Из переписки Зинаиды Николаевны Гиппиус и Павла Николаевича Милюкова 1922-1930 годов

Front matter

Из переписки Зинаиды Николаевны Гиппиус и Павла Николаевича Милюкова 1922—1930 годов

Подготовка текстов Х.Барана (США) и Н. В. Королевой; вступление и комментарии Н. В. Королевой

Фрагменты из обширной переписки З. Н. Гиппиус и П. Н. Милюкова, которые мы предлагаем вниманию читателей, относятся к периоду чрезвычайной напряженности их отношений. Павел Николаевич Милюков (1859—1943) — выдающийся историк, издатель, мемуарист, до революции — крупный политический деятель: член Государственной Думы 3-го и 4-го созывов, министр иностранных дел во Временном правительстве (март — май 1917 г.). Лидер партии конституционных демократов, убежденный антимонархист. Эмигрировал из России в 1918 году.

1.

5 Авг. [19]22 91,

rue de Tours

Ambroise

(Indre et Loire)

Вы опять, как всегда, оказались правы, Павел Николаевич. «Слово»1, когда я ему послала запрос относительно моей заметки по поводу Е. Д. Кусковой, уже было забронировано. А я и не знала, т. к. ваше письмо получилось позже. Штерн ответил, с большим шеколадом, но твердо: Тимашев2 все сказал, что можно, и больше ничего нельзя. В заключение — просьба написать о… Есенине3! Это «оскорбление» я извинила, отнеся его на ваш счет: уж очень вы бедного Штерна истерли в порошок. А он, видимо, хорошей школы не прошел. Огнеупорности не имеет. Тимашев был найден, очевидно, отвечающим общему удовольствию: благодаря обилию вводных предложений он в нужной степени невразумителен, но звуки благонадежные, что и поспешил засвидетельствовать ваш обзорщик. А «Вопросы из публики» я решила присоединить к моему архиву, сделав надпись: «было тогда-то написано, при таких то обстоятельствах, но благодаря отсутствию свободы слова и свободы мнения для литераторов, появиться нигде не могло». Завещаю будущему издателю «Архива русской эмиграции».

Я очень рада, что вы допускаете «полемику» хотя бы в частных письмах. По нынешним временам это уже большой либерализм. Это «не дело», конечно, а все-таки утешение для нас, — безприходских, — журналистов, которым некому слова сказать. Кстати, о «приходах»: на мой взгляд они все не очень еще определились; приход соборный, т. е. тот, который окажется самым главным, менее других; вернее — менее других он выявлен. И мы, многие из нас, чувствующих себя прихожанами именно соборными, потому и кажемся с виду праздноболтающимися, Но на это, конечно, у меня сейчас нет никаких доказательств; разговор был бы уж совсем праздный.

Мне хотелось удивиться другому, если позволите. (Если я это говорю — это, между прочим, знак, что у меня тоже «нет камня за пазухой».) Изумляет меня, очень искренно, ваша тактика относительно монархистов. Е. Д. Кускову я понимаю (т. е. понимаю, почему может она некоторых вещей не понимать), но как это весь ваш «приход», целиком, так единодушен в страхе перед несчастной тайной русского народа — èa dépasse ma raison4. Я очень извиняюсь за мою смелость, но все-таки скажу, что вы их на 3/4 сами создаете. Ведь достаточно прочесть полностью эти «манифесты» Кирилловы5, чтобы видеть цену их «силе». Цаще внимание «силу» эту, конечно, не увеличит особенно (дело пропащее), но вы их очень ободряете. И да не отметит будущий Нестор: «во время царствования в России большевиков, г-жа Кускова и г. Милюков боролись главным образом с монархистами».

Впрочем, я решительно перехожу границы моей компетенции. Литераторы не имеют права и заикаться о «политике», теперь, как всегда (это Штерн еще раз мне пояснил). Тут у меня неожиданно возник к вам новый вопрос. Пусть литераторы не смеют ничего смыслить в политике и не должны о ней заикаться. Почему вам кажется, что о литературе могут заикаться т. н. общественные деятели (см. статью уважаемого С<оломона> Познера6 о Пильняке и т. п.)? Не потому-ли, может быть, что литераторам лучше теперь вообще ни о чем не заикаться, просто помалкивать?

Но тут я, свершив круг, возвратившись к началу, — ставлю точку. Много еще имею сказать вам… но довольно. Со всей искренностью подписываюсь как

признательная вам З. Гиппиус

2.

10 Августа 1922

91 rue de Tours

Ambroise (Indre et Loire)

Как супруги Позднышевы в «Крейц<еровой>. Сонате» «дрались детьми», так Гессен7 вчера подрался — в некотором роде мною — с вами, Павел Николаевич. Говорю «в некотором роде», ибо не мною, а лишь букетом мною собранных писем. Но вы опять оказываетесь правы: не оценили ли вы сразу эти письма, как обывательские, узко-горизонтные, не поместили ли вы их только от беспристрастия? «Руль» этого не знал и не узнает, увы; но ничего, узнает потомство, для которого я, конечно, сохраню ваши письма. И, конечно, для этого самого потомства на рукописи моей не будет предлагаемой вами надписи: отнюдь я подобных вещей не думаю. Я считаю вас действительно «либералом», во всех смыслах (самых прекрасных), и это для вас не секрет. Кроме того, вы правы (ну что делать, если приходится повторяться?) — и я бы никогда не издавала «Свободной трибуны». Позвольте мне только сказать, что тут, как и везде, впрочем, дело в мере. Глядя на русскую нашу безмерность и неограниченность, нередко восклицаю я: оттого, вот, и сидят у нас большевики! Мера великая вещь. Между прочим она, давая границы, ведет и к необходимой определенности. Вы, как будто, уверены, что ваш «приход» и его границы в совершенстве определены, и что вы с безошибочной точностью можете сказать, принадлежит ли данный человек к вашему приходу, или к чужому. Будь я вами, в вашем положении, с вашими возможностями высказываться, — я бы искала большего совершенства. Не одни, ведь, на свете злостно-непонимающие и глупо-несогласные. Не для них, конечно, а для других — я бы и постаралась довести свою позицию до той совершенной степени определенности, когда чужие сами, автоматически, исключаются, и о «приходах» споры падают.

Впрочем, что мы все о «приходах»! Иной раз, думается, дело лежит чуть-чуть поглубже. Например, единение ваше с Е. Д. Кусковой8 я, помимо прочего, прозреваю как единение в некоторой «вере», если говорить фигурально. А не фигурально — в одинаковом вашем, полном (сознательном и чувственном, — извините мое не публицистическое, философское выражение) отношении к тому, что называется, определяется и ощущается как революция. Я очень извиняюсь, что позволяю себе коснуться этого обстоятельства и последнего вопроса, не имея возможности сопроводить все это надлежащими объяснениями: было бы длинно, благодаря моей страсти к определенности, в письме неуместно, да и вам неинтересно, тут уж начинаются мои приходские, если хотите, дела. Кстати, вы не правы (наконец-то!), указывая мне, как на противоречие, на то, что я называю себя «безприходским литератором» и затем упоминаю о «соборном» приходе. Я несомненно «безприходский литератор» для всех; что я иное, пока мой приход, если он есть, — в катакомбах? Ну а кто же, скажите, может не считать, или не верить, что его-то приход и будет главным? Зачем бы он к нему тогда принадлежал? Доказательство на лицо: вы говорите, в конце письма, то же и о своем собственном «приходе».

Разъяснив это кажущееся противоречие мое, я попрошу и у вас одного разъяснения. Вне полемики в данный момент, я интересуюсь совершенно объективно: если в уставе вашего прихода значится пункт, предлагающий, в вопросе выбора государственной формы, считаться с волей народа, то как может быть форма эта предопределена, когда воля народа еще не выражена? Естественно является следующее: вы говорите: я предугадываю волю народа. Может быть, бессознательную, т. к. народ еще далеко не сознателен, но непременно эту. Только эта — в его собственных интересах. Я это знаю, в этом убежден.

Иначе ответить нельзя, сохраняя первое положение., И, может быть, даже следует так ответить. Только… не следует закрывать глаза на то, что этим лишь формально сохраняется первое положение (да попутно в большой мере уничтожается уверенность, что народ достаточно окреп и возродился). И на то еще, что беря на себя… как бы сказать? ну миссию, что ли, блюстителя народных интересов (предугадывая его такую-то волю) мы, — т. е. вы, — нисколько, в сущности, не разнитесь с монархистами, искренними, конечно. И они тоже «блюстители народного интереса», только интерес видят в другом.

Савинков9, например, совершенно все это, en toutes lettres, и говорит. Его — противоречия не смущают, потому что он все врет, с самого начала, и все это видят, и ему нечего терять. Ему ничего вместе: и «по воле народа», и обязательно «советы на местах», не иначе, «а то всех разражу». Он думает, что это «политика». Но «политика», может быть, всегда сводится лишь к борьбе между «блюстителями интересов народа», различно эти интересы понимающими. А «народная воля» — конфетка, тактика, — демагогия.

Минский когда-то сказал: «еще не было примера, чтобы писатель не писал». Вижу, что он прав. Нет статей — писатель болтает в письмах. Бесполезные рассуждения отвлекли меня от некоторых, на этот раз, конкретностей. Одна из них: Штерна вы именно запугали, т. к. он забоялся моего «куста», его даже не увидев: я же не посылала ему моих «вопросов», а лишь запрос о них (притом обещала быть почтительной). Вторая: вы мне не ответили, кто же судит общ<ественного> деятеля, когда он пишет о литературе? Третья: что сталось с моей заметкой о Ремизове?10 Четвертая откладывается за недостатком места. Еще раз приношу вам мои извинения за неумеренную болтовню.

З. Гиппиус

3.

29 Авг. <19>22

91 rue de Tours

Ambroise (I et L)

Простите, многоуважаемый Павел Николаевич, я забыла в предыдущем письме подчеркнуть мою покорнейшую просьбу: если в «Петербургских п<исьмах>»п вам что-нибудь покажется непечатаемым — возвратите мне все переписанное, пожалуйста.

(Оно мне, вообще, нужно, ибо подлинники я почти все отослала в Сербию). А на днях я получила еще два письма, — в том же роде.

Посылаю вам заметку о Ремизове.

Искренне преданная З. Гиппиус

P.S. Я пишу на ваше имя и на данный адрес — по указанию M <арии> С<амойловны>.

4.

31 Авг. 22

91, Rue de Tours

Ambroise (Indre et Loire)

Очень благодарна вам, Павел Николаевич, за скорый ответ. Вы правы, в письмах есть однородность стиля и даже схожесть с моим (хотя кто там вспомнит обо мне и моем стиле, раз нет подписи!). Это очень объяснимо: один из авторов (между нами говоря) — моя сестра, художница; второй — человек, на кот<орого> я имела некот<орое> литературное влияние. Дальше всех третий.

Вы правы и насчет узости горизонта у интеллигентов, оставшихся в Совдепии. Да, очень узкий!

И — да, они «не у дел». Именно не у дел. Сознаюсь, что и я, и многие мои собратья — не типа Ал. Толстого — тоже, в Совдепии, не иначе бы были, как не у дел. Скажу больше: так как там «у дел» теперь исключительно находятся 1) коммунисты и сочувствующие (политика) — 2) спекулянты и способные к сп<екуляции> (экономика) — то я естественно думаю, что даже и вы сами, Павел Николаевич, и уважаемая Ек. Дм., — тоже оказались бы не у дел. Как же иначе?

Я не согласна, что состояние «не у дел» — уже дает право на чин «обывателя». Я вообще не согласна насчет обывателя. Он имеет нечто от «быта», а когда быта, в точном смысле, нет, то нет и обывателя. Может, будет, а сейчас это лишь ветхое слово, служащее непритязательным журналистам-эмигрантам для полемического употребления.

Нынешних интелл<игентов>-совдепцев, что живут не у — (коммунистических и спекулянтских) — дел, и все таки живут, и даже хранят нечто старое (совесть) — скорее можно называть святыми. Без пафоса и без иронии говорю это, а просто ища точности.

Очень рада была прочесть вашу отповедь Брешковской насчет дела Корнилова12. Очень жалею, что уважаемая Ек. Дм. так забронирована в «Посл<едних> Н<овостях>», что ей можно предложить несколько вопросов «из публики» только в «Слове». Очень надеюсь получить необходимые разъяснения.

Очень и очень искренно желаю вам всего хорошего.

Z.Hippius.

5.

14-9-<19>22

91 rue de Tours

Ambroise (l et L)

Дорогой Павел Николаевич. Я очень смущена «видимостью», которую имеет самый факт появления моей статьи в «Руле»13. (Фактом тоже, но об этом после). Видимость такая, точно я вас обманула. И я не могу не сказать двух слов в оправдание. Прошлым летом Гессен мне определенно сказал, что наши точки зрения (между прочим, на «революцию») так разнятся, что я не могу участвовать в «Руле». После моей статьи о Ландау я даже имела с «Рулем» (и вообще) небольшие неприятности. Поэтому, когда в нашем «монастыре» (действительном, основанном в 1436 г.) я демонстрировала мою рукопись с известной вам, шутливой, надписью и Мережковский сказал, что ее следовало бы еще послать в «Руль» — я тотчас согласилась и позволила ее переписать, в полной уверенности, что «Руль» мне даже не ответит, и Гессена я прибавлю к Штерну.

Et voila! Прихожу к выводу, что я чего-то не понимаю во взаимоотношениях современных политических лидеров; во всяком случае, лишний раз убеждаюсь, что сама я представляю из себя столь малую ценность, что если случайно и детально в известный момент с кем-нибудь совпаду, то можно и мной воспользоваться. Все это заставляет меня серьезно подумать, не лучше ли от греха бросить писательские привычки и спуститься, пока что, в катакомбы моего «прихода».

Таким образом, вы видите, что мои «извинения» носят совершенно бескорыстный характер; тем более, что я от самой моей статьи ни в одном слове не отказываюсь; а две последние статьи Е. Д. Кусковой («Б<ольшевики> — наши дети»)14 считаю 1) полными логических противоречий и 2) оперирующими с Х-ом. «Руль» же — в некоторых вопросах второстепенной важности, — стоящим на более близкой мне позиции.

Я жалею немного, что вы не успели напечатать до инцидента мою заметку о Ремизове, так к<ак> я обещала ее самому Ремизову, но что же делать.

Возвратите мне ее (она не переписана, это единств<енный> экземпляр) если, как я предполагаю, вам покажется, что «открытое письмо» З. Гиппиус в «Руле» мешает литературным упражнениям А.Крайняго в «П<оследних> Н<овостях>»; но примите, во всяком случае, мои объяснения как должно и не лишайте меня вашего частного благоволения.

З. Гиппиус.

6.

18 Sept <19>22

91 rue de Tours,

Ambroise (1 et L)

Дорогой Павел Николаевич.

Наша переписка забрела в такие сложности и экивоки, что меня берет желание поставить громадные, круглые точки над «i»

Вы хотите сказать, что мои «вопросы» провокационны и вредят конспиративному делу Е. Д. Кусковой. Но конспираторы не выступают публично, не говорят с эстрады о своем деле даже самым эзоповским языком. А если говорят,, то должны рисковать, что недоуменные вопросы им будут предложены, мной или другими, с наивностью или без оной. Мне уж приходило в голову, что выступления Е.Д., с их спутанностью и недоговоренностью, могут иметь вид полу-конспиративный, а это самое неосторожное. (Знаю из последнего письма «оттуда», что с ними как-то связывают гомерические преследования интеллигенции.) Очень соблазнительна параллель с царским режимом в смысле эзоповского языка для журналистов и т. п., но боюсь, что нам практичнее от этой параллели иногда отказываться.

Далее. Верю, но психологически изумляюсь, что Е.Д. могла забыть свои собственные речи у Гласберга и повторительные в автомобиле. Я — не могла их забыть уже потому, что тотчас же записала, а потом мы не раз вспоминали их со многими из присутствовавших15. Или мы их поняли как-нибудь навыворот? Однако я и До сих пор не догадываюсь, в чем был наш общий выворот, и что следует под вот этими словами иное разуметь. Я их привела не для «изобличения» какого-нибудь; лишь для оттененья своей позиции; да и не понимаю, что тут могло быть за «изобличение», и что нужды Е.Д. утверждать, что она тогда ничего подобного не говорила, если она теперь говорит приблизительно то же?

Еще далее (это все — исключительно ответ на ваше письмо). Непоследовательные марксисты, — у меня есть эта оговорка, — могли, конечно, «желать» политического переворота, даже, на скользком уклоне, могли дойти до мечтаний, при этом «удобном случае» (революции) попытаться насильственно насадить социализм, «устроить» его, приказать ему быть. Для приказывания нужна власть, но даже и эти, соскользнувшие со своей линии «мечтатели», на революцию работать не стали бы, и захватить власть не плохо лежащую — не могли бы. Так и было: приехали на готовенькую (революцию). Подобрали — власть, валявшуюся на улице. А затем стали издавать приказы: «сотворить новый мир» и «разрушить старый». Первая серия, естественно, провалилась к черту; вторая пошла более успешно, найдя подходящих исполнителей — народ, только что сорвавшийся с самодержавной цепи. Ну вот и все. Если эти, еретики марксизма, таковы — как же не сказать о честных, разумных, последовательных (и «цузамменбрухнеров»16 включая), что они непременно не революционны?

В таком виде, сейчас, вопрос о «революционности» кажется схоластикой. Я его не развивала в заметке. Но при оценке положений Е. Д. Кусковой он играет большую вспомогательную роль. То или иное отношение к революции, как таковой, определяет многое.

Себя — напрасно вы обвиняете в пристрастим к сильным словам и большим делам, «когда на очереди малыя». Ценю вашу любезность, но понимаю и сознаюсь, что одна я во всем этом повинна, как и в «благородной позиции непримиримости». Но куда же мне деваться, если другого места я не вижу а природе вещей? Пусть мне укажет его Екатерина Дмитриевна, мне и таким же, как я, поклонникам логики и здравого смысла, — да мы скорее вас бросимся в ее объятия! Легальная оппозиция? Полноте. Большевики недаром над самим сочетанием слов в бороды смеются, знают, что беззаконники, и ничто легальное с ними сосуществовать не может. И небольшевики в России тоже это знают. Как бы ни был «узок их кругозор», своих-то большевиков они знают, этого у них не отнимешь.

Грубо говоря — стоило бы подумать, не сменить ли бесплодно-благородную и непримиримую позицию на менее благородную, менее непримиримую, но более плодородную? Однако такого выбора нет. Примиримая и неблагородная равно бесплодны. Какая же выгода, — говоря современным языком?

Противоречия Е.Д.К., на которые вы указываете в вашем «ответе», формального свойства. Они выкупаются ее волевым темпераментом. Несогласий между вами я не вижу, да, в сущности, и та область, которой вы главным образом касаетесь (фатализм или не фатализм, чьи дети большевики, самодержавия или интеллигенции и т. д.) так уже определена, что в ней мы, при небольшом внимательном усилии, все можем согласиться. А я, например, не только в вопросах, вроде происхождения б<ольшевико>в, — я согласна со всеми вашими теперешними основными положениями, отнюдь не с «Рулевыми» — с вашими! и даже, если можно так выразиться, согласна прежде вас. (Во время оно это «согласие» отделяло меня от «Речи»15 и от ее присных вплоть до Философова.) И однако — я не вашего с Кусковой «прихода». Потому что центр тяжести и не в формальных мелочах, и не в «основных, программных, положениях» — он, как вы скажете, — в единстве тактики, или, как мы скажем, — в единении воль. Оно превалирует по праву, ибо оно, помимо прочего, органично; и оно определяет «приход».

Что бы я вам ни писала, — и будь я семи пядей во лбу при этом, — уверься вы бессомненно, что я республиканка и все прочее (что я и есть), ничего бы это ни изменило. Я бы так же была не с вами и не с Кусковой, как сейчас. Общность воль важнее даже общего понимания «народных интересов».

Исследовать, откуда проистекает соединение воль вашей и Е. Д. Кусковой, можно, конечно, но бесплодно и потому неинтересно. Констатирую факт, против него не думаю, чтобы вы стали возражать.

И кончаю это письмо, безмерно затянувшееся. Я его не имела времени написать сразу, поэтому вышло длинно.

Вы совсем не «обязаны» мне отвечать, Павел Николаевич. Это сознание решительно стесняло бы меня. Я сама пишу вам только пока мне это интересно. Хоть вне большевиков будем свободны.

Желаю вам много приятных надежд. З. Гиппиус

P.S. С моей заметкой о Ремизове вышла предосадная история.

7.

8 Дек. <19>22

11 bis Av. du ColBonnet

Paris 16e

Дорогой Павел Николаевич.

Я вам лучше дам кусочки из «Хромой Ани» (Вырубовой)18 когда ее закончу в полноте, — в связи с письмами Ал<ександры> Фед<оров>ны. Кстати вышел ее, В<ырубо>вой, дневник, — я его отчасти знала в рукописи. Мне хочется передать впечатление, которое она производит лично. А «Советского батюшку» (Введенского)19 вы все равно не напечатаете. Там неизбежно касанье к религии, а «Посл<едние> Нов<ости>» еще совсем недавно вспомнили одну старую формулу: «религия — реакция». Этого вопроса вы позволяете касаться только Игорю Платоновичу20, за его тут а-политичность.

Ну, а я считаю, что если мы начнем последовательно утверждать «а-политичность»: литературы, театра, искусства, религии, философии, науки, педагогики, экономики, наконец, и т. д. — остановиться уж трудно, — то окажется, что большевики занимают сейчас такое малое, такого малого значения, место, что как будто и говорить о них особенно нечего. Не находите ли вы такое положение несколько искусственным и не соответствующим действительности?

Не надеюсь, впрочем, вас убедить, хотя признаю вас, теоретически, одним из людей, наиболее доступных доводам разума и логики. Вообще же я пришла к заключению, наблюдая со стороны эмигрантские споры, что они — просто дело темперамента. Е.Дм., например, все равно бы не могла перманентно не «полемизировать», даже если б tout pouvait aller comme elle le veut21. Русская интеллигенция так долго и успешно воспитывала в себе дух протеста (насчет всех других «духов»), что органически уже не может подчинять его разуму. Оттого и не знает никаких «объединений», кроме самых узких, партийных, — буквенных. И учиться им не хочет. Вошло в плоть и кровь, — что вы хотите! Борьба же со своим темпераментом и воспитанием требует большой воли при большой сознательности.

К сожалению, это приходится говорить о лучшей части нашей интеллигенции. О других, у кот<орых> нет ni foi ni loi, просто совсем не надо говорить, даже если они перепрыгнули через забор «политики» и объявляют себя находящимися на громадном пустыре «а-политичности».

A bon entendeur — salut З. Гиппиус

P.S. Ни я, ни Дм<итрий> С<ергеевич>, мы не читали, что написал о нас бедный Боря Бугаев в своих «воспоминаниях»22; зная его, нельзя ни упрекать его, ни опровергать его, ни сердиться на него. Но вот то, что «Посл<едние> Нов<ости>», опираясь на эти «воспоминания», глухо перепечатывают, что «ни одна строка из сочинений Мережковского ему не принадлежит» (??), это уж не только не «по дружески», на что мы не смеем претендовать, но вообще как-то… не умею выразиться… не «традиционно», что ли. Д.С. давно хотел вам на это посетовать, все забывал. Сейчас, узнав, что я пишу вам, просит вам эту жалобу, к которой я присоединяюсь, передать.

Р.P.S. Я получила от одного англичанина письмо, где он пишет, что мое послание к Herriot перепечатано в «Times». Нет ли у вас в редакции случайно этого номера?222

З. Гиппиус

8.

16 декабря 1922

17 Rue Leriche

Дорогая Зинаида Николаевна.

Простите за задержку ответа на Ваше письмо от 8 декабря. Очень уж меня задергали эти дни. «Хромая Аня», конечно, очень подойдет; напечатаем с удовольствием и благодарностью. О «Советском батюшке» лучше судить Вам самой.

Демидова мы печатаем отнюдь не за его «аполитичность» в религии, и вообще я в этом грехе «аполитичности», в котором Вы меня обвиняете, отнюдь неповинен. Доказательство — то, что меня постоянно обвиняют в обратном: в том «сектантстве», в котором Вы сами в конце письма обвиняете «лучшую часть нашей интеллигенции». Для меня Вы, правда, делаете любезное исключение, допуская, что я «один из наиболее доступных доводам разума и логики». Thank You. Не помню, где и когда «П<оследние> Н<овости>» вспомнили «старую формулу: религия — реакция», но это как раз и доказывает отсутствие аполитичности в отношении к религии. Конечно, я лично не мог выразиться: «религия — реакция», ибо считаю, что религия может и должна быть могучим фактором прогресса. Таковой она была в истории. Все классические образцы свободомыслия и свободных политических учреждений имеют свой источник в религиозном движении XVI—XVII столетия. Но это и показывает, какая религия не есть «реакция». Зачатки такой религии есть и в России, и через эту стадию должно пройти всякое развивающееся народное сознание. Иначе оно замрет в азиатчине.

Прилагая этот критерий конкретно к теме Вашего «Советского батюшки», я априори предполагаю, что в «живой церкви» есть не только элемент большевистского бюрократизма, пользующегося этой формулой для правительственных целей, — как пользовалось в свое время религией и самодержавие, — но есть и элемент действительного религиозного обновленчества, связанного с движением предыдущих годов.

Не знаю точно, какая Ваша религия. Когда-то Владимир Соловьев пытался связать мистицизм с прогрессом и доказывал, что религия играла и должна играть в человечестве ту роль, на которую я только что указывал. Было даже время, когда он почти примирился с «либералами» и писал совсем-совсем «либеральные» статьи в «Вестнике Европы»23. Но ведь для Вас «либерализм» есть поверхностная «пошлость», исключающая богоискание и богопонимание. A profession de foi Бердяева окончательно забрасывает его в лагерь Де-Местра и Тональда. Всякий последовательный реакционер так и должен поступать: осуждать «либерализм» в самом его источнике, в религиозном расколе XVI столетия, и возвращаться тем или другим путем в лоно католичества, как наиболее совершенного православия. Им в религии нужна именно religio, в латинском значении слова, церковь, как носительница и среда мистического единения с Богом, а не вера, субъективная, человеческая вера, низводящая откровение в человеческую душу и делающая его фактором человеческой психики.

Вот, вероятно, разница наших позиций, и Вы поймете, почему позицию, противоположную моей, я называю реакционной, — независимо даже от воли и намерений ее излагателей. Вы согласитесь также, что эта позиция не исчерпывается «старой формулой — религия — реакция».

Простите за эту экскурсию в область, в которой я — не хозяин.

Рецензию, за которую меня бранит Дм. С, я совершенно не помню, и если бы приведенные строки попали мне на глаза прежде напечатания, то, наверное, они не увидели бы света. Мне не попался номер «Times» с Вашей статьей. Если попадется — вырежу и пришлю.

9.

21-12-<19>22

Париж

Дорогой Павел Николаевич.

Ваше письмо не только интересно, но и с некоторых сторон даже поразительно. И я позволяю себе дать suite нашему разговору, хотя вижу, как вы заняты: вы даже забыли подписать письмо…

То, что я назвала «а-политичностью» — есть в сущности принцип morcellage’a, разделение жизни на «области», из которых каждая должна быть — «а-остальныя»; независимее всякой Латвии, например. Вы с редкой страстью следовали этому принципу всегда. И в России, в Петербурге, вы сумели, все последние десятилетия, заниматься исключительно своим «хозяйством». Даже из любопытства не бросили взгляда на соседние. Не могу ли я вам дать относительно одного из них, — течения «религиозного» — маленькую фактическую информацию? Может быть она теперь вам пригодится?

Вопрос о религии-вере (как вы берете) давно и благополучно разрешен в «либерализме»: «религия есть приват захе»24 (и это вы тоже отмечаете.) Центром же русского «религиозного» движения последних лет был вопрос — о церкви. Не о православной, католической или какой либо другой, и не о «культе», — но о церкви… в ее идее, что ли. Т. е. о возможности, — (и если да, то об условиях и методах) перенесения религии из индивидуального в план общественный. Весь Вл. Соловьев, с вашего позволения, на этом строился, — почему бы ему и не писать было «либеральных» статей в «В<естнике> Е<вропы>»? Останься он в живых, он, конечно, в этой области, был бы «левым». Ибо тут были свои, определенно, «правые» и «левые»; и даже почти совершенно совпадающие с «обыкновенными» правыми и левыми, — ведь план-то у них у всех один — общественный. (Лишь единая форма левизны выпадала: а-революционный марксизм, ибо его база, «научный материализм», была не а-религиозна, но анти-религиозна).

И у правых, и у левых были свои опасности — русские события определили и подчеркнули их. Вопрос о «церкви» — это очень длинная и очень гибкая хворостина, на одном конце которой — Карловацкий собор и все что с ним, на другой — Распутин и все что с ним (тут же, не во гнев вам будь сказано, и всякие Введенские-батюшки, и большевики). Мы собственными глазами видим, как легко гнется эта хворостина, соединяя концы. Вы, из-за ограды вашей местности бросая разсеянный взор на «распри» Введенских с Вениаминами, (кровавые распри! а ставка — русский народ), говорите, что должны же быть известные «новшества» (где? в религии? в церкви?) для того, чтобы религия (или церковь?) «содействовала прогрессу», и что потому, вероятно, и Введенский отчасти прав. Позвольте мне, в порядке информации, сказать вам, что линия «новшеств», в этой области, в крайней своей точке упирается в Распутина, совершенно так же, как линия (в политике) революционная упирается в большевиков. И это даже не параллельные линии, а совпадающие. При том это линии, мною принятые и, по моему разумению, единственно-верныя. Но, идя по линии революционной, я не приму большевиков, — совершенно так же, идя по линии «новшеств» (тоже революционной), я всегда знала, что ее опасность, от которой нужно уметь сохраниться, — распутинство.

Это трудно понять, не имея в этой области взгляда изнутри и соответственного знания и опыта. Но я в моем «хозяйстве» кое-как привыкла разбираться, и вам придется мне тут верить. Что касается вопроса — имеет ли вообще серьезное значение вся эта «область», стоит ли не специалистам в ней разбираться, — я уклоняюсь от ответа. Всякий решает, как может. Думаю только, что и любому политику придется, в будущей России, с этой стороной столкнуться; так не лучше ли знать a quoi s’en tenir25, нежели пребывать в полемиках?

Струве, Бердяев, Булгаков, Карташев и многие-многие — все это наши «правые», лишь вдолге, но фатально, пришедшие к правизне политической. (Карташев дезертировал из левого лагеря в правый перед войной.) Поскольку они еще не вполне «Карловацкий Собор»26, постольку и не вполне с каким-нибудь «блюстителем престола». С другой стороны есть и наши «левые», еще не вполне с распутинством и с б<ольшеви>ками, но уже подвинувшиеся к своей опасности. Не стоило бы говорить о кучке вчерашних интеллигентов; но я беру их для примера, в них отображается то, что смутно и довольно широко происходит в теперешней России. Я знаю, что большевики (наиболее умные из них) придают этому гораздо большее значение, чем стараются показать. Сейчас в борьбе — скажем для простоты — вениаминовцев с введенцами — первые еще неизмеримо дальше от своей опасности (Карл<овацкий> соб<ор> и т. д.), нежели вторые от своей (распутинство и б<ольшеви>ки.) Конечно, в конце концов победят первые. Но неизвестно еще, во что превратятся эти «вениаминовцы» к моменту своей победы, или они будут предоставлены самим себе, и борьба затянется, выкинутая из поля зрения политиков. Есть знаки, видимые для всех, что опасность не изжита. Хотя бы такая мелкая деталь, как антисемитизм. Е. Д. Кускова отмечает факт, но приступиться к нему ни с какой стороны не может и вопиюще перед ним бессильна: этот цветок вырос на земле соседней усадьбы, а Е.Д-на тоже знает лишь собственное хозяйство.

Но я кончаю. Увы, я вполне допускаю, что вы на все это можете даже и так возразить: как это, мол, я в религию, в дела «веры», впутываю политику, перемешиваю их… и т. д. То есть, счесть любезно, что я никаких «ненужных глупостей» не говорила, и спокойно вернуться к спокойной для этих вещей полочке: «приват захе». Заранее беру вину на себя: я не умею говорить вашим языком настолько, насколько вам это нужно.

Ограничимся, пожалуй, такими моими фактическими поправками, вызванными вашим экскурсом в чужую область: на первом плане в России стоял вопрос не о «вере», а о «церкви», и не в том смысле, что нужно сменить православие на католичество, или вроде что-нибудь, но вставал этот вопрос в концепции Достоевского и затем, главным образом, Вл. Соловьева, от которого уже шел дальше. Вл. С. вполне естественно стоял за «либерализм» (в то время), а я, кстати, «либерализм» простой пошлостью не считаю. И, наконец, никакие «новшества» советских батюшек не могут послужить к созданию религии (или церкви?), «содействующей прогрессу», ибо и в этой области есть черта, (определяемая религиозно не «соглашательством» с б<ольшеви>ками), за которой кончается и религия, и вера, и церковь, а начинается распутинство, (как в политике, тоже черта, и за ней кончается политика, а есть Ленин, Троцкий, грабь награбленное и че-ка.)

Еще раз извините, и до свиданья. Все время отрывалась от этого письма для других настоятельных дел, и не знаю, сколько лишнего написала. Для краткости, действительно, нужно время.

Искренне ваша З. Гиппиус

Так значит, вы не читали этой «нетрадиционной» статьи о Д.С. в «Посл<едних> Н<овостях>»? Я ее поищу и вам пришлю.