Письма к А.Л. Волынскому

ПИСЬМА З.Н. ГИППИУС К А.Л. ВОЛЫНСКОМУ

Публикация А. Л. Евстигнеевой и Н. К. Пушкаревой

В публикуемых письмах Зинаиды Николаевны Гиппиус (1869—1945) к Акиму Львовичу Волынскому (Хаиму Лейбовичу Флексеру, 1861—1926) заключена история отношений двух людей, каждый из которых оставил заметный след в истории русской культуры. Письма датированы 1891—1897, за исключением одного, написанного в 1916. Сохранились свидетельства автора и адресата, позволяющие уточнить хронологические рамки их знакомства. «Я познакомился с З. Н. Гиппиус, — писал Волынский, — в первый же день ее приезда в Петроград [т. е. в 1889. — Публ.]. Ко мне явился Д. С. Мережковский и сказал, что он женился на Кавказе, о чем известил меня, впрочем раньше письмом потребовал, чтобы я пришел вечером того же дня к нему на чай. Вечером я был у него где-то в районе Технологического института» (Волынский А. Л. Сильфида (1923) // ЦГАЛИ СССР. Ф.91. Оп.1. Д.42. Л.206). «Дружба с Флексером (и его журналом), — вспоминала Гиппиус, — продолжалась с 1894 до весны 1897 года; после 1897 года мы уже более никогда не встречались» (Гиппиус З. Н. Дмитрий Мережковский. // Гиппиус З. Живые лица. Кн.2. Тбилиси, 1991. С. 203, 204).

Следует пояснить эти разночтения. Познакомившись в 1889, Гиппиус и Волынский в течение нескольких лет, видимо, встречались достаточно редко (но состояли в переписке), а потом знакомство возобновилось. Не случайно и упоминание Гиппиус о дружбе с журналом. Знакомство оживилось и было тесно связано именно с сотрудничеством Мережковских в обновленном «Северном вестнике», когда ведущее положение в его редакционном комитете занял Волынский. На страницах журнала увидели свет наиболее значительные произведения, написанные Гиппиус в этот период. В 1897 «Северный вестник» был накануне закрытия из-за усиления цензуры, роста долгов, обострения отношений между редакцией и авторами, в чем немалую роль сыграл Волынский. Тогда же, по словам издательницы Л. Я. Гуревич, Мережковские сразу же отошли от работы в журнале (см..: Гуревич Л. Я. История «Северного вестника» // Русская литература XX в. М., 1914—1915. С. 264).

Отношения, о которых повествуют предлагаемые письма, по-разному вспоминались впоследствии обоими корреспондентами.

«Помню первое мое впечатление от З. Н. Гиппиус, — писал Волынский в 1923. — Передо мною была женщина-девушка, тонкая, выше среднего роста, гибкая и сухая как хворостинка, с большим каскадом золотистых волос. Шажки мелкие, поступь уверенная, движение быстрое, переходящее в скользящий бег. Глаза серые с бликами играющего света. Здороваясь и прощаясь, она вкладывала в вашу руку детски мягкую, трепетную кисть, с сухими вытянутыми пальцами. /…/

Кокетливость достигала в ней высоких степеней художественности. /…/

З. Г. Гиппиус вспомнилась мне в двух основных своих стихиях, образующих эту замечательную личность. /…/ На поверхности была по отношению ко всякому, сколько-нибудь интересному собеседнику, настоящая комедия любви, обаянию которой все и поддавались, кончая самыми замкнутыми, затворенными и угрюмыми партнерами. А внутри кипели бури серьезнейших мотивов. Но входя во вторую стихию своей личности, З. Н. Гиппиус вступала в мир какого-то фантастического бреда. В иных делах нельзя было отличить действительной жизни от игры фантазии. /…/

Знакомство мое с Гиппиус, начавшееся в описанный вечер, заняло несколько лет, наполнив их большой поэзией и великой для меня отрадой. /…/

Вообще Гиппиус была поэтессой не только по профессии. Она сама была поэтична насквозь. Одевалась она несколько вызывающе и иногда даже крикливо. Но была в ее туалете все-таки большая фантастическая прелесть. Культ красоты никогда не покидал ее ни в идеях, ни в жизни» (Волынский А. Л. Указ. соч. ЦГАЛИ. Ф.91. Оп.1. Д.42. Л.206-211).

Иная тональность звучит в поздних мемуарах Гиппиус: «Это был маленький еврей, остроносый и бритый, с длинными складками на щеках, говоривший с сильным акцентом и очень самоуверенный» (Гиппиус З. Н. Указ. соч., С. 198).

Черные краски, в которых представлен Гиппиус ее роман с Волынским сквозь толщу лет, можно попытаться понять, если обратиться к ее дневниковым записям, каковые можно рассматривать как продолжение публикуемых писем. Приведем некоторые из них (здесь и далее цит. по: Hippius Z.N. Between Paris and St.Peterburg. Urbana, 1975. C.68-70.):

«Март 12, 1894.

Одиночество, которое царит в моих мыслях, угнетает меня.

Март 4, 1895.

Мысли о любви Флексера никогда не беспокоят меня. Я всегда радуюсь его хорошему отношению ко мне, Поэтому я счастлива. /…/ Я возобновила наше знакомство (этой осенью) — отчасти по случаю, отчасти по стечению обстоятельств (то есть все к этому шло), я только не противилась этому. Я даже нуждалась в дружбе, так как ощущала холод.

Слово любовь входит в нашу действительность.

Я могу писать письма только тем лицам, с которыми я чувствую единение. Я говорю о хороших письмах, о таких моих „созданиях“, в которые я верю».

Итак, отношения между Гиппиус и Волынским были прерваны на некоторое время и возобновлены осенью 1894. Причиной первого охлаждения, по-видимому, была Л. Я. Гуревич, которая в 1890 стала основной пайщицей журнала «Северный вестник». Письмо от 21 января 1895, являющееся по сути дела литературным завещанием Гиппиус, вполне ясно на это указывает.

Дальнейшая судьба этих отношений прослеживается по письмам и дневниковым записям Гиппиус:

«Октябрь 15, 1895.

Он не способен испытывать «чудеса любви**, и я пользуюсь блестящей властью. Не в моем характере действовать как капля на камень. Я люблю все быстрое и ослепительное, но не без определенной надежности и устойчивости. Он уступал мне во всем — но со временем я стала уставать, я покину его, я забуду его, я прекращу делать ему уступки. Я не хитра, но с ним хитрость обязательна, необходима. Кроме того, он антиэстетичен, противостоит мне во всем, чужд всем проявлениям прекрасного и моему Богу /…/.

Ноябрь 12, 1896.

Прошел целый год. Боль и мука. Что об этом писать? Отсутствие любви, печаль, неудачи. Я ненавижу этот дневник. Теперь мне тяжело писать его. Если кто-то прочитает это, ему может показаться, что я живу только моей любовью, любовью физиологической, мною же отрицаемой.

Это одна сторона моей жизни, немаловажная, но лишь сторона. Я не хочу перейти эту грань, так как не вижу в этом смысла. Мне надоело это.

30 декабря, 1897.

Снова прошло больше года. /…/ Я должна продолжать эту пытку, этот дневник, мои „рассказы о любви“, ужас и разрушение моей жизни, с которым и без которого я не в состоянии жить. Я даже не понимаю, почему мне необходимо связывать черное и белое. Я отказалась печататься в „Северном вестнике“ из-за некрасивых статей Флексера. Чем дальше, тем больше мы, по-видимому, становимся друзьями, но на самом деле — врагами».

Личным причинам разрыва сопутствовали литературные, о которых спустя много лет Гиппиус писала: «Однако в том же Флексере были черты, которые не могли в конце концов не привести нас к разрыву с ним. Его самоуверенность прежде всего. Со второго года он начал писать в журнале литературную критику, из месяца в месяц. И вот каждый раз по выходе книги у меня начиналась с ним очередная ссора. У меня, так как Д[митрий] Сергеевич], занятый своими работами, флексеровских статей, пожалуй, и не читал.

Я протестовала даже не столько против его тем или его мнений, сколько … против невозможного русского языка, которым он писал» (Гиппиус З. Н. Указ. соч. С. 200). Там же: «Я, впрочем, не очень верила в его „литературность“ и даже в его способность литературно писать (впоследствии оказалось, что я была права)» (С. 198).

Мережковский придерживался другого мнения. В письме к Волынскому от 19 октября 1891 он называет статью Флексера о Толстом не только лучшей его статьей, «но и одним из крупных литературных явлений последнего времени» (ГЛМ. Ф.9. Оп.1. Ед. хр.43). Здесь же он сообщает адресату о близости их взглядов: «Ваша живая и сильная статья о Толстом показала мне еще больше, что мы идем по одной дороге» (Там же).

Все сказанное позволяет утверждать, что причины любовного, человеческого и литературного конфликтов Волынского и Гиппиус тесно переплетаются. Это подтверждается и еще одним эпизодом их взаимоотношений. Весной 1896 состоялось совместное путешествие Мережковских и Флексера в Италию. Мережковский тогда задумывал свой роман «Леонардо», который намеревался печатать в «Северном вестнике», и замысел этот оживленно обсуждался путешественниками. Гиппиус вспоминала: «Д.С, когда был занят предварительной работой, имел обыкновение рассказывать о ней мне очень подробно (и красноречиво). А так как Флексер был с нами, то слушал все это и он. /…/ Ранее разрыва нашего, должно быть в 1895 году, в конце (точно не помню), я наконец совсем, и резко, отказалась печататься в „Северном вестнике“ из-за отвращения к уродливым статьям Флексера. Может быть, это было глупо, но его язык оскорблял мое эстетическое чувство. Тут был первый шаг к разрыву» (Гиппиус З. Н. Указ. соч. С. 202, 204).

Роман Мережковского о Леонардо да Винчи в «Северном вестнике» напечатан не был. «Что же касается Флексера, с которым мы после 1897 года уже никогда более не встречались, он, может быть, потому и не напечатал „Леонардо“ в своем журнале, что уже тогда задумал сам написать большую книгу о „Леонардо да Винчи“. После нашего совместного путешествия в Италию он туда, кажется, возвращался, пополняя свои сведения, и книгу свою написал, но уже когда журнал прекратился. Он, как известно, выпустил ее в роскошном издании. Судить о ней не могу, так как мы ее не видели» (Гиппиус З. Н. Указ. соч. С. 204).

По-видимому, Гиппиус болезненно восприняла литературный успех Волынского, выпустившего свою книгу о Леонардо в 1900: автор не представлялся ей достойным соперником Мережковского в осмыслении творчества великого итальянца. К тому же, чем дальше, тем в большей степени стиль и страсть, движимые своими законами, уводили мемуаристку от объективности. Яркую характеристику этим чертам Гиппиус дал впоследствии и сам Волынский:

«Стиль писем З. Н. Гиппиус был действительно несравненным. Иные из этих писем лучше обширных статей Антона Крайнего с его придирчивым тоном и повадками бабьих пересудов. Тут все чеканно просто, коротко, содержательно. При этом в основе лежит философическая серьезность, редкая в женщине способность к созерцательно-логическому мышлению. Писем этих, вероятно, очень много в литературных кругах, и когда-нибудь собрание их могло бы явиться живейшим документом-иллюстрацией к картине нашей литературно-общественной жизни в момент зарождения декадентства. Вот настоящая декадентка тех замечательных дней, не выдуманная, плоть от плоти эпохи; и самая исковерканность, даже играющая лживость, входили в подлинный облик конца века, как симуляция входит в состав симптомов истеро-эпилепсии» (Волынский. А. Л. Указ. соч. ЦГАЛИ. Ф.91. Оп.1. Д.42. Л.210).

Письма З. Н. Гиппиус к А. Л. Волынскому публикуются по автографам, хранящимся в Государственном Литературном музее (ГЛМ. Ф.9. РОФ. 1357/1-24) и в ЦГАЛИ СССР (Ф.95. Оп.1с. Ед.хр.430).

1

7 april [18]91 г., Venezia

Наконец-то дурная погода засадила меня за корреспонденцию. Вы не знаете, что такое Венеция, Аким Львович. Я была здесь так счастлива, как нигде раньше. Я не умею описывать — да и не надо. Нельзя рассказать того, что нужно видеть. Искусства и природа, соединенные здесь почти волшебно, дают сердцу слишком много. Петербург с его злобой, пародиями, «протестами» вроде письма Юлии Безродной1, мокрым снегом и широкими, холодными улицами — кажется мне чем-то далеким, едва существующим. А сколько еще впереди! Неаполь, Рим… Если они вполовину так прекрасны, как Венеция, то я буду счастлива. Но боюсь, что ничто не сможет меня победить после Венеции. Ни в Риме и ни в одном городе всего мира нет этих тихих, светлых каналов вместо улиц; старых, потемневшего мрамора, дворцов со ступенями, покрытыми мохом и погруженными в зеленоватые волны. Я не увижу больше нежных, милых гондол, которые кажутся мне живыми существами. Она скользит по воде так легко, так осторожно, стройная, темная и… я бы сказала — женственная, если это можно. Она не любит моря, боится волн, вся дрожит и трепещет, чуть выйдет из тихой лагуны. Здесь счастливы все люди, у них каждый день — радостный праздник. Мальчики уселись на ступенях Св. Марка, весело смеются, и ничего не делают, вот идет итальянка в высокой прическе, и у нее ужасно счастливое лицо. Ни шума колес, ни топота лошадей, только крики гондольеров на воде, шорох толпы — именно шорох — и шум голубиных крыльев на Piazza. A там, за лагунами — Адриатическое море, такое светлое и воздушное, так непохожее на тяжелое Черное море… Боюсь чего-нибудь дурного — я была слишком счастлива. А если б я Вам сказала, что такое Тициан… Но, однако, я увлекаюсь. У меня вечные противоречия. Только что решила написать письмо без всяких описаний — и невольно вдалась в целый ряд фраз, которые разве только облегчают мою душу, но Вам ничего не говорят, да и не могут сказать…

Есть и здесь, как везде, свои мрачные стороны, а именно: табльдот. Мучительнее и нелепее этой выдумки я ничего не знаю. В былое время, когда люди не сторонились так друг друга… Теперь же это ужасно. Ни одного русского. Все мучительно-гранитные англичане, которых я теперь ненавижу. Один в особенности: ест медлительно и засовывает в рот вилку до самой рукоятки.

Пишите мне в Рим, хороший мой Аким Львович. С нетерпением стану ожидать Вашего письма. Подчас мне ужасно хочется знать, что делается на родине. Из Петербурга мне никто не пишет. Мой сердечный привет Любовь Яковлевле2. Непременно ей напишу. Глинскому3 скажите, что я советую ему прокатиться в Венецию. Кстати, миленький дом Дездемоны сдается на Grand Canal. Мы уже соблазнились.

Крепко жму вашу руку и жду письма.

Зин. Мережковская

2

Май [18]91 г., Капри.

Получила ваше письмо, Аким Львович, и — хотя сердита на вас — прочла его с удовольствием. У меня слишком доброе сердце — это мое несчастье. Если на вас не могу сердиться долго и серьезно — значит отношусь к вам действительно хорошо, пожалуй, лучше, чем следует. О, Аким Львович! Зачем вы дали читать мой очерк тем людям, которым я не хотела дать сама? Я принесла его вам, вам написала на обороте несколько строчек, вас просила, если возможно просмотреть его и отдать Глинскому, а буде он не согласится его напечатать (в чем почти уверена), хранить листки до моего возвращения. Вы дали их читать самому неприятному для меня человеку (у него читали и другие) — и право была минута, когда я искренно подумала — вот он какой, Аким Львович, ему ничего, видно, не стоит огорчить меня…

Но… что было, то прошло, я на вас не сержусь и не будем говорить об этих пустяках.

Мне сегодня грустно, потому что через несколько часов мы покидаем Италию. А эта «благословенная земля», как поют итальянцы, дала мне столько счастья, что невольно в душе моей теперь к ней чувство благодарности и нежности. Капри — это райская сторона, и у меня мечта вернуться сюда когда-нибудь.

Аким Львович, знаете что? Одним, без друзей, тяжело жить долго заграницей, когда вы поживете и в Париже, и в Лондоне, устанете от городов и людей — соединимся все вместе и поживем несколько месяцев на Капри. Здесь такая красота, такая тишина и радость — как я не знаю нигде; мне кажется, здесь можно написать что-нибудь истинно прекрасное. Устроим целую маленькую колонию, уговорим Любовь Яковлевну, еще кого-нибудь (конечно, абсолютно дружественного всем остальным), наймем маленькую виллу на берегу Салернского залива, купим ослов для прогулок по горам, будем работать, здороветь и наслаждаться. Мне кажется, что так освежиться от Петербурга очень полезно иногда. Однако я замечталась. Не теряю надежды, что когда-нибудь мечта превратится в действительность. Как вы думаете, милый Аким Львович?

Крепко жму вашу руку. Если будет время — черкните строчку, когда едете и куда.

Зин. Мережковская

[Приписка на последнем листе слева:]

Мой адрес: Paris, Hôtel Mirabeau, Rue de la Paix

[Приписка на последнем листе вверху:]

Я думаю, в Петербурге все по-старому. Увидимся ли у нас в деревне? Приезжайте хоть ненадолго.

[Приписка на последнем листе справа:]

Что за ужасное чернило!

3

8 июня [18]91 г., Париж.

Пишу вам тоже несколько строк, милый Аким Львович, и не в отмщение, а просто потому, что мы сейчас уезжаем. Очень хорошо в Париже! Надо будет и здесь пожить. Познакомиться со здешним литературным кружком очень легко, все такие милые и любезные. Русских тоже здесь много и они здесь также, как в своем отечестве, часто занимаются новостями. Например, вчера мне за верное передавал один очень почтенный человек, что вы женитесь на Любовь Яковлевне и сами об этом говорите. Он не делает тайны из своих слов, и потому я обращаюсь к самому первому источнику, чтобы узнать, правда ли это — а именно к вам. Передавали мне тоже многое о «Северном вестнике»4. Но кто их разберет, где правда и где неправда?

Скоро мы возвращаемся в Россию. Напишите мне в Монтре5, до востребования. Очень бы рада была писать и получать от вас весточки почаще. А в деревню приедете? Ведь вы обещали. Если сдержите обещание — скоро увидимся. А теперь супруг меня невыносимо торопит, и я поневоле должна сказать вам до свидания.

Крепко жму вашу руку. Пожалуйста, не забывайте меня.

Зин. Мережковская

4

[Между 8 июля и 28 июля 1891 г.]

Я очень виновата перед вами, Аким Львович, и очень горюю, что дала неверный адрес. В Montreux мы были всего на несколько минут, почта была закрыта и я никак не могла узнать, есть ли там ваше письмо. Впрочем вы, вероятно, мне и не написали. По своей вечно бестактной прямоте я просила у вас подтверждения глупой сплетне — которой я почему-то придала значение. Теперь, когда выяснилось, что это сплетня, мне начинает казаться, что я должна была сразу угадать это. Впрочем — не все ли равно? Важности тут очень мало.

Читала вашу рецензию обо мне. Спасибо за искренний тон и за все хорошее, что вы сказали о моем бедном «Одиноком». Я лично считаю это штукой очень посредственной. Вы знаете, как я не уверена в себе. И мои две последние вещи, написанные в Интерлакене6, кажутся мне прямо невозможными, бездарными и ненужными. Я читала их Плещееву7, его семье — и обе повести очень не понравились. Я работала над ними много — и потому можете себе вообразить, как я обескуражена. Приезжайте в деревню — я их вам прочту.

Где вы теперь? Пишу в редакцию «Сев[ерного] Вестника», ибо это вернее. Из Пале-Рояля вы уже верно выехали. Мы серьезно собираемся домой. Пора. Из Парижа мы отправились в Ин-терлакен, где прожили две недели в холоде и дожде. Потеряв терпение — мы уехали на Женевское озеро, в Vevey. Там было превосходно, только слишком жарко — и вот мы снова в Интерлаке-не, под дождем. Решительно пора домой. Как-то вы живете? Рассказ Летнева в последней книжке Сев. Вестника очень мне не понравился. Что, это еще Глинский его принял? А Крестовскую8 вы чудесно оценили, по достоинству. Жаль, что не заметили одной классической фразы: «…не так тактично, как казалось». Это ли не стиль! Искренний привет всем, кто обо мне вспоминает. Крепко жму вашу руку.

Зин. Мережковская

[Приписка внизу:]

Напишите мне в Вышний Волочек, сельцо Глубокое, имение Шашиных. Буду ждать. Ведь вы обещали писать мне почаще.

5

27 июля [1891 г.], станция Вышний Волочек, Глубокое.

Только вчера получила ваше письмо, милый Аким Львович, потому что только вчера возвратилась из-за границы. Очень мне странно и дико в России теперь, да еще здесь, в глуши. У нас настоящая деревня, настоящая глушь. Пожалуйста приезжайте, милый Аким Львович, вы доставите радость не только мне с Дмитрием Сергеевичем, но и всей моей семье. Всякий свежий человек здесь принимается с восторгом и откармливается по-деревенски. Колокольчик у нас — событие. Тишина идеальная, и все домашние животные, как-то: лошади, коровы, собаки — отличаются незнанием добра и зла и необычайной наивностью. Жду вас с большим нетерпением и серьезно огорчусь, если вы не приедете. О стеснении не может быть и речи. Мама тоже очень просит вас быть великодушным и заехать разделить нашу скуку, хоть на малое время. Приезжайте, дорогой Аким Львович, ведь вы обещали. Я прочту вам две мои новые повести. Слышали вы, какое против меня гонение выдвигалось? И Буренин9, и Скабичевский10, и «Русская Мысль»11. Я было пришла в уныние, но теперь начинаю опять думать о новой работе. Жду вас с нетерпением, дорогой друг мой.

Ваша Зина Мережковская

6

20 августа [18]91 г., село Глубокое.

Я вам не написала в деревню по тому адресу, который вы дали — единственно вследствие физической невозможности, милый друг мой. Мы живем в такой глуши, что часто по целым неделям не имеем сообщения с остальным миром. Завтра предполагается оказия, т. е. повезут письма на почту в город — и я пользуюсь случаем, чтобы написать вам эти несколько строк. В конце концов оказалось, что все вышло к лучшему: вы поторопились в Петербург и, вероятно, моего письма в деревню не успели бы получить. Конечно, я огорчилась, что вы не заехали к нам. Но мне кажется — я понимаю вполне ваше настроение и угадываю, как тяжелы вам были бы всякие встречи с посторонними и чуждыми людьми. Я знаю многих, любящих свои личные печали, как и личные радости; такие люди никогда не остаются одни со своим горем; но мы с вами оба не такие.

Скоро я увижусь с вами — не на лоне природы, как я надеялась, но в сущности дело не в этом. Если бы все, что вы пишете, могло сбыться! Если бы действительно можно было жить не злобствуя, не браня, не вредя друг другу, если бы можно было составить хоть небольшой кружок серьезно работающих и серьезно думающих людей, хороших товарищей, и доверять им бесконечно, не боясь, что они вдруг отвернутся от тебя из-за вздора, из-за какой-нибудь сплетни! Я такая пессимистка, что не верю в возможность этого в Петербурге, да еще в литературе. Есть вы, есть я, есть отдельные личности — но нет союза, нету кружка. Мы об этом как-нибудь поговорим с вами при свидании. Во всяком случае — большое спасибо вам за добрые, искренние слова. Каждое письмо ваше оставляет во мне отрадное чувство. Я буду ждать от вас еще несколько строк в Глубокое. В деревне живется недурно, я почти привыкла к унылым российским полям. Пишите же, милый Аким Львович.

Ваша душой Зин. Мережковская

7

15 янв[аря 18]94 г., Кронштадт

И без тебя я не умею жить…

Мы отдали друг другу слишком много.

И я прошу как милости — у Бога,

Чтоб научил он сердце не любить!

Но как порой любовь ни проклинаю, —

И жизнь, и смерть с тобою разделю.

Не знаешь ты, как я тебя люблю,

Быть может — я сама еще не знаю!..

Но слов не надо… Сердце так полно,

Что можем только тихими слезами

Мы выплакать, что людям не дано

Ни рассказать, ни облегчить словами…

З. Гиппиус

8

17 июня [18]94 г., СПб, Литейн[ый] 24, 26

Аким Львович! Я вернулась из-за границы более здоровая и потому более равнодушная ко всем людским свойствам; я хочу послать вам одну маленькую повесть. Ответьте: в городе ли вы? Если вас нет или вы собираетесь куда-нибудь — я лучше отложу мое намерение. И очень просила бы вас ответить не позже завтрашнего дня, ибо я уеду на дачу.

Зин. Мережковская

9

8 июля [18]94 г., Ораниенбаум, Ольгино, д.9.

Аким Львович,

не получая от вас ни строчки, я решила пока послать мою рукопись Михайловскому12. Конечно, я не смела думать, что он ее примет — ведь в ней ничего «либерального»…, однако он ее задержал, прежде чем отказать — и вот причина моего замедления. Посылаю рукопись, недостойную «Русского Богатства»13, вам; может быть, несмотря на отсутствие «либерализма», она покажется вам интересной — в каком-нибудь другом отношении.

Со своей стороны я этого очень и очень желаю. Это радовало бы меня гораздо больше, чем надежда видеть свои произведения в осенних книжках «Русск[ой] М[ысли]» и «В[естника] Европы]»14 — во-первых, потому, что теми вещами я мало дорожу, а кроме того — мое возвращение в «Сев[ерный] В[естник]» означало бы, что не ссорятся люди, которые, я верю, по существу не должны быть врагами,

З.Мережковская

10

27 дек[абря 1894 г.]

Посылаю вам, дорогой Аким Львович, вчерашние стихи. Были ли вы в Публичной Библиотеке? Куда это вы вчера так неожиданно скрылись? Я вас искала, искала… и Любовь Яковлевну тоже, а мне было необходимо сказать ей несколько слов.

Не придете ли вы к нам в воскресенье, только пораньше? У нас будет елка, хотя и не очень пышная. Все-таки приходите, без вас как-то и елка не в елку. До свидания, до воскресенья.

Зин. Мережковская

11

21 января [18]95 г., СПб.

Даю единственное право на издание всех моих произведений, стихотворных и прозаических, и имеющих быть написанными — Акиму Львовичу Флексеру, при моей жизни — равно как и после моей смерти.

З. Гиппиус-Мережковская

12

27 февраля [1895 г.], понедельник.

Мне бесконечно грустно. Я дурно писала (всего 6 страниц) и чувствую себя усталой. Меня глубоко огорчило то, что вы уехали именно тогда, когда я была так хорошо к вам… Мне больно, что вы должны от меня уезжать к моим недрузьям ради неведомых и чужих дел. У меня печальное, но нежное настроение. Чувствую себя принесенной в жертву — и рада быть жертвой для вас.

Боже, как бы я хотела, чтобы вас все любили! Все, кто имеет отношения со мной. Я смешала свою душу с вашей, и похвалы и хулы вам действуют на меня, как обращенные ко мне самой. Я не заметила, как все переменилось. Теперь хочу, чтобы все признали значительным человека, любящего меня. Жаль, что я никому не могу рассказать о его любви. Пожалуй, этого было бы недостаточно. Но любовь нерассказуема. Ее можно только чувствовать и понимать, — вот как я ее чувствую и понимаю.

Кончаю письмо — и мне уже не так грустно. А вам? Приезжайте на поезде. Нельзя ли совсем? Я была бы так рада.

13

28 февраля [1895 г.], вторник.

При всем пламенном желании, мой милый, я физически не могла вашего желания исполнить, ибо за два часа отдала обе карточки Венгеровой, которая уезжала. Ей нельзя было ждать.

Прошу вас очень, отдайте сегодня же прилагаемый конверт Pasetti, не знаю, сколько придется доплатить. Я отравлена вашими письмами… Вашим последовательным… Нет, не могу отдать их Пете. Сами возьмите, когда придете вечером. Они готовы, сосчитаны и сложены. Вот увидите. Я не читала подряд, но случайно многое мне попадалось на глаза — и я отравлена…

Я отравлена…

Неужели вы когда-нибудь были такой нежный, такой мягкий, такой предупредительный, деликатный, милый, особенно милый и дававший мне таинственные надежды на беспредельное?

Увы мне!

Теперь вы — требовательны и фамильярны, как после года супружества. Вы меня любите — о, конечно! Но любите без порыва и ужаса, все на своем месте, любовь должна течь по моральному руслу, не превышая берегов нравственности. Вы меня любите — но вы твердо уверены, что и я вас люблю, что вы имеете право на мою любовь — еще бы! Ведь тогда бы не было и вашей. Чуть что — до свидания. У меня, мол, дела, некогда мне с вами разговаривать. А так как я человек чувственный (вы не ошиблись, это верно, только моя чувственность имеет оригинальные стороны) — то очень удобно подкреплять свою любовь… Ведь это же главные доказательства…

Можете воздвигнуть на меня гонения, можете ссориться со мной, бранить или поучать меня — вы будете правы. Я хочу невозможного, подснежников в июле, когда солнце сожгло и траву. Хочу, чтобы у вас не было привычки ко мне и… чтобы было то, чего нет, слепая, самоотверженная вера… нет, доверие ко мне.

Какую казнь вы мне изобретете за все это? Скорей выдумайте, а то нет силы ждать.

Какая жизнь! Какие оскорбления! И какое счастье, что есть надежда на окончание.

Да, вас балует Бог во мне. Но за что он меня ненавидит?

[Приписка на листе сверху:]

Всех писем 113 — с сегодняшней запиской!

14

28 февраля [1895 г.], вторник.

Я не знаю, чем я заслужила такое письмо, как ваше, я не знаю, что с вами, я ни в чем не виновата, ничего не понимаю — и мне кажется несправедливым, что вы заставляете меня так страдать. Ежели вы разлюбили — или хотите разлюбить меня — скажите это словами. Причем тут ваши настроения? Да и кроме ваших, есть также мои. Если они и не столь важны для вас, сколь ваши, то все-таки имеют же какую-нибудь цену… И вы даже не хотите прийти и бросаете меня так…

15

[1895 г.]

Отдайте мне спасение души.

16

1 марта [1895 г.], среда, СПб.

Вы не так поняли мое письмо. Я написала: отдайте мне спасение души. Я хотела знать, отдали бы вы — мне спасение вашей души? Тут нет никакой возможной жертвы, реальной, тут, пожалуй, и все слова бессмысленны, потому что какое же есть «спасение души» и как его можно отдать? А между тем — тут есть глубокий смысл — важность моего настроения и важность вашей жертвы, которую я понимаю и принимаю с бесконечной шириной. Да, принимаю, потому что в вашем письме есть ответ на это, ответ именно такой, какой мне нужен.

Вы мне необходимы, вы — часть меня, от вас я вся завишу, каждый кусочек моего тела и вся моя душа. Я говорю полную правду. Ваша любовь — если она такова, какой я ее хочу, а она такова — дает мне веру в божественное, и она одна — а без веры, вы знаете, жить нельзя. Чего же еще нужно вам от меня? Неужели нужно — и можно — больше? Отнимите у меня вашу любовь — вы увидите, что от меня останется. Вы не знаете моего странного, безумного сердца: оно способно почти на чудеса. Я не похожа на вас — пусть и чувства наши будут не в унисон, не тождественны. Надо, чтоб одно стоило другого — и верьте, верьте, я не лгу, я не притворяюсь — я не обманываюсь, я знаю — мое стоит вашего и даже еще большего стоит — вот той любви, которою вы меня будете любить завтра. У меня есть внешнее слишком горячее чувство к вам, стоящее отдельно от истинного, внутреннего. Оно пройдет, я не хочу давать ему воли, потому что не хочу потом страдать (сама от себя, я такова); и оттого не прихожу к вам, вижу вас так редко, о, так редко! Сегодня я уже перешла Невский и вдруг остановилась на вашем углу.

[Приписка сверху на первом листе:]

Теперь мне грустно, что я не умею сказать вам, как я к вам. Мне все кажется мало. Й кажется, что не захотите понять и поверить. Верьте совсем, до глубины.

[Приписка снизу и справа на первом листе:]

Нет, нет, нельзя. Нужна гармония между моей душой и телом. Разлад меня слишком мучит. Вы не сердитесь. Вы меня понимаете? Но завтра я приду к вам — около трех. Не могу. Вы меня слышите? Вы чувствуете?

[Приписка по тексту на последнем листе:]

Напишите еще сегодня — если сможете, а то — завтра утром. Но с вашим письмом так сладко спится…

17

1 марта [1895 г.]

Дружок, радость моя, люблю вас бесконечно, умираю оттого, что вы не едете, не приедете до субботы, что не увижу, не могу, не могу! Зачем было лучше не позволять мне прийти к вам!

Там бы я так сказала вам, что не могу без вас, так сказала бы, что вы не посмели бы не быть со мной вечно, расставаться со мной на три дня. Знайте, что я жду вас каждое мгновенье, думаю только о вас, мучусь только тем, что вам печально (и отчего? отчего?) и не хочу, чтоб вам было печально, и не могу этого… Скрывайте, если вам «печально», потому что тогда мне не печально, а физически больно, сердце обливается кровью и слезами и вообще вы сотой доли не знаете из того, что я чувствую. Ради Бога, скорее, скорее, и будем жить в радости, в мире и любви. Я только этого и хочу. Честное слово, у меня внутри что-то рвется, когда вам так несправедливо печально. Ведь люблю, люблю вас, неужели это мало? Неужели за это нельзя быть около меня, не покидать меня на три дня, не мучить так Зину, вашу Зину, совсем вашу.