Письма к Е. Лопатиной и С. Еремеевой

Front matter

Le Messager. Вестник русского христианского движения. № 132

Париж. — Нью-Йорк. — Москва, 1980

Темира ПАХМУСС

ПРИМЕЧАНИЯ

1. См. Возрождение. №№ 217—220. Публикация Т. Пахмусс.

2. Там же, № 221.

3. Там же, № 222.

4. Выбор? Возрождение, № 222 (1970), стр. 51. Публикация Т. Пахмусс.

5. Там же, стр. 52.

6. Там же, стр. 52.

7. Там же, стр. 53.

8. Там же, стр. 54.

9. Андрей Белый, Четвертая симфония: Кубок метелей (Москва, Скорпион, 1908), стр. 3.

10. Contes d’amour, Возрождение, № 210 (1969), стр. 58. Публикация Т. Пахмусс.

11. Антон Крайний (З. Гиппиус), «Вечный жид», Литературный дневник: 1899—1907 (Санкт-Петербург: М. В. Пирожков, 1908), стр. 151—152.

12. Там же, стр. 152.

13. З. Гиппиус, «Вопросы жизни. Сборник», М., 1906. Весы (Москва, 1907), № 1, стр. 64.

14. Там же.

15. «Великий путь», Голос жизни (Петроград, 1914), № 7, стр. 13.

16. Возрождение, № 223 (1970), стр. 73-84. Публикация Т. Пахмусс.

17. См. «Дневник Зинаиды Николаевны Гиппиус — О Бывшем», Возрождение, № 217 (1970), стр. 56-78. Публикация Т. Пахмусс.

18. З. Н. Гиппиус-Мережковская, Дмитрий Мережковский (Париж, YMCA, 1951), стр. 165.

19. См. З. Н. Гиппиус, «О Бывшем», Возрождение, №№ 217—220.

20. Из писем к Н. А. Бердяеву, Ternira Pachmuss, Intellect and Ideas in Action: Selected Correspondence of Zinaida Hippius (München: Wilhelm Fink Verlag, 1972), стр. 153,

21. Там же, стр. 784.

22. Ann Arbor, Michigan, Ardis.

23. Нью-Йорк, № 37, стр. 181—210.

le 10 Dec. 24 11 bis, Avenue du Colonel Bonnet Paris 16

Милая Катя.

Очень думала о вас в день вашего Ангела, будьте покойны! И только ничего, кроме думанья, сделать не могла из за самого поганого гриппа. Он и до сих пор во мне сидит, — даже не знаю где, очевидно в ушах, т. к. совсем, еще на одну ступень, оглохла. Писать тоже не могу, а папироску никому не позволяю в третьей комнате закурить. Надеюсь на Тат. Ив.,1 может быть она меня опять выучит курить.

Ольгу Львовну2 целую крепко за письмо. Вас, милая Катя, целую вообще и в частности, и за будущее письмо, и за то, что вы — вы. Это очень важно!

А как ваш «Володя»2А В каком положении? До каких пор написан? Иван Алексеевич,3 из боязни заразиться гриппом, изредка лишь показывает нос к нам. И все мечтает о Ривьере… Оттуда, кстати, и «легче бежать», как он говорит, а бежать — это «когда большевики возьмут Париж». Они уж почти берут… не во гнев вам будь сказано. Мпрочем, я-то не знаю, что уверяют все парижские газеты, буквально все, не исключая принадлежащих самому Эррио.4

Французы-то не верят… впрочем, и русские не верили в свое время.

А есть хорошие люди (и довольно серьезные), обещающие нам хорошие вещи между январем и апрелем… Будем надеяться. Анна Ник.5 на фабрике не осталась и дня. Постоянной работы не нашла. Случайный массаж. Да и то — я не могу согласиться, чтобы неизвестные массируемые ходили для этого в мою квартиру, а она обижается. (Она была у в_а_ш_е_й Макл., католички, а не сестре Базиля.) Комнату найти с приемом — тоже нельзя. Нашла, было, одну за 300 fr., но в нее не пускали даже меня приходить!

Напишите, милая Катя, вспомните, что мы тут живем в холоде, в гриппе и в большевиках, а вы наслаждаетесь в тишине и солнце, так что будьте благожелательны и сострадательны.

Скажите О. Л., что Франсуаза6 ей шлет всяческие приветы, пристает ко мне с этим невероятно, т. е. чтобы я все о ней подробно написала. Очевидно, ждет поощрения и даже его жаждет. Она его достойна, — недостойна я, не достаточно за ней смотрящая! В гриппе уж совсем я все запустила. Даже самой стыдно. Много еще чего напишу, когда ответите (если). А какие у вас вести из Москвы?

Приветы, поцелуи и любовная память!

Зин. Гиппиус

9 Янв. 25 Париж

Милая моя Катя.

Целую вас за письмо. Огорчалась немножко, что вы так наспех писали, и я не могла, сквозь наши строки, уловить конкретность вашей жизни; и должна вам ставить кучу вопросов. Первое — как вам пишется? С «Володей»7 и Сеной8 où en êtes vous au juste? Я очень подумываю написать о Сене, — ведь ее точно все сразу забыли! — да только все еще как-то не очень легко. А вы о Соловьеве еще осенью начали писать, неужели не подвинулось к концу с тех пор?

Не поняла я также, как у вас с Альбой. Неужели до сих пор нет ни электричества, но локатеров? Как вы справляетесь там? Дочь О. Л. с семьей — у вас ли еще, или они все уехали? Mère живет в Булурисе — неправда ли? Я даже предполагаю, где именно, если в Булурисе. Это самое упоительное место на всей Ривьере, знаю его давно, летом мы туда ездили специально, на горе, в сосновой роще. Там был когда-то английский тихий отель, теперь — les Soeurs, мы в роще даже встретили двух, таких приветливых. Напишите, были ли у нее.

Мы живем очень трудно; все гриппы, у меня увеличивающие глухоту, дороговизна ростет, а денег меньше. Д.С. сплошь работает, мы почти нигде не бываем, никого не видим. Я бросила свои романы, старалась что-то царапать в газеты, но такие выходят все гроши — даже стыдно. Немного у Милюкова9 настукаешь, да еще с гриппами. А нас пять ртов, и уж не знаю, что выгоднее: литературой ли мне, или хозяйством заниматься? Подумать, ничего в Россию еще не могла послать! У Аси есть один маленький массаж, раню утром, а потом она целый день уже ничего не делает. Впрочем, она очень много бывает в церкви, ей нужно свободное время, и не все предложения работы ей, ввиду этого, подходят. На праздниках она ездила, как вы знаете, в Камбре. Говорит, что там, без mère, довольно уныло.

Манухины10 тоже очень замкнуто живут. Т. Ив. так усиленно работает над своим романом,11 что даже стала себя плохо чувствовать. Но кто работает, и кто бледен — это Вера Николаевна.12 Ведь у них даже de ménage нет, и очень плохи дела. На них смотреть к своему чужого еще прибавлять, просто беда. В. Н. почти ничего не ест, одну простоквашу, только Ив. А-ча кормит. (Я бы, между нами говоря, тоже с радостью не ела, кормила бы Дм. С-ча, но не есть, чтобы кормить и Володю еще с Асей — уж как-то не хочу… Впрочем, обо мне не речь, а Вера-то Николаевна с ее малокровием… Они, конечно, об этом вам не пишут, смотрите, не выдавайте меня!)

Ну вот, все одна печаль, и вы, пожалуй, посетуете на меня за ясное — но грустное письмо. За то я посылаю вам и Ольге Львовне стихи, которые я вдруг, в печальную минуту поздней ночи, написала… «маленькой Терезе!»13 Милая Ольга Львовна, которая Терезочку так любит, почувствует, что эти р_у_с_с_к_и_е слова к ней — искренны. Да и вы, моя Катя, в этом не усумнитесь, неправда ли?

Целую сердечно вас обеих, и вместе — и отдельно. Горячий привет от Дм. Сер-ча.

Ваша Зин Гиппиус

Франсуаза шлет à Mme de Mont Fleuri et à la Soeur Catherine mille bonnes choses и т. д.

29-I-26 Paris

Милая моя Катя! Получила ваше письмо, очень меня обрадовавшее (видела сегодня и Амалию,14 все про вас говорили) — отвечаю кратко, ибо у меня новая беда: что-то сделалось с глазом, — mouche volante и молнии, так что пошла к доктору, он мне прописал глазные ванны, капли (сказал, что это не скоро — но пройдет). Теперь могу чуть-чуть писать лишь на темном и в темноте читать почти совсем не могу, — вот жизнь веселая. Кроме того, насчет моей косины, доктор сказал, что мои глаза «font un mauvais ménage», не желают работать вместе, хоть ты что! И прописал мне совсем одноглазый лорнет или — монокль! И ни за что — очки. Впрочем, для писания дал двойное pince-nez, слабое, т. к. глаза только вдаль не желают работать вместе! А в общем сказал, что у меня глаза «совсем не плохие»; ссора же меж ними давняя и так! Но сейчас очень скучно. И вы не рассердитесь, моя драгоценная, что я не продолжаю. Я хотела вам только сказать, что я и не думала «писать о Сол.[овьеве]»,15 с чего вы взяли? Я лишь в_п_и_с_а_л_а в статью об Ильине,16 когда она нашлась, о в_о_й_н_е, при чем воспользовалась тем томом Соловьева, который, помните, вы мне дали в Альбе уже п_о_с_л_е того, как я отправила статью, еще я жалела, что раньше не видела. Оттуда я взяла несколько цитат о войне и казни, и c’est tout. Книгу достала у Цетлиных.

Спешу кончить, целую вас без счета, страшно радуюсь, что вы сами прекрасно поняли, что я вам от себя писала. Именно, именно не то! И нет греха это видеть, скорее грех не видеть или из ложного «смирения» себе не сознаться.

Евлогий говорил, что мат. Вера — совсем «недуховная» водительница. Однако, он хочет вам еще какую-то — схимницу — подсыпать. Говорю со слов Тани. Ждите.

Т. И. и И. И. уехали в Шартр. Но завтра должны вернуться. Мы только с ними и видимся.

Целую еще раз моих родных и прошу написать, ввиду моей немощи, extra!

Любящая Зина Г.

27 Апр. 26 Вторник Страстной Париж

Милые, дорогие, неоцененные

Ольга Львовна и Катенька!

Поздравляю вас с наступающим Светлым Праздником, а только что он наступит вспомните, что я вам обеим говорю Христос Воскрес и тут же вас троекратно лобызаю. Я так поняла, что вы проведете праздник на Альбе, в подземельи — ив церкви Каннской, — неправда ли?

Но я тоже поняла, увы, что прежняя наша прелестная жизнь на Альбе не повторится. Вы, дай Бог, чтобы изредка покидали ваш Клозонский трудовой рай, и той тихой, светско-монашеской, созерцательной жизни у нас с вами, Катенька, не будет. И Ольги Львовниной, невидимо-реальной, нежности не будет, и живого примера ее деятельной мужественности, и мудрых ее слов и умных разговоров — тоже. Но что-нибудь из всего этого, хоть чуточкой, хоть тенью, будет, — ну, значит, и дай Бог, и за эту надежду спасибо. За вас радуюсь, что дело у вас пошло. Вот что значит терпение и воля!

Насчет печального обстоятельства с Мари, не такая уж беда, хотя и жалко очень вашу выученицу. Но мы привезем Франсуазу, я с ней уже говорила. Спать она может там, где спала Мари с девочкой (которой нет). Мы все равно привезли бы Франсуазу и надеялись на нее и на Мари вместе. Но, конечно, надеялись и на присмотр Ольги Львовны, кроме же того — Франсуаза в июле-августе должна быть у родителей (а, пожалуй, и в сентябре). Тогда мы и думали взять Маделену. Словом — таково положение дел, и я еще в них не разберусь. Перспективы для меня лично неутешительные, ибо здесь с Франсуазой я кое-как справляюсь, хотя она меня явно обдувает, и уж день мне стоит редко 30 fr., а 40 и 47 зачастую. А ведь здесь дешевле, чем у вас, и вообще train Альбы таков, что нужны два зорких глаза, у меня же — ни одного. Что касается Анны Антоновны — то О. Л. сама знает, какой у нее «размах», да с Франсуазой они, в конце концов, поссорятся. А когда Фр. уедет, тогда что? Простите мою беспомощность, но я должна долго думать, чтобы иметь в перспективе какой-нибудь план. Я надеюсь, конечно, что все посильно устроится и надеюсь на совет, и соображенье, и вообще на всестороннюю гениальность О. Л-ны. Франсуаза не плохая девушка, и характер у нее стал недурной, но О. Л. ей была бы весьма полезна, ибо у нее есть нюх ко всем людским слабостям, кои она тотчас волшебно исправляет. Не могу поклясться, например, но подозреваю, что Фр. имеет слабость к рюмочке. Что, впрочем, соображенья больше Володи…17

Володя у нас совсем закис, — со своим носом, во-первых, вот два месяца, как жжется, и в грандиозном, каком-то нечеловеческом, насморке; во-вторых — обнищал и оборвался, все это в самом буквальном смысле. Наши же дела идут туго, все дорожает по часам (знакомая картина!), гонораров же не прибавляют, и я, хотя пишу не прерывая работу н_и н_а о_д_и_н д_е_н_ь, едва могу выстукать 500 fr. в месяц, из коих 360 идут немедленно в Спб.,18 а остальные 140 — и сама не знаю, куда, но только не на меня. Вообразите, у меня пополам развалилась ширма у постели; на ней еще цела этикетка — 15 fr 75. А когда я спросила там же, точно такую же, — на ней этикетка 225 fr!! Три утра я вышивала шелком, на дырах старой ширмы, не все зашила, а склеить ее до сих пор не могу!

Пишу вам пустяки, и спешу, подождите, скоро напишу длинно и толково. Бунин поправился, завтра должен был уехать из больницы — к Цетлиным19 пока, но сегодня я узнала, что у Цетлиных больные, и не знаю, что дальше. Я очень рада, что Бунин сделал операцию, он все время болел, и вид у него был очень плохой.

Родные, целую, обнимаю, очень много имею еще сказать вам, даже делового, но еслиб Катенька хоть поцелуй мне прислала своей ручкой, я бы знала, что она на меня не сердится за мое подневольное черканье!

Низкий поклон от Д. С. Приедем в мае, как только будет возможно.

Ваша Зин. Г.

(Без окончания)

5 Августа, канун Преображения 26 г. v. Alba.

Дорогая моя Катенька. Во-первых — простите меня, что я не сообразила, как вам и О. Л. будет неприятно, что Ася остановилась в вашей комнате. По правде сказать, я не придала ни малейшего значения тому, что Володя поместил ее туда, а не в Франсуазину; тем более, что предполагалось это на две-три ночи, а в Ф-ной ее вещи и Маделена гладила. Беспорядок тоже не пришел мне в голову, да я, там бывая, заметила его лишь в последний день, когда Ася уже перешла в Фр., т. е. не Аси, а у Стар., что вполне естественно и неизбежно с ребенком. И я только после записки О. Л. сообразила, какого я дала маху, да и Володя, не поместив Асю сразу в прислужью, а в вашу, чего О. Л. даже и вообразить не могла, — и вы, очевидно. Эта несообразительность — моя вина, а в этом вы меня, милая Катя, простите.

Что касается остального, то я с первого слова сказала, что ни в чем этом не разбираюсь, действенно никак не вхожу, и определенно желаю ограничиться своим мнением абсолютно сторонним, т. е. как бы «литературным» и вполне «деташированным». Только его я и могу вам высказать, и будет оно совершенно такое, как бы меня вообще не существовало на Альбе. Володе я сказала, что никаких, ни в какую сторону, он советов от меня не получит, кроме одного: что «бы он ни думал, что бы ни делал, нужно делать мягко, разумно и вежливо до нежности. Конечно, для этого нужно бы понимать О. Л.20 так, как я ее понимаю, — во-первых, — а затем нужно еще иметь то положение личной незаинтересованности, какое имею я.

Теперь, милая Катя, если вы верите в мою „объективность“, то я вам скажу, что я этими объективными глазами вижу.

Я вижу, что О. Л. начала большое, прекрасное дело, которое ей свойственно, которое никто, может быть, не сделал так хорошо, как она, ибо не обладает ни ее душевными качествами, ни ее энергией. Это воистину е_е с_в_я_т_о_е д_е_л_о. (Помните, милая, что я все — и письмо, и литературу — пишу, стараясь найти слова точные, и никак не говорить даром. Если я говорю „ее святое дело“ — значит так и думаю, такие слова из других выбрала.) Но это дело — не Никольская Община. Никольской Общины фактически нет, по каким причи

23 Авг. 26. v. Alba.

Катя милая моя, хочу вам покаяться и признаться: получив ваше письмо, я все-таки подумала: да, да, а не случись этих неприятностей, я бы от Кати строчки не получила, а тут два длинных письма! Ведь какие они ни будь, — все же радость!

Это легкомысленно, но за то я поняла, что вы в моем сердце крепко поселились. А я — верная, и уж хоть вы от меня трижды три раза отречетесь, это нисколько» на меня не повлияет.

Если я говорила, что Ник. Об. нет, то я говорила исключительно в плане реальности и данного момента. Мы же часто говорим теперь, и вы сами говорили, — «нет России». Нет, потому что СССР, потому что большевики, потому что мы, реально, не можем же с ней соединиться, и по многим, многим еще «потому». Но, говоря так, — и правильно говоря, — мы в то же время знаем: Россия есть и никогда не прерывала своего истинного б_ы_т_и_я, хотя, на некоторый период, и прервала его реально. Что же тут может быть обидного для России? И что обидного для Ник. Общины, если мы поставим ее тут в аналогию? И в чем, вы думаете, я вас не понимаю?

Что касается Володи, то я нисколько не одобряю ни его писем, ни того, что вы называете его грубостями; но я учитываю его н_е_у_м_е_н_ь_е никогда ничего выразить, его косноязычие и бессилие; ничего не поделаешь, такой он есть. Он со мной также прикрыт, точно связан. Но я-то знаю это, и знаю его отношение к О. Л.; и без его недавнего, глухого, напоминания помню, что в прошлом году было, как он с собственной матерью навеки в_н_у_т_р_е_н_н_о расстался, потому что стал на сторону п_р_а_в_д_ы, — на сторону Ольги Львовны. Я знаю, что все теперешнее ему тяжело достается, что он не спит целыми ночами, — но я с ним об этом не могу говорить, т. к. сразу решила, что будет лучше, если выяснится между вами все без меня. И повторяю: я его ни оправдываю, ни обвиняю, я только показываю, как оно есть, а судить не хочу.

Вот один факт, о котором я совсем не знала: в контракте Альбы, между прочим, сказано, что Володя «может сдавать дачу, с тем условием, чтобы в подвале жил кто-нибудь из х_о_з_я_е_в дачи». И теперь В. думает, как сдать ему на зиму эту дачу, если подвал будет или вовсе заперт, что еще лучше (хотя я не понимаю, почему лучше, раз там отопление) или будет периодически населяем то приезжающими из Клозона, н_о_в_ы_м_и, постояльцами, то уезжающими? Сдать же ему дачу вполне необходимо, так как это последний год, и если она не будет сдана, то и переехать с нее он не сможет, т. к. не сможет и заплатить. С матерью у него счеты кончены.

Вот, Катюша, вы видите, я в этом ей-Богу не разбираюсь, за что купила, за то и продаю. И опять пишу вам просто, не входя в рассуждения.

Мне странно, что вы можете мне упоминать о «добрых словах» насчет О. Л. И опять я думаю, что не то что добрый человек никаких, кроме добрых, о ней не скажет, но и дурной тоже не сможет; разве несведущий или ослепленный. Многие и хорошие, не глядя в эту сторону, могут не видеть; а стоит увидеть… Вот, хотя бы, Ася (только это entre nous, пожалуйста): я приписывала два слова в ее письме Т. Ив., и письмо это (которое она не давала мне специально читать, но и не запрещала) — все такой дифирамб О. Л-не, и притом такой трезвый и зрячий, — что я невольно порадовалась (за Асю, конечно).

Не сердитесь же на меня, моя Катенька, и не волнуйтесь, будьте, главное, здоровы. Опять не скрою: часто мне жаль, что вы теперь ничего не пишете: Соловьевы-то хорошо у вас, в конце концов, вышли, о_ч_е_н_ь х_о_р_о_ш_о. Самое интересное во всей книжке. Всем нравится, но я такая гордячка — ценю и то, что это м_н_е нравится.

Целую вас нежно и О. Л. Храни вас обеих Господь.

Ваша Зина

20 Дек. 26. 11 bis Av. du Colonel Bonnet Paris 16e

Родная моя Катя. Спасибо вам, душка моя, что несмотря на мое столь наглое, с виду, молчание — верите в мою память и любовь. Если б еще я могла обманывать себя и думать, что когда люди долго не общаются — они не о_т_в_ы_к_а_ю_т друг от друга! Но они отвыкают, и, даже не забывая друг друга — ф_и_з_и_ч_е_с_к_и, как-то, отдаляются, уж такова природа человеческая. Я в этом отношении стойче других, но и я «покорна общему закону», а уж вы-то, наверно, от меня «отвыкли», хоть сами не замечаете.

Я ужасно этого не хочу, а потому решила вам часто писать и всячески от вас того же требовать, не взирая ни на что. Но вы-то, милая, как много мне написали, все дело, значит, за мной.

Сначала я вам поясню, в каком я была состоянии до последнего времени.

В первые же дни после Альбы — отчаянный грипп две недели (а два месяца, вот, его последствия: постоянный насморк, непроходящий, и кашель). Как только нашлась моя статья об Ильине, — помните? — я, не взирая на это скверное мое состояние, достала тот том Соловьева, который читала у вас в последнее время, и принялась статью со второй трети всю переписывать, включая туда предлинного Соловьева с войной. И даже завела ум-за-разум, пока не кончила. А кончила всего 2 дня тому назад, еще не знаю, что Вишняк21 теперь, начнет или не начнет кривиться…

Все за это время на меня переобижались, ибо я ни на одно письмо не отвечала и никого почти не видела. И столько скопилось н_е_д_о_д_е_л_а_н_н_о_г_о, нужного, что хоть рукой махни.

Тат. Ив., впрочем, видала. Она уж вам написала! Здесь о вашей матушке разные мнения. Я из вашего письма вижу, что она матушка как матушка, и вас, Катя, приструнила. Но я вижу, сама уж по себе, что вам вовсе «не добро» быть инокиней. Кто во что вмещается. Не вы иночества вместить не можете, а оно — вас (какое оно сейчас есть), а если начнете насильно «вмещаться» в него, то придется вас со всех краев обрезать, и обрежется такое ценное, что, может, и нельзя, греховно даже, отрезать от себя. Так мне кажется. Тат. Ив. думает (это она — не зная), что иночество, будто бы, ш_к_о_л_а, можно поступить в школу, пройти курс и выйти с дипломом закаленности, духовной выдержки и т. д. А в сущности это не так; иночество — последний подвиг, во всех случаях: святой для предуказанных (для вмещающихся) и не святой (потому что насильнический) для тех, кому надо ценное свое уничтожать, любовь ли действенную, то или другое Божье дарованье… Во всех случаях юн труден, но для не предназначенного к нему — он еще источник фальшивой гордыни, в конце концов: вот, мол, как я силен, все сумел от себя оторвать, не рассуждал; чтож, если даже и другие мне Бог дары послал, а я, вот, сумел от них отказаться!

Это я вам по своему разумению пишу, а, может, конечно, и ошибаюсь.

Нисколько не подозревайте меня в «снисходительности» к вам (насчет Соловьева), — я этого н_е у_м_е_ю. Мы правда, наспех его тогда читали; (вы же виноваты), еслиб время — можно бы подумать о большей стройности и больше выкинуть; можно бы даже и так, что решить какого-нибудь вопроса в д_а_н_н_о_й статье вовсе не касаться, например, его отношения к католич. (громадный слишком вопрос), но все-таки все, что я вам тогда говорила — остается, и мне жаль, что Илюша22 без толку требует выкидок. Напишите мне, в каком же виде вы его отдали, наконец.

Был у нас Ляцкий,23 мы ему расхваливали Клозон, в конце концов он даже теперь туда хотел отправиться поглядеть. Но я то думаю, что ему там уж и места нет. Где же? «Монастыря» он не боится. Нынче был в Риме, общался с монсиньорами, в восторге от их «культурности» и библиотек. С одним раз до утра говорили. Они его соблазняли поступить в монахи и клялись (хитрые), что все оставят ему, что он любит, и книги, и литературу… Хотя, может, и не хитрые, может они как-то это понимают и могут… Но Ляцкий все-таки сказал, что раз его комната будет называться «кельей» — он из нее станет рваться вон… Впрочем, Ляцкий мне довольно понравился, на этот раз. И даже Бунину.

О Буниных вы, верно, все уж знаете от В. Н., больше, чем мы. Он в делах, в гостях, в болезнях, в Возрождении,24 — к нам заглядывал редко (вчера был). Да мы и здесь живем почти как на Альбе, только вечером — вы не приходите поговорить! Нет дня, когда бы мы вас и драгоценную Ольгу Львовну не помянули нежным словом. Я знаю, что она будет читать это письмо, и в этом месте целую ее изо всех сил, и Дм. Серг. кричит мне из другой комнаты, что и он тоже. (Как она хорошо Альбу с постояльцами описала, так все в_и_д_н_о, словно на картинке. Ну, и вы, Катенька, — с вашими мечтами в голом саду — а тут, как снег на голову — аббесса! Признаться, я порадовалась, что она не летом приехала, а то бы я вас как ушей своих не увидала за чаем с леденцами, да еще порою — с Sourire!

Ольга Львовна, вы забыли маленькую Терезу, а как вышло странно со мной: мне было очень скучно и тревожно почему-то под католическое Рождество; я все думала о Терезе и даже опять стихи ей писались в эту ночь… Ну, и так прошло, а на другой день утром — вдруг Дм. С, вернувшись с прогулки, уже дома, нашел на полу, в коридоре, крошечную маленькую, точно детскую, медальку Терезы с а_н_г_л_и_й_с_к_о_й надписью «I will spend ту heaven»… и т. д. Он думал, что это моя, а у меня такой никогда не было, я даже и не видала английской, У Франсуазы тоже не было ничего подобного, и никто у нас ни в этот день, ни накануне, не был. Как-нибудь это физически объяснимо, конечно, однако мы объяснения не знаем, и в том, что не знаем и не можем знать — есть добрый смысл. Я вдела в. медальку, такую скромную, шелковинку, и повесила ее на портрет Терезы. Стихи рождественские я, если хотите, вам пришлю, они начинаются так.

Сегодня имя твое я скрою,

И вслух — другим — не назову.

Но ты услышишь, что я с тобою,

Опять тобой — одной — живу…

и т. д.

Милая Катя, очень много написала, пора кончать, а десятой доли не сказала того, что нужно бы. Ну, до след. письма, я обещала писать часто, если буду здорова. А вы пришлите хоть открыточку. Что-то у вас? Что внук О. Л.? Бываете ли когда в милой Альбе? Что дети Оболенской? А о. Владимиру низкий поклон и просьба о благословении. Вас и О. Л. бессчетно раз целую. Хр. с вами.

Зина

Завтра 8 Янв. — столько-то лет нашей свадьбе, уж даже не знаю — сколько, 38 или 36. Хоть бы еще столько же, и то ничего. Аня очень исправилась, по-моему.

Володя грустный, материнские долги платит до сих пор. Но хорошо, ничего.

Villa Tranquille Le Cannet A. M. 18-7-27

Милая Катенька, что вы обо мне думаете? Я — думаю о вас огорчаясь, что вы так близко, а я никогда вас не вижу. Вы бываете в Каннах, вы бываете у Бунина даже, но у нас — никогда. Что изменилось? Не я, во Noсяком случае. Я отношись и к вам и к О. Л. совершенно так же, как раньше, с тем же удивлением, уважением, нежностью, а главное — с пониманием обеих вас, очень разных и очень схожих в чем-то. Я совершенно не хочу, чтобы вы были такими, какими я хочу, а какими вы хотите быть, и есть; считаю, что это всегда самое лучшее. Если я жалею, что вы, Катя, бросили писать, то, ведь, как же не жалеть об этом? Но и тут я понимаю, что есть и force majeure, да ведь и будут еще другие времена, я надеюсь!

Сейчас и я ничего не пишу. В Посл. Нов.,25 совесть не позволяет, рука не подымается, а больше некуда; и сделалась я безработной. Перешла на иждивение Д. С-ча. Здоровье не важно, за зиму устала, похудела, как нитка, а здесь еще хуже, и есть ничего не могу. О настроении, при всех обстоятельствах, лучше и не говорить…

Но не стоит предаваться греху уныния, и за то, что есть — слава Богу. У вас, как я слышу, все идет хорошо; за то и дела, должно быть, по горло. Скоро именины О. Л. Поздравляю ее с наступающим днем Ангела. А вы, Катенька, если будете вблизи, неужели так и не заедете? Ася недавно писала мне. Она очень вас любит. Когда, в августе, приедет ко мне, — непременно, говорит, буду и в Клозоне. Наша дача удобнее Альбы, только очень уж вокруг неприглядно, ни травки, ни кустика, бурьян и камни.

Целую вас крепко-крепко, и О. Л. так же.

Ваша Зина

15 Марта

Вот, друг мой, как ни за что ручаться нельзя! Написала, что «завтра» кончу письмо, а какое там завтра! На завтра я и с постели не встала, — от гриппа, сразу меня схватившего. И так прошла почти неделя. А сегодня, как я ни хоронилась, и у Д.С. начался насморк, — я его заразила. У меня-то все бросилось на уши и на голову; горло прошло, но уши для меня хуже.

Вообще — должна вам сказать, что эта последняя неделя так тяжела была для нас во всех отношениях, что я лучше в рассказы вдаваться не буду. Т. к. выясняется, что Володя какие-то признания будто бы делал О. Л-не в Клозоне, то и не для чего мне эти ужасы повторять. Самое тяжелое — атмосфера его лжи,26 которую я определенно чувствовала, осязала, предупреждала Дм. С-ча; но Д.С. очень доверчив вообще, моих догадок и слушать не хотел. Когда ложь и обман уж явно начинали вылезать, — я добивалась частичных признаний, и то лишь страхом. В эту неделю дошло уж и до предела; я несколько дней носила все одна, но пришлось, к сожалению, сказать Д. Серг., о чем жалею и волнуюсь за него, так это на него повлияло.

Я не знаю, впрочем, что говорил Володя Ольге Л-не, чего не говорил, и не хочу все это ворошить; — хотя нельзя, так как момент уж очень тяжелый; а сознание иметь около себя человека, которому 10 лет верил, и который тебя же…

Бросим, однако, есть и другие беды. Вы сами мне пишете о Милюкове, — какой ужас, если вы читали его лекцию! А мы на другой день у Манух. его видели, и просто больны сделались. О лекции, конечно, не говорили ничего, но я почти смотреть не могла без содрогания на него. А тут о" еще и распоясался, мол, ничего моего печатать не хочет (боится). Буду, мол, то печатать, где «ваша личность не просачивается!» Какое оскорбление писателю, худому ли хорошему ли… И мы с Дм. С. решили было, что я подожду, ничего ему не дам пока, не стану приспосабливаться, и сообщницей его советофильства пока не буду… Но теперь все повернулось, если я не выдумаю чего-нибудь для него, и сейчас же, — ведь 15 Апр. терм, и не хватит заплатить. Хорошо, что я сказала Д. С-чу о несчастии лишь тогда, когда он кончил ту часть книги, которую писал с Клозона (я ждала). Да и то он теперь опять завел разговор о том, что придется ее бросить… Я протестую, но для этого должна с косточками продать себя Милюкову…

Видите, какое гадкое продолжение письма у меня вышло! И даже не продолжение, а окончание, так как я много в гриппе писать не могу. А он далеко не прошел: я, вот, неделю не только папиросы видеть не могу, но даже и чужого дыма не выношу совсем.