пользованіе жизнью.

„…Если есть что-то выше, чѣмъ жизнь,

Отъ людей оно скрыто навѣки,

И мы любимъ нашъ міръ, потому, что нельзя

Намъ постигнуть загробнаго міра,

Лишь баюкаютъ лживыя сказки о немъ,

Но душѣ не даютъ утоленья!“

Любовь — „сладчайшая изъ радостей земныхъ и самое великое страданье“, но нужно, по мнѣнію кормилицы, спокойно» и въ мѣру любить, не безпредѣльно, не всею душею".

Добившись искусною рѣчью признанія Федры, кормилица испугана, но быстро овладѣваетъ собой и краснорѣчиво убѣждаетъ Федру отдаться любви. И боги, вѣдь, увлекались, а они живутъ на небѣ. «Многіе мужья измѣну видятъ невѣрныхъ женъ, а все-таки молчатъ». Вся задача лишь въ томъ, чтобы умѣть скрыть порокъ. Никто не ходитъ правымъ путемъ: «и кровли на домахъ не дѣлаютъ прямыми по» отвѣсу".

Мудрыя житейскія соображенія! — Кажется, что они высказаны вчера, или даже сегодня. И когда въ своей поспѣшности кормилица наталкивается на неожиданную неудачу, встрѣтивъ въ Ипполитѣ сопротивленіе ея планамъ, — а Федра укоряетъ ее за то, что она такъ спѣшила содѣйствовать безчестному дѣлу; — у кормилицы уже готовъ отвѣтъ, подсказанный житейскою-же мудростью:

«Теперь я виновата,

Но, если-бы мой замыселъ удался,

Разумною меня сочли бы всѣ,

Затѣмъ, что умъ успѣхомъ люди мѣрятъ».

Финалъ трагедіи не менѣе трогателенъ и интересенъ, чѣмъ и ея подробности. Ипполитъ умираетъ, но въ предсмертныхъ мукахъ передъ нимъ носится образъ любимой богини. Отъ ея благоуханныхъ устъ несутся примиряющія состраданіемъ слова любви и участья.

«О, милый мой, для мукъ ты былъ рожденъ,

И жить съ людьми не могъ, затѣмъ, что слишкомъ

Была для нихъ душа твоя чиста».

Клевета разъяснилась, и Ипполитъ умираетъ, противъ всѣхъ виновныхъ и болѣе всего жалѣя о несчастномъ отцѣ, обрекшемъ его на смерть.

«Тебя сильнѣй, чѣмъ самого себя

За все, за все, родимый мой, жалѣю».

Говоритъ онъ Тезею, обреченному на горькія муки тоски, раскаянья, сожалѣнія…

Трагедія кончена. Сложныя настроенія вѣютъ въ воздухѣ. И скорбь, и примиреніе, и тихая грусть, и предчувствіе какихъ-то новыхъ горизонтовъ, новой жизни, чуждой низменныхъ страстей, обвѣянной иными, высшими радостями и скорбями… Таково могучее, полное обаянія впечатлѣніе отъ трагедій Эврипида.

Изъ краткаго изложенія ея содержанія уже видно, какъ содержательна, глубока пьеса Эврипида, какъ современна она.

Двухъ съ половиной тысячъ лѣтъ какъ-бы не бывало. Мощный геній поэта провидѣлъ то, что вѣчно будетъ интересовать человѣка, и создалъ безсмертное произведеніе.

III.

Въ средніе вѣка подъ вліяніемъ новыхъ идей христіанства любовь и женщина освящены ореоломъ страданія. Любимая женщина — мадонна. Ей создается особенный культъ до гроба (Данте). Рыцарская любовь полна идеализаціи женщины. Любимой и обожаемой женщиной не можетъ быть собственная супруга: супружескія отношенія не имѣютъ ничего общаго съ любовью къ дамѣ сердца.

Вѣкъ возрожденія вноситъ своеобразныя поправки въ идеалъ женщины и любви. Это было время сліянія языческихъ идеаловъ съ христіанскими. Отсюда и любовь получаетъ двойственный характеръ: она одновременно и божественная и земная; она манитъ душу въ иной міръ, а тѣло влечетъ къ страннымъ объятьямъ.

Одновременно вырастаетъ идеалъ вѣчной любви, поражающей человѣка, какъ молнія любви, единственной, загорающейся разъ въ жизни и навсегда.

Такова любовь Ромео и Джульеты.

Такую любовь воспѣваютъ поэты въ стихахъ и прозѣ въ теченіе двухъ вѣковъ, пока не пришелъ 19-й вѣкъ со своимъ холоднымъ анализомъ, со своими сомнѣніями и скептицизмомъ и точными выводами естествознанія. Мистическая и поэтическая сторона любви была забыта. Она уступила мѣсто точнымъ научнымъ наблюденіямъ. Страшный ударъ нанесенъ былъ идеализаціи любви теоріей Дарвина о половомъ подборѣ, согласно которой инстинктъ пола толкаетъ человѣка на поиски своего полового соотвѣтствія въ цѣляхъ продолженія рода и улучшенія породы. Принципъ подбора устраняетъ идею вѣчности любви, ея единственности и молніеносности, а создаетъ право исканія и перемѣны. Пессимистическая философія идетъ на встрѣчу этой дарвиновской теоріи. Шопенгауэръ пишетъ свою метафизику любви. Вслѣдъ за нимъ идутъ Гартманъ, Ренанъ и другіе философы.

Въ поддержку имъ выступаетъ и міровая лирика съ Байрономъ во главѣ. Она ставитъ на очередь сомнѣнія въ вѣчности любви и несетъ разочарованія въ этомъ чувствѣ. Она вся проникнута Лермонтовскимъ недоумѣніемъ:

Любить? но кого?

На время не стоитъ труда,

А вѣчно любить невозможно.

Вся натуралистическая литература, начиная отъ madame Бовари и кончая Крейцеровой Сонатой — это сплошное обличеніе любви: ея лживости, мимолетности, случайности, грубости.

Разочарованіе въ бракѣ приводитъ къ анализу брака и критикѣ его нерасторжимости. Любовь свободна — вотъ лозунгъ, данный Жоржъ-Зандъ и повторяемый всѣми романистами запада. Начинается походъ противъ брака во имя права любви и развода.

Лучшій писатель конца XIX вѣка, такой могучій умъ, какъ Генрихъ Ибсенъ, примыкаетъ къ этому движенію противъ брака и даетъ намъ безпощадную характеристику призрачности этого института въ драмѣ «Призраки.» Здѣсь передъ нами вырастаетъ до размѣровъ истиннаго бѣдствія, до трагизма ужасная картина семейнаго лицемѣрія со всѣми его послѣдствіями: неизлѣчимыми болѣзнями, условностью, общимъ страданіемъ и вырожденіемъ человѣка.

Въ противуположность окаменѣвшимъ формамъ законнаго брака, который легко совмѣщается со всѣми ужасами разврата, Ибсенъ выставляетъ идею свободной любви, о которой говоритъ несчастный сынъ Фру Альвингъ и о которой толкуютъ и книги, читаемыя почтенною Фру Альвингъ на старости лѣтъ и такъ возмущающія пастора.

Старый семейный укладъ признанъ вредной иллюзіей, — больше, — недопустимымъ съ точки зрѣнія правъ личности рабствомъ.

Пусть стихійная любовь дѣйствуетъ въ интересахъ продолженія рода. Никто не можетъ быть чьимъ нибудь; никто не можетъ принадлежать никому ни по враждѣ, ни по любви. Намъ цѣли природы чужды. У человѣка есть свои индивидуальныя цѣли — освобожденія. Выше этой цѣли нѣтъ ничего.

Нора не хочетъ уже быть только куклой въ буржуазной семьѣ, не хочетъ быть даже матерью. Ее не связываютъ даже материнскія обязанности: есть только одно могучее чувство, чувство любви къ самому себѣ, жажда быть самимъ собой, сохранить и развить свою индивидуальность.

Когда мужъ Норы указываетъ ей на мирно спящихъ въ кроваткѣ дѣтей и призываетъ ее къ исполненію своихъ материнскихъ обязанностей, — Нора отвѣчаетъ, что выше всякихъ другихъ обязанностей — обязанность къ самому себѣ и уходитъ изъ дому, что-бы подумать о самой себѣ, о своемъ умственномъ развитіи, о своей душѣ, о пробудившихся стремленіяхъ къ свободѣ и духовной независимости.

Проснулась въ женщинѣ личность; рвется на просторъ, и тѣсно ей въ прежней, хотя бы и золотой клѣткѣ.

Въ драмѣ «женщина съ моря» Ибсенъ возвращается къ идеѣ свободы любви, какъ стихійному влеченію, какъ потребности Духа Святого, какъ великому огню, котораго не загасить холоднымъ разсчетомъ будней. Эллида жила у бурнаго океана; тамъ встрѣтила она Скитальца, который разсказывалъ ей о морскихъ буряхъ, о крикѣ чаекъ въ ненастные дни, о полной тяжелыхъ подвиговъ жизни моряка. И Эллида полюбила Скитальца. Они обручились, связали свои кольца и далеко забросили въ пучину морскую. Но вотъ Скиталецъ уѣхалъ и исчезъ безслѣдно. Эллида, потерявъ родителей, осталась безъ средствъ. Слѣдуя голосу разсудка, выходитъ замужъ безъ любви, — за «хорошаго» человѣка. Но тяжко жить ей съ Врангелемъ въ уютной квартиркѣ на берегу маленькаго фіорда, и старыя воспоминанія о безбрежномъ морѣ и сильной страсти туманятъ ея воображеніе, волнуютъ и влекутъ изъ семьи.

Въ послѣднюю минуту Эллида, получивъ полную свободу отъ мужа поступать, какъ захочетъ, отказывается итти за -Скитальцемъ и остается съ нелюбимымъ мужемъ, что бы всецѣло отдаться заботамъ о его взрослыхъ дѣтяхъ отъ перваго брака.

Въ этой нерѣшимости Эллиды — ея смерть, ея наказаніе за высшее преступленіе, которое не знаетъ прощенія, — единственное преступленіе, котораго ничѣмъ нельзя искупить.

Нѣтъ выше грѣха, какъ грѣхъ противъ Духа Святого.

Эллида убила въ себѣ свою душу. Она вышла замужъ не любя, и она навсегда утратила свою свободу; священный огонь личности угасъ навсегда. Эллида напоминаетъ теперь насѣдку, которую выпустили съ насѣста на свободу, но она ужъ не въ силахъ ею пользоваться, слишкомъ ожирѣла и отяжелѣла.

Похлопавъ крыльями, она возвратится на прежнее мѣсто.

Нельзя безнаказанпо убивать въ себѣ душу живу, подавить въ себѣ великія влеченія свободнаго чувства.

Но рядомъ съ этою проповѣдью свободы любви, въ которой Ибсенъ примыкаетъ къ Жоржъ-Зандъ и ея послѣдователямъ, у великаго норвежскаго писателя возникаетъ и болѣе смѣлая мысль — свобода отъ любви, мысль оригинальная, самобытная и характерная для конца XIX вѣка.

Въ «Комедій любви» Ибсенъ возвѣщаетъ, что любовь умерла въ наши дни, или во всякомъ случаѣ настолько невѣчна, что несетъ только одни разочарованія въ супружеской жизни.

Фалькъ не хочетъ этой любви съ ея мѣщанствомъ, прозаическими заботами о кускѣ хлѣба и дѣтяхъ. Самая романтическая любовь оканчивается мѣщанскими сѣрыми буднями. Примѣръ на лицо — въ семьѣ пастора.

И Фалькъ предлагаетъ остановить солнце любви на зенитѣ.

Пусть оно никогда не склонится къ закату. Пусть оносвѣтитъ всю жизнь — въ воспоминаніяхъ. Неосуществленная любовь единственно вѣчная любовь. То, чѣмъ мы не обладали, остается всегда съ нами, не блекнетъ и не тускнѣетъ въ воспоминаніяхъ. Таковъ выходъ: разстаться съ любимой дѣвушкой навсегда, раньше, чѣмъ на великое чувство опустится сѣрая пыль дѣлового дня… уйти отъ любви во имя любви, во имя немеркнущихъ идеаловъ чистаго увлеченья.

Не нужно чувственной любви, горящей только въ пылкой крови юнаго организма. Да сіяетъ вѣчная и нетлѣнная любовь души.

Таковъ идеализмъ юноши Ибсена въ одномъ изъ его раннихъ произведеній. Но въ предзакатной его драмѣ «Когда мы мертвые воскресаемъ» — звучитъ уже другой мотивъ — сожалѣнія о безслѣдно прожитой безъ любви жизни, о призракахъ идейнаго служенія искусству, о гибели живого человѣка среди холодной и мертвой глины его скульптурной мастерской..

IV.

Русская литература, конечно, идетъ по слѣдамъ европейской. Уже у Пушкина находимъ мы новые мотивы свободы чувства, Правда, Татьяна «другому отдана и будетъ вѣкъ ему вѣрна», но идеализируется здѣсь не столько вѣрность старику, сколько честность и прямота души, не способной къ обману и не знающей другихъ выходовъ изъ тяжелаго положенія. Татьяна не Анна Каренина. Онѣгинъ — не Вронскій.

Но у того-же Пушкина выстивляется и иной принципъ свободы чувства: старикъ цыганъ не понимаетъ ревности Алеко, этого сына культуры; любовь свободна.

Взгляни: подъ отдаленнымъ сводомъ

Гуляетъ вольная луна;

На всю природу мимоходомъ

Равно сіянье льетъ она.

Заглянетъ въ облако любое,

Его такъ пышно озаритъ

И вотъ ужъ перешла въ другое,

И то не долго посѣтитъ.

Кто мѣсто въ небѣ ей укажетъ,

Промолвя: тамъ остановись —

Кто сердцу юной дѣвы скажетъ:

Люби одно, не измѣнись 1).

1) Вопросу о любви въ русской лирикѣ посвящены интересныя статьи Южакова и ряда авторовъ въ сборникѣ Перцова: «Философскіе мотивы русской поэзіи».

Въ русской литературѣ идея свободы чувства укрѣпилась какъ то сразу и незыблемо. Чувство же стойкой и мстительной ревности противно мягкой природѣ русской души.

Одно изъ лучшихъ стихотвореній Некрасова «Зеленый шумъ» рисуетъ намъ въ высоко поэтической формѣ широту русской души и способность русскаго человѣка проникнуться потребностями каждаго въ счастьѣ и любви.

«Люби, покуда любится

И Богъ тебѣ судья»…

Вся русская литература, начиная съ «Кто виноватъ» Герцена и «Что дѣлать» Чернышевскаго проникнута этой широкой идеей терпимости и уваженія къ чужому чувству. Выходомъ изъ тѣсныхъ рамокъ брака давно признанъ разводъ.

Но вмѣстѣ съ тѣмъ ни въ одной литературѣ такъ ясно не подчеркнута идеальная сторона любви, какъ именно въ русской литературѣ. Чувственный элементъ въ ней играетъ почти до послѣдняго времени меньшую роль, чѣмъ начало духовной близости и единенія. Анна Каренина и Вронскій не могутъ быть счастливы только своею страстью. Лишенные достаточно глубокой духовной связи, оторванные отъ общества, они должны погибнуть, осуждены на страданіе и разочарованія. Только въ послѣднія два десятилѣтія въ русской поэзіи выдвигаются мотивы преимущественно чувственной страсти: Мирра Лохвицкая, Бальмонтъ и др. У другихъ русскихъ поэтовъ преобладаютъ напротивъ иныя, философскія настроенія, занимаетъ вопросъ о трагическомъ въ любви. Еще Тютчеву любовь рисуется какъ «поединокъ роковой» двухъ сердецъ

… чѣмъ одно изъ нихъ нѣжнѣй

Въ борьбѣ неравной двухъ сердецъ,

Тѣмъ неизбѣжнѣй и вѣрнѣе

Любя, страдая, грустно млѣя,

Оно изноетъ наконецъ.

Фета занимаетъ въ гибнущей любви ея таинственное, мистическое начало. Любовь — божественный огонь, просіявшій надъ мірозданіемъ. И когда любовь уходитъ

«Не жизни жаль съ томительнымъ дыханьемъ,

Что жизнь и смерть! А жаль того огня,

Что просіялъ надъ цѣлымъ мірозданьемъ

И въ ночь идетъ; и плачетъ, уходя».

Въ русской литературѣ послѣднихъ 30—35 лѣтъ поставленъ вопросъ о бракѣ, семьѣ и положеніи женщины съ наибольшею полнотою и всесторонностью.

Какъ и слѣдовало ожидать, вопросъ этотъ развился доестественныхъ своихъ границъ женской эмансипаціи, — женскаго освободительнаго движенія. Въ этомъ отношеніи русское общество, — съ гордостью можетъ отмѣтить, что, — идетъ впереди европейскаго общества.

Такъ называемый «женскій вопросъ» давно обнимаетъ и покрываетъ собою множество отдѣльныхъ проблемъ, начиная съ женской любви, материнства и кончая правовымъ и соціальнымъ положеніемъ женщины.

Для русскаго интеллигентнаго человѣка вполнѣ понятна, соціальная и правовая сторона этого вопроса. Вполнѣ ясно, что женское уравненіе, правовое и экономическое, явленіе законное, неизбѣжное и достижимое вполнѣ только при условіяхъ полной политической свободы и не менѣе полнаго экономическаго освобожденія. Только въ свободныхъ рамкахъ справедливаго строя найдутъ себѣ правильное разрѣшеніе всѣ вопросы, связанныя съ природой женщины: право материнства, право труда и отдыха, вопросъ о воспитаніи дѣтей, о тѣхъ или другихъ формахъ семьи, о правѣ ихъ чувства, и т. д. Но рядомъ съ этой соціологической точкой зрѣнія, ставящей полное высвобожденіе женщины и женскій вопросъ въ зависимость отъ дальнѣйшихъ судебъ капитализма, его послѣднихъ побѣдъ и наконецъ, разложенія, — рядомъ съ этой точкой зрѣнія въ послѣднее время усиленно выдвигается и иная метафизическая, мистическая постановка вопроса.

Мы уже указывали мнѣнія Отто Вейнингера; въ томъ-же направленіи идутъ и наши мистики и созидатели «новаго религіознаго сознанія». Ник. Бердяевъ въ своей «метафизикѣ пола и любви» пытается осуществить въ любви идею «Бога» путемъ мистическаго смысла любви, высвобожденіемъ и утвержденіемъ начала мужественности и женственности и засимъ уже сліяніемъ и взаимнымъ дополненіемъ этихъ полярныхъ началъ, тяготѣющихъ другъ къ другу. На мистической точкѣ зрѣнія стоитъ и Вячеславъ Ивановъ.

Итти за этими писателями въ мистическое проникновеніе самой сущности, вѣчно равной себѣ — пока мы не станемъ.

Трудно проникать въ таинственное мистическое начало, сокрытое для профановъ и доступное только индивидуальному мистическому «опыту», не подлежащему ни провѣркѣ, ни опроверженію. Притомъ г.г. мистики вносятъ въ женскій вопросъ слишкомъ большую долю половыхъ влеченій.

Женскій вопросъ для нихъ только вопросъ пола. Онъ и будетъ по ихъ мнѣнію существовать, пока существуютъ два пола.

Мистикамъ нѣтъ никакого дѣла до внѣшнихъ формъ эмансипаціи женщинъ, до ихъ эволюціи. Они внѣ времени и пространства. Они совершенно игнорируютъ зависимость разныхъ сторонъ женскаго вопроса отъ тѣхъ или другихъ формъ хозяйственнаго быта общества. Они не замѣчаютъ, что самая природа пола явно измѣняется; самая первооснова пола — физіологическое влеченіе постепенно перерождается, различно матеріализуется въ разныя эпохи и постепенно получаетъ иной характеръ подъ вліяніемъ новыхъ соціально-экономическихъ формъ быта. Надъ чисто животнымъ чувственнымъ началомъ ростутъ и укрѣпляются чисто духовныя надстройки.

Современный бракъ зачастую крѣпокъ и силенъ не своей физіологической основой, а духовными цѣнностями: идейнымъ общеніемъ, общей работой, совмѣстнымъ служеніемъ великой общественной или духовной цѣли. Стихійное физіологическое начало все болѣе и болѣе смиряется, смягчаясь и преобразуясь подъ вліяніемъ другихъ высшихъ сторонъ человѣческаго естества. Конечно, духа, оторваннаго отъ тѣла нѣтъ, какъ нѣтъ и тѣла (плоти), оторваннаго отъ духа; но если мы станемъ разсматривать исторію человѣка, то замѣтимъ явную тенденцію человѣческаго естества — стремленіе къ постепенному его преобразованію въ сторону духовнаго начала. Это совершается само собою, не путемъ аскетическаго умерщвленія плоти, а естественнымъ процессомъ внутренняго перерожденія единой сущности въ сторону ея духовныхъ особенностей.

Съ тѣхъ поръ, какъ существуетъ человѣкъ на землѣ, онъ обнаруживаетъ опредѣленную тенденцію культивировать свое духовное начало. Человѣкъ стыдится своихъ физіологическихъ отправленій и старается прикрыть ихъ отъ постороннихъ глазъ. И наоборотъ, онъ гордится тѣми своими особенностями, которыя выдѣляютъ его, какъ видъ (homo sapiens) изъ міра животныхъ, — рода. Умъ, совѣсть, даръ рѣчи человѣкъ считаетъ своими лучшими чертами.

Черты первобытной дикости, толстыя губы, прогнатизмъ, выдающіяся челюсти, огромный животъ постепенно исчезаютъ и не считаются красивыми. Выдвигается красота высокаго чела, сѣдалища мысли, и зеркала души — большихъ открытыхъ глазъ.

Первобытный человѣкъ много ѣлъ. Еще спутники Одиссея, выйдя на берегъ и отдыхая отъ труднаго пути, закалывали быка и «цѣлый день наслаждались вкуснымъ, дымящимся мясомъ.» У насъ явились другія наслажденія. Мы ѣдимъ, что бы жить, но не живемъ, что бы ѣсть.

Чувственныя влеченія въ древности были куда сильнѣе у человѣка. Вспомнимъ Геркулеса, вспомнимъ повсемѣстно властвовавшій культъ фалльоса съ его откровенно циническими изображеніями, освященными религіей. Вспомнимъ знаменитый праздникъ въ Римѣ «Magna Mater», когда почтенныя матроны носили по городу увѣнчанныхъ розами аттрибуты фаллическаго культа.