А. П. Чехов (Арабажин) — ДО

ПУБЛИЧНЫЯ ЛЕКЦІИ О РУССКИХЪ ПИСАТЕЛЯХЪ.

(Народный Университетъ)

Книга первая.

С.-ПЕТЕРБУРГЪ

КНИГОИЗДАТЕЛЬСТВО «ЯСНАЯ ПОЛЯНА».

1909.

А. П. Чеховъ

Чеховъ — это наша любовь, это сама нѣжность, само изящество, это красивая элегія, пропѣтая надъ русской жизнью, тихая скорбь, звучащая въ застывшей тишинѣ лѣтняго вечера, это тоска по несбывшемуся счастью, безконечно трогательная жалость къ несчастному русскому обывателю, это проникновеніе въ самые интимные и сокровенные уголки чуткой души современнаго человѣка, это свѣтлая скорбь надъ умирающей жизнью, которая могла бы быть такъ прекрасна, полна возможностями, а между тѣмъ обречена на страданіе и неизбѣжное увяданіе.

Чеховъ — это самая трогательная любовь, какая существовала когда либо у русскаго интеллигента, мягкая, сдержанная, некрикливая, но глубоко засѣвшая въ сокровенныхъ уголкахъ его души и сердца, растворившаяся во всемъ его существѣ.

Чеховъ — это самое удивительное созданіе русской природы, уютно грустной и поэтической, какъ картины Левитана, и — русской души, прекрасной въ своихъ порывахъ и тяжелыхъ разочарованіяхъ.

Чеховъ — это полная элегіи русская пѣсня, въ которой вылилась душа народа, скованнаго цѣпями и тоскующаго по волѣ, народа-ребенка, народа-великана, — мощнаго и забитаго, порывисто стремящагося къ лучшему и слабовольному, прекраснаго въ своихъ начинаніяхъ и жалкаго въ своемъ безсиліи выйти на свѣтлый путь.

Чеховъ — это «надгробное рыданіе» надъ русской жизнью, лежащей, подобно спящей царевнѣ сказки, въ каменномъ гробу, окованномъ желѣзными обручами.

Чтобы понять Чехова нужна чуткая душа и благородное сердце. Чтобы выяснить его огромное значеніе въ русской жизни, нужно твердо помнить тѣ условія ея, въ которыхъ творилась чеховская пѣсня умирающей любви и нерасцвѣтшихъ надеждъ.

Чеховъ родился 17-го января 1860 года, учился (въ университетѣ и въ старшихъ классахъ гимназіи) въ эпоху послѣднихъ героическихъ усилій боевого народническаго движенія, закончившагося страшнымъ общественнымъ крахомъ. Годы сознательной молодости Чехова обвѣяны тяжелыми клубами мрачной реакціи, надолго воцарившейся у насъ послѣ перваго марта 1881 года.

Народническое движеніе, одушевляемое самыми благородными мечтами и расцвѣтшее благороднѣйшими подвигами идеализма и самопожертвованія, было роковой, хотя и неизбѣжной исторической ошибкой — и по цѣлямъ, которыя оно себѣ ставило и по легкомыслію въ учетѣ силъ своихъ и врага, и по средствамъ и пріемамъ борьбы, которыя заранѣе были осуждены и обрекали дѣло свободы на неизбѣжный неуспѣхъ.

Соціальныя завоеванія не создаются героическими усиліями маленькой кучки благородныхъ мечтателей; строительство новыхъ устоевъ жизни не совершается съ помощью химіи въ ея нѣкоторыхъ спеціальныхъ отдѣлахъ и готовностью на безплодныя жертвы.

Движеніе, созданное безъ выясненія соотношенія общественныхъ силъ, опиравшееся на невѣрныхъ предпосылкахъ утопическаго соціализма, должно было привести къ крушенію, и разгромъ былъ тѣмъ сильнѣе, чѣмъ напряженнѣе и героичнѣе была борьба.

Непосильное напряженіе всегда ведетъ къ надрыву.

Надорвалась и русская интеллигенція. Широко и щедро лила она кровь своего сердца на невспаханныя поля, ряды ея рѣдѣли все сильнѣе и сильнѣе, а молодая энергія, не закаленная знаніемъ и матерьяльной независимостью, быстро исчезала, оставляя на поляхъ жизни сломленныхъ, измученныхъ борьбой, больныхъ и безвольныхъ людей, безсильно уходившихъ въ тину пошлости и полной бездѣятельности.

Начало 80-хъ годовъ, когда пришелъ къ намъ Чеховъ, было временемъ полнаго разочарованія.

«Догорѣли огни, облетѣли цвѣты» и Надсонъ пѣлъ свои скорбныя пѣсни, «рыдалъ аккордъ», тоскливо сопровождая въ могилу несбывшіяся мечты, Щедринъ со скорбью искалъ читателя. «Гдѣ ты! Откликнись»! И быстро наступали сумерки длинной сѣверной ночи.

Въ общественной жизни реакція получила свою идеологію въ формулахъ: наше время — не время широкихъ задачъ, въ проповѣди «трезвыхъ словъ и здравыхъ понятій». Подъ флагомъ національнаго истинно-русскаго расцвѣтала дворянская политика съ земскимъ начальникомъ и дворянскимъ банкомъ во главѣ, обрѣзывались земское и городское самоуправленіе, приниженные университеты получили вмѣсто прежняго подобія автономіи не доброй памяти университетскій уставъ 1884 года; наука была задавлена. Для студентовъ впереди вырисовывалась уже солдатская шапка за проступки противъ принципа: «студентъ — отдѣльный посѣтитель».

Печать была задавлена неистовствами цензуры и произволомъ администраціи. Ужасное, кошмарное время; тяжело было тѣмъ, кто жилъ и росъ въ эту проклятую эпоху, когда слова: добро, красота, справедливость, человѣческое достоинство были уже «забытыя слова», и оффиціальное человѣконенавистничество уже оперялось и пробовало свои силы на организаціи первыхъ погромовъ на югѣ.

Въ литературѣ и искусствѣ реакція выразилась первыми побѣгами декаденства и сознательнымъ бѣгствомъ писателя изъ подъ вліянія общественныхъ обязательствъ. Литература и искусство свободны — вотъ лозунгъ, подъ которымъ шли люди индифферентные къ общественной борьбѣ. Минскій, еще недавно ободрявшій читателя увѣреніями, что «злое ворчаніе псовъ и гадовъ» — предъ зарей, предъ скорымъ всходомъ солнца, объявилъ за одно съ Максимомъ Бѣлинскимъ единственно вѣрной теорію «искусства для искусства», такъ часъ вносившую и раньше великую путаницу въ умы русскихъ читателей, не особенно твердыхъ въ эстетикѣ и по части теоретическаго мышленія.

Л. Н. Толстой, своей теоріей непротивленія злу, содѣйствовалъ, хотя и временно, росту политическаго и общественнаго индифферентизма. Абрамовъ въ «Недѣлѣ» отстаивалъ теорію «малыхъ дѣлъ».

Тяжелое, безвыходное время. Ни откуда не было видно спасенія. Единственная прогрессивная сила, такъ называемая интеллигенція, была разбита, уничтожена, а главное была иллюстрирована съ безпощадной жестокостью и полной очевидностью слабость ея въ борьбѣ съ организованными силами правительства. Новая соціальная сила капитализма вырисовывалась еще въ безотрадныхъ образахъ Колупаева и Разуваева, воплощавшихъ дикую первоначальную хищническую стадію накопленія богатствъ. Новыя силы наростали во мракѣ темной общественной ночи стихійно, но замѣтны были только не многимъ чуткимъ и проницательнымъ умамъ.

«Наши разногласія» только намѣчались и для большинства были непонятны перспективы новыхъ общественныхъ комбинацій и силъ, указанныя Бельтовымъ въ его первыхъ брошюрахъ и упомянутой выше книгѣ.

Въ такую то пору вышелъ А. П. Чеховъ на литературное поприще.

Онъ дебютируетъ безпритязательными юмористическими разсказами подъ псевдонимомъ Чехонте, а вскорѣ начинаетъ писать и свои настоящіе разсказы за полной подписью. Вліяніе времени, конечно, отразилось на Чеховѣ. Онъ выступаетъ на сцену жизни съ нѣкоторой долей индифферентизма партійнаго. Онъ хочетъ быть свободенъ отъ партійной узости, отъ кружковыхъ шоръ, отъ страха передъ критическимъ начальствомъ. Инстинктъ жизни толкалъ писателя на этотъ путь партійнаго индифферентизма и свободомыслія.

Литературные кружки, замкнутые и неподвижные, хранили «традиціи» гражданскаго народничества. Они ничего не видѣли вокругъ себя. Пораженіе ихъ ничему не научило и ни отъ чего не освободило. Оно не указало имъ коренныхъ ошибокъ въ ихъ міровоззрѣніи. Признать эти ошибки значило признать полную свою несостоятельность, признать крахъ цѣлой полосы общественнаго міросозерцанія. На такое самоубійство не всякій рѣшится. Легче пережить новые удары, чѣмъ направить ножъ въ свое собственное сердце. Радикально-народническіе кружки съ еще большей яростью стали на стражѣ чистоты своей программы, еще съ большимъ ожесточеніемъ искали «измѣны» и преслѣдовали всякое «предательство» и всякое уклоненіе отъ принятой доктрины.

Душно и тѣсно стало въ этихъ кружкахъ. Отъ нихъ уходила жизнь. Она искала новыхъ формъ кристаллизаціи, а они старики ничего не замѣчали, кромѣ измѣнъ и малодушія. Они думали, что потерпѣли временное пораженіе, когда вмѣстѣ съ потрясеньями начала 80-хъ годовъ падали основы всего ихъ міровоззрѣнія.

Чуткій ко всякому уклоненію Н. К. Михайловскій сразу почувствовалъ въ Чеховѣ что-то новое, необычное и сразу изобличилъ его въ индифферентизмѣ, въ отсутствіи идеаловъ и заподозрилъ въ Чеховѣ идеолога новыхъ безпринципныхъ слоевъ мѣщанства.

Но Чеховъ былъ правъ. Онъ хотѣлъ быть свободенъ. Онъ чувствовалъ, что въ жизни и въ немъ самомъ зрѣютъ какіе то новые запросы, подымаются новыя задачи, и хотѣлъ быть свободнымъ къ воспріятію новаго, его душа должна была быть открыта для каждаго движенія живой воды. И если въ извѣстномъ письмѣ къ Плещееву онъ и говоритъ о своей безпартійности, то это вовсе не означаетъ безъидейности Чехова и примиренія съ жизнью.

Ужасы русской жизни, ея глубокое мѣщанство Чеховъ понималъ съ первыхъ дней своей дѣятельности. Мракъ, духовное рабство, духовную слѣпоту, приниженность рабовъ и тупое и жестокое самодурство сильныхъ, запуганность и забитость обывателя, трепетъ чиновника и грязную лѣнь обывателя — одинаково воспринимала чуткая душа и реагировала на все съ той особенной, Чехову свойственной, улыбкой тихой скорби, которая составляетъ неотразимую прелесть его творчества.

Чеховъ не дѣлаетъ различія. Съ удивительнымъ объективизмомъ изображаетъ онъ и побѣдителей и побѣжденныхъ: и правительственный лагерь и русское общество. Его сатира не одностороння, и въ этомъ ея существенное преимущество.

Передъ тонкимъ наблюдательнымъ взоромъ писателя проходятъ русскіе люди всѣхъ общественныхъ слоевъ и положеній. Онъ ихъ видитъ насквозь и всѣ кажутся ему жалки и плохи.

Русская жизнь совсѣмъ не подвинулась впередъ за послѣднія триста лѣтъ. Въ ней то же отвращеніе къ свободѣ, что и триста лѣтъ назадъ, и новые люди кажутся какими-то иностранцами («Моя жизнь»), тотъ-же трепетъ передъ мыслью, передъ старшими, передъ самостоятельнымъ шагомъ, та же горячая готовность добровольческаго сыска и преслѣдованія всяческаго свободомыслія.

Въ банѣ парится какой-то длинноволосый господинъ и позволяетъ себѣ выразить уваженіе къ литераторамъ и литературѣ. Этого уже достаточно, что-бы доброволецъ обыватель заволновался; онъ быстро выскользаетъ изъ парильни и взволнованнымъ голосомъ убѣждаетъ банщиковъ послать за городовымъ, что-бы арестовать опаснаго человѣка. Когда выясняется, что «опасный» поклонникъ литературы просто священникъ, а не нигилистъ, потому что въ банѣ даже нигилиста не отличишь отъ обыкновеннаго человѣка — то сконфуженный доносчикъ оправдывается съ наивной искренностью, достойной лучшаго направленія: простите, батюшка, а я думалъ, что у васъ идеи!

Вотъ тонкій встрѣтилъ на вокзалѣ своего школьнаго товарища — толстаго. Они много лѣтъ не видались другъ съ другомъ. Бесѣда идетъ непринужденно по товарищески. Но вдругъ тонкій узнаетъ, что на толстомъ — значительный чинъ, и сразу его непринужденность исчезаетъ; чиновникъ весь точно съеживается, начинаетъ суетиться, испуганъ, точно совершилъ преступленіе по службѣ, и стараго товарищескаго тона какъ не бывало.

Въ разсказѣ «Смерть чиновника» повѣствуется, какъ скромный чиновникъ попалъ въ театръ, и по неосторожности чихнулъ прямо на лысину сидѣвшаго впереди важнаго чиновника. Чиновникъ оглянулся. Виновникъ обомлѣлъ отъ трепета при мысли, что онъ оскорбилъ значительное лицо, хотя бы и другого вѣдомства. Начинаются извиненія. На утро чиновникъ въ мундирѣ въ пріемной значительнаго лица. Новыя извиненія. Совѣщаніе съ женой. Новые страхи. Еще объясненіе съ значительнымъ лицомъ, которое наконецъ теряетъ всякое терпѣніе и грубо обрываетъ чиновника.

Перепуганный чиновникъ пріѣхалъ домой, легъ на диванъ и — умеръ!

Разсказъ шуточный, не безъ шаржа, но сколько горькой правды подъ внѣшнимъ преувеличеніемъ,

Тотъ-же трепетъ царитъ и въ городѣ, гдѣ служитъ въ гимназіи учитель Бѣликовъ («Человѣкъ въ футлярѣ»). Это типичный русскій педагогъ — человѣкъ въ футлярѣ. У него и внѣшность соотвѣтственная. Онъ даже въ сухую погоду ходитъ въ калошахъ. Въ ушахъ — вата, въ рукахъ зонтикъ. Даже перочинный ножъ у него въ футлярѣ. Аккуратенъ и неукоснителенъ въ исполненіи служебнаго долга и циркуляровъ. У него и душа — словно огромный листъ съ циркулярами. Бѣликовъ любитъ во всемъ точныя указанія циркуляра. Что не запрещено, не кажется ему дозволеннымъ. Душа его спокойна и радостна, когда онъ читаетъ проявленія «твердой» власти, что нибудь воспрещающей. Воспрещено и баста, говоритъ Бѣликовъ, довольный собой и успокоенный. И изъ газетъ онъ всегда съ огромнымъ удовольствіемъ читаетъ тѣ, гдѣ рекомендуются рѣшительныя и всегда сокрушающія мѣры: воспретить, недопустить, изгнать, въ бараній рогъ согнуть — вотъ яростные оклики, которые дѣйствуютъ на Бѣликова, какъ божественная мелодія. И вотъ этотъ тупой и ничтожный человѣкъ — воспитатель юношества, гроза педагогическаго совѣта, гроза цѣлаго города. У него есть магическое слово: «какъ бы чего не вышло»—повергающее всѣхъ въ оцѣпенѣніе. Ученики расшалились свыше мѣры, подлежатъ наказанію. Педагогическій совѣтъ склоненъ не прибѣгать къ суровымъ мѣрамъ. Но Бѣликовъ на стражѣ «закона». А что если о шалости дойдетъ до попечителя учебнаго округа? А что если онъ усмотритъ въ постановленій совѣта попустительство шалунамъ?

— «Какъ бы чего не вышло!»

И испуганный совѣтъ выгоняетъ изъ школы несчастныхъ мальчиковъ, чувствуя, что уступаетъ таинственной власти Бѣликовской формулы:

— Какъ бы чего не вышло!

И какая бы благая мысль не пришла въ голову педагоговъ, на пути ея къ осуществленію стоитъ уже зловѣщая фигура Бѣликова. Онъ уже роется въ циркулярахъ и предписаніяхъ, онъ уже загадочно поглядываетъ по сторонамъ. Доносъ зрѣетъ въ его усердной душѣ, и педагоги уступаютъ нелѣпому противодѣйствію Бѣликова, потому что онъ не двусмысленно грозитъ: Какъ бы чего не вышло!

И скоро весь городъ проникается трепетомъ къ этой формулѣ и ея носителю, и Бѣликовъ является символомъ обывательскаго трепета.

— «Какъ бы чего не вышло!» повторяетъ испуганный обыватель, не знающій ни своихъ правъ, ни обязанностей, не вѣрящій въ силу законовъ, глубоко убѣжденный, что въ жизни царитъ только произволеніе властей, уберечься отъ котораго можно только покорностью, приниженностью, бездѣйствіемъ. «Тише воды, ниже травы»—вотъ нормальная позиція русскаго обывателя.

И представители власти сами смотрятъ на обывательскую жизнь съ высоты этой формулы: сиди и не дыши. Чувствуй себя «отдѣльнымъ посѣтителемъ» жизни и слушайся будочника.

Унтеръ-офицеръ Пришибеевъ глубоко убѣжденъ въ томъ, что «порядокъ» и тишина кладбища — почти синонимы.

Въ унтеръ-офицерѣ Пришибеевѣ воплощена вся административная мудрость вѣковъ. Не даромъ онъ завершилъ свое самообразованіе, начатое въ казармѣ, службой въ пожарной части. Для унтеръ-офицера Пришибеева — даже деревенскія пѣсни предосудительны, потому что въ законахъ о нихъ ничего не значится. Почтенный унтеръ не прочь даже слѣдить за нравственностью бабъ, запретить къ извѣстному сроку вечера, всѣ огни въ избахъ. Никѣмъ не уполномоченный, онъ чувствуетъ какое то почти стихійное призваніе къ усмиренію и укрощенію. Онъ видитъ собравшуюся толпу и изъ глотки этой дубины уже несется грозный окрикъ:

— Рразойдись!

Онъ охотно прибѣгаетъ и къ усиленнымъ тѣлодвиженіямъ съ рукоприкладствомъ и искренне недоумѣваетъ, когда мировой судья присуждаетъ его къ наказанію за самоуправство.

— За что-же? Вѣдь онъ поддерживалъ порядокъ, онъ стоялъ за твердую власть; онъ не могъ потерпѣть своеволія и всего того, что въ законѣ не указано…

Унтеръ-офицеръ Пришибеевъ грозная и символическая фигура, зловѣщей тѣнью котораго покрыта была вся русская жизнь, въ теченіе многихъ, многихъ лѣтъ и почти до нашихъ дней. Страхъ передъ начальствомъ проникъ во всѣ слои общества. Учитель словестности боится сказать рѣчь на могилѣ своего товарища, потому что покойный не былъ любимъ директоромъ. Родная мать трепещетъ передъ собственнымъ сыномъ, потому что онъ архіерей и самому архіерею всѣ люди казались какими-то маленькими, испуганными, виноватыми! Обыватель боится всего новаго («Моя жизнь»), трепещетъ по поводу всякой самостоятельной мысли («Мыслитель»), боится выглянуть на Божій свѣтъ.

Крестьянка Мавра никогда не выходитъ днемъ на улицу, и только ночью, украдкой, выходитъ подышать свѣжимъ воздухомъ. Всѣ живутъ жалкой, трепетной, улиточной жизнью. На всѣхъ вицмундиръ; на всѣхъ футляръ.

Иванъ Ивановичъ Гимша — Гималайскій справедливо говоритъ: «а развѣ то, что мы живемъ въ городѣ, въ тѣснотѣ, пишемъ ненужныя бумаги, играемъ въ винтъ, развѣ это не футляръ? А то, что мы всю жизнь проводимъ среди бездѣльниковъ, сутягъ, глупыхъ и праздныхъ женщинъ, говоримъ и слушаемъ разный вздоръ — развѣ это не футляръ?». А развѣ герой другого разсказа («Крыжовникь»), уйдя изъ города и, устроивъ себѣ сомнительное блаженство уединенной и замкнутой жизни, развѣ онъ не замкнулся въ футлярѣ. И закрывши глаза и прячась отъ жизни, люди не хотятъ видѣть, что «вокругъ царитъ наглость и праздность сильныхъ, невѣжество и скотоподобіе слабыхъ, — кругомъ бѣдность, невозможная тѣснота, вырожденіе, пьянство, лицемѣріе, вранье… Между тѣмъ во всѣхъ домахъ и на улицахъ тишина, спокойствіе; изъ пятидесяти тысячъ живущихъ въ городѣ, ни одного, который бы вскрикнулъ, громко возмутился и т. д.»

Въ русскомъ человѣкѣ нѣтъ энергіи, нѣтъ чувства собственнаго достоинства («Торжество побѣдителей»), нѣтъ самостоятельности мнѣній. Въ разсказѣ «Хамелеонъ» околоточный съ забавной непосредственностью переходитъ отъ одной точки зрѣнія на виновную собаку — къ другой, въ зависимости отъ того, кому она принадлежитъ. Одни говорятъ, что-это собака его превосходительства, и околоточный становится трогательно ласковъ къ собакѣ, черезъ минуту является сомнѣніе въ принадлежности собаки его превосходительству, и околоточный дѣлается грубъ.

Ни сильныхъ порывовъ, ни знанія, ни умѣнія трудиться, — ничего нѣтъ у русскаго человѣка. Лѣнь и апатія. Докторъ Чебутыкинъ, какъ вышелъ изъ университета, такъ ничего никогда и не читалъ. Знаетъ, что былъ какой-то Добролюбовъ, а что онъ писалъ — не помнитъ, совершенно не помнитъ. Медицину онъ совершенно забылъ, и подъ ножомъ у него умираютъ больные.

Докторъ Астровъ тоже плохо знаетъ свое дѣло. Студентъ Трофимовъ никакъ не можетъ кончить университетъ.

Никто не умѣетъ и не хочетъ работать.

«Странное существо — русскій человѣкъ, говорилъ Чеховъ Горькому: въ немъ, какъ въ рѣшетѣ, ничего не задерживается… Въ юности онъ жадно наполняетъ душу всѣмъ, что подъ руку попало, а послѣ тридцати лѣтъ въ немъ остается какой то сѣрый хламъ; что-бы хорошо жить, по человѣчески, надо-же работать! Работать съ любовью съ вѣрою… А у насъ не умѣютъ этого… Архитекторъ, выстроивъ два три приличныхъ дома, садится играть въ карты, играетъ всю жизнь, или-же торчитъ за кулисами театра. Докторъ, если онъ имѣетъ практику, перестаетъ слѣдить за наукой, ничего кромѣ „новостей терапіи“ не читаетъ и въ сорокъ лѣтъ серьезно убѣжденъ, что всѣ болѣзни — простуднаго происхожденія. Я не встрѣчалъ ни одного чиновника, который хоть немного понималъ бы значеніе своей работы: обыкновенно, онъ сидитъ въ столицѣ или губернскомъ городѣ, сочиняетъ бумаги и посылаетъ ихъ въ Зміевъ и Сморгонъ для исполненія. А кого эти бумаги лишатъ свободы движенія въ Зміевѣ и Сморгони, — объ этомъ чиновникъ думаетъ такъ-же мало, какъ атеистъ о мученіяхъ ада. Сдѣлавъ себѣ имя, удачный защитой адвокатъ уже перестаетъ заботиться о защитѣ правды, а защищаетъ только право собственности, и играетъ на скачкахъ, ѣстъ устрицъ и изображаетъ собою тонкаго знатока всѣхъ искусствъ. Актеръ, сыгравшій сносно двѣ-три роли, уже не учитъ больше ролей, а надѣваетъ цилиндръ и думаетъ, что онъ геній. Вся Россія — страна какихъ то жадныхъ и лѣнивыхъ людей; они ужасно много и некрасиво ѣдятъ, пьютъ, любятъ спать днемъ и во снѣ храпятъ. Женятся они для порядка въ домѣ, а любовницъ заводятъ для престижа въ обществѣ. Психологія у нихъ собачья: бьютъ ихъ — они тихонько повизгиваютъ и прячутся по своимъ конурамъ, ласкаютъ — пни ложатся на спину и лапки кверху и виляютъ хвостиками. „Тоскливое, холодное презрѣніе звучало въ этихъ словахъ“, но это презрѣніе смягчалось тѣмъ особеннымъ Чеховскимъ сожалѣніемъ къ людямъ, тѣмъ и удивительно искренними желаніями имъ добра, которыя составляютъ внутреннюю первооснову творчества Чехова. Читая разсказы Антона Чехова, чувствуешь себя, точно въ грустный день поздней осени, когда воздухъ такъ прозраченъ и въ немъ рѣзко очерчены голыя деревья, тѣсные дома, сѣренькіе люди… Все такъ странно-одиноко, неподвижно и безсильно». Душа Чехова съ безпощадной ясностью освѣщаетъ избитыя дороги, кривыя улицы, тѣсные, грязные дома, въ которыхъ задыхаются отъ скуки и лѣни и отъ безправія жалкіе, ничтожные люди. Глубоко возмущаетъ Чехова общій укладъ русской жизни, полное отсутствіе законности, полное неуваженіе къ ней, одинаково какъ представителей государственной власти, такъ и общества.

Никто не цѣнитъ человѣческаго достоинства, никто не уважаетъ правъ личныхъ: мужикъ не знаетъ и не понимаетъ предписаній закона и твердо увѣренъ, что начальство всегда можетъ повернуть ихъ по своему («Темнота»). Это — темнота юридическая. Она проявляется и въ жизни среднихъ слоевъ населенія. Мясникъ Прокофій, на глазахъ кухарокъ, обвѣшиваетъ и обсчитываетъ покупателей. Жена инженера, у которой пропала брошка, требуетъ произвести обыски у прислуги… И всѣхъ раздѣвали до гола и обыскивали. На замѣчаніе мужа — «по закону ты не имѣешь никакого права дѣлать обыски» — барыня отвѣчаетъ: «я не знаю вашихъ законовъ, я только знаю, что у меня пропала брошка, вотъ и все. И я найду эту брошку».

И если русскій обыватель и обращается къ закону, пробуетъ твердо опереться на его указанія, то только тогда, когда такимъ путемъ и вопреки нравственному чувству можно устроить какую-нибудь плутню.

Такой характеръ имѣютъ проэкты Боркина купить оба берега рѣки и потомъ угрозой ея запруды сорвать хорошую сумму съ завода, стоявшаго ниже по рѣкѣ.

Уваженія къ человѣку совсѣмъ нѣтъ въ русскомъ обывателѣ. Онъ до сихъ поръ еще вѣритъ въ благородство происхожденія и бѣлую кость. Нечестность, взяточничество, воровство вошли въ плоть и кровь русскаго человѣка. Полозневъ говоритъ, въ разсказѣ «Моя жизнь», что онъ не зналъ въ своемъ городѣ ни одного честнаго человѣка. Его отецъ бралъ взятки и воображалъ, что даютъ ему изъ уваженія къ его душевнымъ качествамъ; гимназисты, чтобы переходить изъ класса въ классъ, поступали на хлѣба къ своимъ учителямъ, и эти брали съ нихъ большія деньги. Жена военнаго начальника во время набора брала съ рекрутовъ; во время набора брали и врачи, а городской врачъ и ветеринаръ обложили налогомъ мясныя лавки и трактиры; въ уѣздномъ училищѣ торговали свидѣтельствами, дававшими льготу по третьему разряду; благочинные брали съ подчиненныхъ причтовъ и церковныхъ старостъ; въ городской, мѣщанской, во врачебной и во всѣхъ прочихъ управахъ каждому просителю кричали вслѣдъ: «Благодарить надо!» и проситель возвращался, чтобы дать 30—40 копѣекъ.

Инженеры воровали при постройкахъ на желѣзной дорогѣ, требовали взятокъ съ городского управленія за то, чтобы дорога подходила къ самому городу.

Воровство и взятка царятъ и среди низшихъ желѣзнодорожныхъ служащихъ. Оберъ-кондукторъ за одно съ машинистомъ ждутъ десяти рублевки отъ грузоотправителя Малахина («Холодная кровь»), что-бы двинуть впередъ вагоны, идущіе въ столицу со скотомъ. Въ этой операціи въ размѣрѣ двухрублевки принимаетъ участіе и начальникъ товарной станціи.

Солидный оберъ-кондукторъ Стычкинъ хорошо зарабатываетъ на перевозѣ безбилетныхъ («Хорошій конецъ»). Стычкинъ «человѣкъ положительный, строгій, солидный, жизнь ведетъ основательную, обо всемъ благородно понимаетъ»…

На вопросъ, какое онъ жалованію получаетъ, Стычкинъ отвѣчаетъ:

Я-съ? Семьдесятъ пять рублей, помимо наградныхъ. Кромѣ того мы имѣемъ доходъ отъ стеариновыхъ свѣчей и зайцевъ.

— Охотой занимаетесь?

— Нѣтъ-съ, зайцами у насъ называются безбилетные пассажиры".

Взятки берутъ не только чины полиціи, но даже врачи, и только судейскіе оставались свободны отъ этого соблазна. Въ разсказѣ «Ораторъ» чиновникъ говоритъ оратору: «ваша рѣчь, можетъ быть, годится для покойника, но въ отнешеніи живого человѣка она — одна насмѣшка-съ! Помилуйте, что вы говорили? Безкорыстенъ, неподкупенъ, взятокъ не беретъ. Вѣдь про живого человѣка это можно сказать только въ насмѣшку-съ».

Благообразный господинъ въ золотыхъ очкахъ, завѣдуя ремонтомъ клуба, пробуетъ нажиться и на общественномъ дѣлѣ. За оклейку комнатъ обоями, которыя стоили по 7 копеекъ, онъ требуетъ писать въ счетѣ по 12 копеекъ, а когда работавшій заупрямился, то благообразный господинъ въ золотыхъ очкахъ, должно быть старшина, весьма категорически изъясняетъ.

— Если ты, мерзавецъ, будешь еще много разговаривать, то я тебѣ всю морду побью.

Эта готовность аппелировать «къ мордѣ» — одно изъ яркихъ проявленій русской грубости и некультурности. Рукоприкладство не вышло изъ употребленія со временъ крѣпостного права. У русскаго человѣка все еще «руки чешутся». Инженеръ Полозневъ бьетъ по лицу своего взрослаго сына. Унизить человѣческое достоинство, принизить человѣка — обычное удовольствіе русскаго обывателя. Вотъ принижается, скоморошествуя, чиновникъ Курицынъ, представляющій «трагедію» въ угоду своему начальнику Козулину («Торжество побѣдителей») — «Умри, вѣроломная! Кррови жажду!» Такоеже отсутствіе собственнаго достоинства и въ интеллигентахъ, которые подобострастно ухаживаютъ за чумазымъ («Маска»). Мѣстный милліонеръ, скандалитъ въ клубѣ, изгоняетъ читающихъ изъ библіотеки, вызываетъ своимъ поведеніемъ общее негодованіе, дѣло доходитъ уже до протокола. Но безобразникъ снимаетъ свою маску, и видя передъ собою могучаго мецената и покровителя, всѣ сразу спадаютъ съ тона и находятъ, что поведеніе милліонера было очаровательной шуткой, и заискивающе толпятся около вліятельнаго безобразника и всячески стараются замять непріятную исторію.

Желаніе унизить свою собственную жену проявляетъ мелкій чиновникъ, которому досадно стало, что жена его увлеклась танцами и хоть на минуту забыла печальную дѣйствительность. Вотъ она вся «въ эмпиреяхъ» несется въ мазуркѣ. Но мужъ останавливаетъ ее и подъ угрозой скандала, требуетъ не медля возвращаться домой. Онъ мужъ — и глава дома («Мужъ»).

Еще рѣзче выступаетъ неуваженіе къ человѣческому достоинству въ отношеніи къ прислугѣ. Орловъ попалъ случайно въ лакеи, жилъ со своимъ бариномъ хорошо, "но все таки то нечистое и оскорбительное, чего онъ такъ боялся, поступая въ лакеи, было на лицо и давало себя чувствовать каждый день. А разфуфыренная и подмаленная горничная Поля искренне была убѣждена, что лакеи, это низшая порода людей. Съ такимъ-же презрѣніемъ смотрѣла на лакея и любовница барина, дама изъ общества («Разсказъ неизвѣстнаго человѣка»).

Инстинкты рабовладѣлицы просыпались по временамъ даже въ милой и образованной Вѣрѣ («Въ родномъ углу»), умѣвшей говорить на трехъ языкахъ, но въ припадкѣ «нервовъ» кричавшей на Агену:

— Вонъ! Вонъ! бейте ее!

Притупилось отъ рабьей, все принижающей жизни чувство человѣческаго достоинства и въ рабочихъ, и мужикахъ.

Полозневъ говоритъ: «просить на чай не стыдились даже почтенные старики, имѣющіе въ Макарихѣ собственные дома, и было досадно и стыдно, когда ребята гурьбой поздравляли какое нибудь ничтожество съ первоначатіемъ, или окончаніемъ, и, получивъ отъ него гривенникъ, униженно благодарили». "Послѣ каждаго схода крестьяне окружали Полозневыхъ, и хотя дѣло шло о постройкѣ необходимой крестьянамъ-же школы, просили на ведро водки, и не было конца брани и попрошайничеству. "Даже по поводу пожара старикъ Осипъ проситъ «погрѣться бы… на полбутылочки съ вашей милости».

Униженъ и третій элементъ. Народная учительница, Марья Ивановна, преданная дѣлу и любящая его, не осмѣливается сѣсть въ присутствіи члена управы или попечителя школы и когда говоритъ о комъ нибудь изъ нихъ, то изъ почтенія къ нимъ забываетъ грамматику и выражается не иначе, какъ во множественномъ числѣ: «они».

Особенно поражаетъ Чехова быстрое увяданіе такъ называемой интеллигенціи. Еще въ 20—30 лѣтъ она пылаетъ прекрасными порывами, готова сдвинуть горы, смѣло идетъ на борьбу со зломъ! Но едва попадаетъ въ провинцію, все забываетъ, быстро отказывается отъ борьбы, выдыхается, блекнетъ, тускнѣетъ и опускается на дно. Черезъ какихъ нибудь десять лѣтъ университанта не отличить отъ самаго заматерѣлаго обывателя.

Докторъ Старцевъ, Дмитрій Іонычъ, былъ назначенъ земскимъ врачемъ и поселился въ девяти верстахъ отъ города С. Ито былъ человѣкъ интеллигентный и даже образованный. Но въ городѣ, кромѣ семьи Туркиныхъ, не было живыхъ людей. Книгъ никто не читалъ, и «если бы не дѣвушки и молодые евреи», то библіотеку, пожалуй, и вовсе можно было бы закрыть.

И вотъ тина начинаетъ мало по малу засасывать Іоныча. Не съ кѣмъ и не о чемъ разговаривать. Обыватель такъ непроходимо тупъ, что не способенъ расчленять мысли на части, устанавливать между ними логическую связь и дѣлать неизбѣжные логическіе выводы.

Когда Старцевъ пробовалъ заговорить даже съ либеральнымъ обывателемъ о томъ, что человѣчество, слава Богу, идетъ впередъ, что со временемъ оно будетъ обходиться безъ паспортовъ и безъ смертной казни, то обыватель глядѣлъ на него искоса и недовѣрчиво спрашивалъ: «значитъ, тогда всякій можетъ рѣзать на улицѣ кого угодно?»

И волей неволей Старцевъ прекращалъ разговоры, отъ которыхъ могли только испортиться его отношенія къ обывателю. А вскорѣ и ему самому такіе разговоры казались уже ненужными и непріятными.

Изъ всѣхъ задачъ жизни оставалась одна — накопленіе богатства.

«Какъ мы поживаемъ тутъ? Да ни какъ. Старимся, полнѣемъ, опускаемся. День да ночь — сутки прочь, жизнь проходитъ тускло безъ впечатлѣній, безъ мыслей… Днемъ нажива, а вечеромъ клубъ, общество картежниковъ, алькоголиковъ, хрипуновъ, которыхъ я терпѣть не могу. Что хорошаго?»

Эта удивительная дряблость русскаго интеллигента, его неспособность строить жизнь, быстрое увядацье и опусканье на дно — одно изъ крупныхъ несчастій русской жизни. Чеховъ непрерывно возвращается къ этому явленію и въ докторѣ Нещановѣ («Въ родномъ углу») и въ Ивановѣ, и въ Астровѣ («Дядя Ваня») и молодомъ ученомъ Прозоровѣ («Три сестры»). Нашъ либерализмъ сидитъ вѣкрови, въ пылкихъ чувствахъ молодости, а не въ убѣжденіяхъ, выросшихъ медленно и закаленныхъ долгимъ трудомъ, упорной, но разумной борьбой, — которая ведется въ соотвѣтствіи съ условіями жизни и соотношеніемъ силъ и потому приводитъ не къ надрыву, а къ медленнымъ, но безспорнымъ побѣдамъ. У русскаго человѣка нѣтъ характера, нѣтъ знаній, нѣтъ привычки къ труду, выносливости къ борьбѣ. Мягкотѣлый онъ и слабовольный.

«Суждены намъ благіе порывы, но свершить ничего не дано»…

Русскій человѣкъ не умѣетъ бороться за лучшее будущееи потому быстро свыкается съ привычными формами жизни и формами мышленія. Формализмъ, то есть, склонность относиться къ каждому дѣлу не по существу, а съ его формальной стороны, штампованной обычаемъ и предписаніемъ начальства — вотъ едва ли не самый крупный недостатокъ русскаго общества.

Тюремный смотритель Яшкинъ въ трепетѣ, когда его пьяный другъ и собутыльникъ дерзаетъ возстать противъ буквы Ѣ. Громовъ (Палата № 6) приходитъ въ ужасъ при мысли, что благосостояніе личности часто зависитъ отъ нѣкоторыхъ служебныхъ формальностей. Но самъ онъ не умѣетъ бороться, съ формализмомъ и расплачивается за свои химеры сумасшедшимъ домомъ.

Сотскій Лошадинъ («По дѣламъ службы») тридцать лѣтъ, таскаетъ какія то бумаги, пакеты, повѣстки, вѣдомости, бланки, исполняя все «по формѣ» и не видя за этой формой никакого содержанія. Сторожъ Ферапонтычъ искренне убѣжденъ, что бумаги только для того и существуютъ, что-бы ихъ подписывали («Три сестры»). Ординаторъ знаменитаго профессора, Королевъ, тоже привыкъ къ строго-формальному отношенію къ людямъ. Для него паціенты — не люди, а клиническіе случаи болѣе или. менѣе интересныхъ болѣзней. Человѣка онъ не видитъ и не понимаетъ. («Случай изъ практики»).

Только старымъ формальнымъ отношеніемъ къ жизни объясняется, что многіе дореформенные предразсудки сохранили еще свою живучесть. По прежнему царитъ теорія бѣлой кости и помѣщица Хлыкина въ серьезъ убѣждена, что мужъ ея роняетъ свое достоинство, вступая въ дружескія; отношенія съ купцомъ Гусевымъ.

«Я этого Гусева и къ порогу не допускаю, а онъ съ нимъ въ шашки играетъ, да закусывать къ нему ходитъ. Нешто прилично ему съ писаремъ на охоту ходить. О чемъ онъ можетъ съ писаремъ разговаривать? Писарь не то что разговаривать, писнуть при немъ не смѣй» («Послѣдняя могиканша»). Теорію бѣлой кости, правда, въ болѣе культурной формѣ, отстаиваетъ и инженеръ Полозневъ, увѣряя, что «Духъ Божій, святой огонь… добывался тысячами лучшихъ людей… Твой прадѣдъ — генералъ, сражался при Бородинѣ, дѣдъ твой, былъ поэтъ, ораторъ и предводитель дворянства, дядя — педагогъ, наконецъ я, твой отецъ, — архитекторъ… Всѣ Полозневы хранили святой огонь для того, что бы ты погасилъ его». Павелъ Ильичъ Рашевичъ («Въ усадьбѣ») привлекаетъ на защиту той-же теоріи дарвинизмъ. «Я неисправимый дарвинистъ, и для меня такія слова, какъ порода, аристократизмъ, благородная кровь не пустые звуки… Да, батенька мой, не чумазый же, не кухаркинъ сынъ далъ намъ литературу, науку, искусство, право, понятія о чести, долгѣ… Всѣмъ этимъ человѣчество исключительно обязано бѣлой кости… И если я чумазому или кухаркину сыну не даю руки и не сажаю за столъ, то этимъ самымъ я охраняю лучшее, что есть на землѣ»… и т. д.

За этими рѣчами, какъ ни научно выражены онѣ съ внѣшней стороны, кроется все тоже неуваженіе къ человѣку, все таже формальная точка зрѣнія на жизнь и людей.

Формально правъ, достаточно силенъ, что бы унизить человѣка и потому унижаю — вотъ аргументъ русскаго дикаря самодура. И всѣ норовятъ унизить кого нибудь. Приказчики — рабочихъ, купцы — приказчиковъ; инженеръ Должиковъ всѣхъ служащихъ, почему то называя ихъ пантелѣями; регентъ Градусовъ своего пѣвчаго, бѣдныхъ солдатиковъ — рѣшительно всѣ, кому они подчинены.

Павелъ Ивановичъ, возвращаясь на пароходѣ съ Дальняго Востока, говоритъ больнымъ солдатикамъ, тоже отосланнымъ на родину: «Вы люди темные, слѣпые, забитые, ничего вы не видите, а что видите, того не понимаете… Вамъ говорятъ, что вѣтеръ съ цѣпи срывается и вы вѣрите: по шеѣ васъ бьютъ, вы ручку цѣлуете; ограбитъ васъ какое нибудь животное въ енотовой шубѣ и потомъ швырнетъ вамъ пяти-алтынный на чай, а вы: пожалуйте, баринъ, ручку. Паріи вы, жалкіе люди».

И жалкій, забитый, униженный парія, добираясь до власти, пробуетъ на другихъ свою силу и вымещаетъ свое униженіе, униженіемъ другого человѣка. Добродушный денщикъ ничего лучше не могъ выдумать, какъ искровянить ни за что ни про что ни въ чемъ не повиннаго манзу, добросовѣстно таскавшаго дрова.

Сегодня толстый помѣщикъ тащитъ мужиковъ къ земскому начальнику за потраву, а завтра, въ торжественный день, — ставитъ имъ полведра, и они пьютъ и кричатъ ура и пьяные кланяются ему въ ноги.

Жизнь построена на насиліи, на полной безнаказанности сильнаго и богатаго, на принципѣ административнаго усмотрѣнія, и потому никто не придаетъ значенія закону, какъ только — лишь формѣ, примѣняемой для удобства сильнаго. Нѣтъ правъ, нѣтъ идеи гражданской свободы, равенства передъ закономъ, нѣтъ уваженія къ личности, къ элементарнымъ свободамъ — сужденія, передвиженія собраній.

И тутъ ужъ на помощь обывательской темнотѣ и ей въ поддержку идетъ административное невѣжество со всѣми зигзагами административнаго усмотрѣнія.

Полна горькаго юмора сцена, изображенная въ разсказѣ «Броженіе умовъ».

«Два обывателя, идучи по базарной площади, остановились и заспорили. Одинъ увѣрялъ, что скворцы сѣли надъ садомъ дьякона, а другой утверждалъ, что они сѣли надъ крышей батюшки. Любопытные прохожіе тоже стали останавливаться и глядѣть въ верхъ. Вскорѣ на площади образовалась толпа. Переполошилась полиція. Нельзя допускать скопленія обывателей на одномъ мѣстѣ.

— Господа! Разойдитесь! Васъ честью просятъ!

— Честью просятъ, а самъ рукой тычетъ. Не махайте руками. Вы хоть и господинъ начальникъ, а не имѣете такого полнаго права рукамъ волю давать.

— Почему такая толпа? За какой надобностью?.. Разойдитесь. Господа, честью прошу! Честью просятъ тебя, дубина!

— Мужиковъ толкай, а благородныхъ не смѣй трогать! Не прикасайся!

— Нешто это люди? Нешто ихъ, чертей, проймешь добрымъ словомъ? Сидоровъ, сбѣгай ка за Акимомъ Данилычемъ…