Чернышевский и Гоголь

1

Общеизвестно, что Чернышевский впервые употребил термин «гоголевский период русской литературы» по отношению к эпохе тридцатых и сороковых годов. Критикуя этот термин по существу, некоторые исследователи пытались поставить вопрос о том, в какой исторической обстановке и при каких обстоятельствах возник он в сознании Чернышевского. Однако вопрос этот до сих пор не получил надлежащего разрешения.

Еще в эпоху сороковых годов в многочисленных статьях и рецензиях Белинского высказывалась мысль о том, что Гоголь стоит во главе всего современного движения русской художественной прозы, что ему обязана своим существованием так называемая «натуральная школа» — единственно ценная школа в современной литературе.

Социально-политический смысл подобной оценки Гоголя и подобного отношения к натуральной школе сороковых годов совершенно ясен. Белинский боролся, во-первых, за использование крупнейшего писателя эпохи в интересах демократии и ее передового отряда — антикрепостнической и социалистически настроенной интеллигенции своего времени; во-вторых, с той же точки зрения он боролся за социально ценное содержание в современной ему художественной литературе вообще.

Литературная репутация Гоголя стояла в это время чрезвычайно высоко. Хотя он молчал с 1842—1843 гг. — со времени выхода в свет первого тома «Мертвых душ» и четырех томов «Собрания сочинений», но о нем говорили, и говорили не умолкая. В течение многих лет имя его не сходило со страниц журналов и газет и продолжало быть объектом страстных восхвалений для одних, яростных и злобных нападок для других. На основе того или иного отношения к Гоголю и к созданной им (только им, как думали в это время) натуральной школе — формировались литературные партии; из-за Гоголя сражались; опираясь на него, побеждали.

В конце сороковых годов положение резко изменилось. «Выбранные места из переписки с друзьями», вышедшие в свет в 1847 г., не прошли бесследно для литературной репутации Гоголя и прежде всего — в радикально-демократических кругах. Общеизвестны статья Белинского в «Современнике» и гневное письмо его к Гоголю, которое в течение короткого времени в списках распространилось чуть ли не по всей России. В то же время восстали против Гоголя и представители гораздо более умеренных воззрений, как например Н. Ф. Павлов или С. Т. Аксаков.

В создавшейся к 1848 г. политической обстановке, когда после учреждения известного «бутурлинского» комитета, по выражению А. В. Никитенко, «ужас овладел всеми мыслящими и пишущими», нельзя было и думать о такой интерпретации творчества Гоголя и представителей натуральной школы, какую можно было раньше найти в статьях Белинского. Достаточно вспомнить, что известная статья Белинского «Взгляд на русскую литературу 1847 г.,» заключавшая в себе восторженную характеристику значения Гоголя в истории русской прозы и сочувственную оценку произведений так называемой «натуральной школы», была предметом специального обсуждения на заседании цензурного комитета 23 марта 1848 г., причем указывалось, что на статью было обращено внимание Николая I. К началу пятидесятых годов линия Белинского не имеет продолжения в русской критике; в то же время на различных участках буржуазно-дворянского литературного фронта ведется борьба со взглядами Белинского.

Так Аполлон Григорьев признает, подобно Белинскому, Гоголя «гением литературной эпохи», считая, что всё живое «идет от него, поясняет его и поясняется им». Однако значение Гоголя он видит вовсе не в том, что Гоголь разоблачает отвратительные стороны русской действительности. Гоголь в его понимании не реалист, а идеалист-романтик, «творец Акакия Акакиевича — вместе с тем и творец Аннунциаты». Те чудовища, которые, по признанию его, вылились из-под его пера, были для него чудовищами и явились на свет божий в произведениях других, которые пошли по его пути. Пафос Гоголя — не ювеналовский пафос отчаяния, производимого противоречиями действительности, — везде у Гоголя выручает юмор, и этот юмор полон любви к жизни и стремления к идеалу, везде, одним словом, виден поэт, чуждый задней мысли. «Историческая задача Гоголя заключалась в том, чтобы привести современников к полному христианскому сознанию». (Ап. Григорьев. Русская литература в 1851 г., «Москвитянин», 1852, № 2.)

Мы видим, что старания Аполлона Григорьева обращены к тому, чтобы разрушить, сделать невозможным то использование Гоголя с точки зрения революционной или радикальной идеологии, которое имели в виду Белинский и другие члены редакции «Современника». Не оспаривая огромного значения Гоголя в истории русской прозы и не умаляя нисколько его литературной славы, Аполлон Григорьев на первый план выдвигал в Гоголе такие черты, как склонность к романтической идеализации и к гиперболическому искажению действительности, христианское мировоззрение, патриотизм, отсутствие «задней мысли» в сатирических картинах. С другой стороны, Аполлон Григорьев в своих статьях упорно стремился изолировать Гоголя от представителей так называемой «натуральной школы», которые в его оценке в большинстве случаев являются лишь искажением и опошлением непонятого Гоголя.

Но истолкования Гоголя и натуральной школы, данные Белинским, разрушались не только на страницах «Москвитянина». Даже в «Современнике» Некрасова и Панаева, на страницах которого еще так недавно печатались страстные статьи Белинского, в эти годы культивируется скептическое, а отчасти и пренебрежительное отношение к натуральной школе, а в связи с этим проскальзывает и стремление пересмотреть вопрос о значении Гоголя в истории русской прозы и разрешить этот вопрос совсем не так, как его разрешал Белинский.

В период усиления реакции, то есть с марта 1848 г. и приблизительно до 1854 г., «Современник» совершенно потерял свое политическое лицо и стал довольно беспринципным журналом. Критическим отделом «Современника» после смерти Белинского руководили А. В. Дружинин и П. В. Анненков, защитники так называемой теории «чистого искусства», исключавшей сатирико-обличительные тенденции в художественной литературе. Из них П. В. Анненков, впоследствии написавший известные воспоминания о Гоголе и о кружке Белинского, в эти годы явно выступал в качестве антагониста и принципиального противника Белинского.1 Дружинин же в это время идет еще дальше: в целом ряде статей и заметок он не только выступает против натуральной школы, но старается развенчать самого Гоголя.

Борьба Дружинина с Гоголем и его влиянием представляет собой весьма интересный эпизод в истории русской литературы, на котором стоит остановиться подробнее. Дружинин в эти годы выступал как искусный апологет дворянского эстетизма и аполитичности в литературе. Дружинин не отрицал Гоголя как художника; больше того, — на страницах «Современника» Дружинин время от времени превозносил Гоголя, не забывая однако при этом ни разу упомянуть, что Гоголь — писатель неподражаемый и образцом для других писателей служить не может.

На страницах же «Библиотеки для чтения» Дружинин высказывался гораздо откровеннее и нападал на второстепенных писателей-натуралистов, «рабских подражателей Гоголя», без конца описывающих, «как Сидор Васильевич покупает печенку на базаре», «как Петр Васильевич плюет на руку и приглаживает ею свои волосы» и «как Иван Онуфриевич страдает геморроем и переписывает бумаги».2

«Кому неизвестно», читаем мы в одном из «Писем иногороднего подписчика» Дружинина, «что из всех новых писателей Гоголь всего менее вдохновляет подражателей и дает им всего менее простора: оригинал так полон, свеж, жив в общей памяти, что прибавлять к нему ровно нечего. Есть много поэтов, будто созданных на то, чтоб вводить в беду своих подражателей, и Гоголь из их числа — попробуйте припомнить, сколько романистов, драматургов и нувеллистов бросились по следам автора „Мертвых душ“ и только показали свое бессилие, только изнурили себя бесплодною и безобразною копировкою!»3

Дружинин однако не ограничивался подобно Аполлону Григорьеву изоляцией Гоголя от его последователей. С течением времени, по мере того как «критическое, сатирическое и натуралистическое течение в русской литературе» (выражение Дружинина) усиливается, по мере того как становится ясно, что позиции дворянского безидейного эстетизма не так уж прочны в литературе, Дружинин меняет тактику: он пробует переоценить и самого Гоголя. В 1855 г. выходит в свет полное собрание сочинений Пушкина в издании Анненкова. Для Дружинина, посвятившего этому изданию большую статью, это было превосходным поводом, чтобы противопоставить Гоголю Пушкина.

И вот Дружинин ставит вопрос о сравнительной ценности Пушкина и Гоголя для русской литературы и решает этот вопрос всецело в духе дворянской эстетики, требующей идеализации и эстетизирования этой действительности.

Он превозносит Пушкина именно за то, что в его произведениях нет «сатиры и карающего юмора». Вопрос же о сравнительной ценности Пушкина и Гоголя Дружинин разрешает так: «… Пушкин не раз спускался в рудники, из которых добывал свое золото Гоголь, между тем как муза самого Гоголя не могла и не смела никогда заноситься на ту мировую высоту, куда был во всякое время свободный доступ музе Пушкина».4

Из всего этого делается вывод очень большого принципиального значения: для процветания русской литературы необходимо противопоставить гоголевскому влиянию влияние пушкинское. Пушкин — единственный поэт, который может заставить взглянуть на русскую жизнь не как на объект для «карающей сатиры» и гневного возмущения, а как на источник поэтических и счастливых переживаний. Опираясь на Пушкина, пробует Дружинин обосновать идеализацию дореформенной, крепостнической России, тенденциозно превращая Пушкина в поэта крепостнической реакции. «Что бы ни говорили пламенные поклонники Гоголя, — пишет он, — нельзя всей словесности жить на одних „Мертвых душах“. Скажем нашу мысль без обиняков: наша текущая словесность изнурена, ослаблена своим сатирическим направлением. Против того сатирического направления, к которому привело нас неумеренное подражание Гоголю, — поэзия Пушкина может служить лучшим орудием».5

Высказывания эти настолько поражают обнаженностью классовых тенденций, что даже не требуют комментариев.6

Не следует однако думать, что наиболее реакционная оценка творчества Гоголя была дана в эти годы Дружининым. Существовал еще крайний правый фланг, на котором находились такие давние испытанные враги Гоголя, как Сенковский и Булгарин. Когда в 1854 г. вышла в свет книга Кулиша «Опыт биографии Н. В. Гоголя», Сенковский и Булгарин решили, что им представляется прекрасный повод повторить свою прежнюю оценку Гоголя, которую они давали в течение ряда лет при его жизни, и дополнить ее еще выпадами чиста личного характера, использовав для того биографический материал книги Кулиша. Сенковский посвятил разбору книги Кулиша пространную рецензию, в которой доказывал, что за исключением «горячих обожателей и приверженцев» часть публики всегда оставалась «хуже чем враждебною — холодною и равнодушною к Гоголю». Иначе и быть не могло, так как при неясности и неопределенности своих понятий Гоголь и не мог воздействовать на общественное сознание («на разум эпохи»). Заканчивалась рецензия Сенковского весьма симптоматичным утверждением: «теперь, когда число восторженных поклонников Гоголя значительно уменьшилось и ежедневно претерпевает новый урон, каждое новое разглагольствование о Гоголе на прежний высокопарный лад сбавляет что-нибудь с величия и ценности идола».7

Еще симптоматичнее были две статьи Булгарина, напечатанные вскоре после выхода в свет книги Кулиша. Прежде, при жизни Белинского, Булгарин, грубо унижая Гоголя как писателя, всё-таки не осмеливался говорить о нем с такой наглостью и таким бесстыдством. Обе статьи имели характер инсинуаций и были преисполнены двусмысленностями и нечистоплотными намеками. В первой статье Булгарин с большим злорадством рассказывал о протекции, якобы оказанной им Гоголю для поступления на службу в III отделение. В другой статье Булгарина заключались новые клеветнические выпады против Гоголя и давалась уничтожающая оценка его таланту. Булгарин заявлял, что все французские, английские и немецкие писатели, имеющие успех у европейской публики, бесконечно выше Гоголя, у них у всех есть высокие идеи, чувства, знание человеческого сердца и знание общества, а у Гоголя — только карикатуры и верное изображение Малороссии. Мысли Гоголя мелочны, чувства он изображает только физические, у него нет ни одного высокого характера, он совершенно не знает России и не знает людей. Завязка «Мертвых душ» и «Ревизора» нелепа и неправдоподобна: «… Впрочем, Гоголь не без таланта, но талант его более нежели второстепенный». Место Гоголя в литературе весьма скромное, но «дух партии и малороссийская любовь к родному пепелищу возвысили его превыше всех русских писателей, сравняли его с Гомером, Шекспиром, Байроном, Гете, Шиллером, Вальтер-Скоттом».8

Конечно, Булгарин давным давно уже пользовался совершенно определенной репутацией в литературных кругах, а Сенковский к этому времени уже не имел никакого авторитета, но именно поэтому их мнения интересны и показательны. Старые испытанные враги Гоголя в этот момент чувствуют свою силу, им кажется, что теперь-то они, наконец, могут окончательно свести счеты с самым страшным своим литературным противником. И действительно, из всего, что говорилось выше, ясно, что к середине 50-х гг. в русской литературе образовался сплоченный фронт противников Гоголя и так называемой «натуральной школы», объединивший и явных мракобесов-крепостников, и более утонченных и культурных сторонников аполитичного эстетизма и, наконец, консервативно настроенных идеологов подымающейся буржуазии. Все эти люди чувствовали себя в это время весьма уверенно в обстановке общественной реакции: казалось, что никто не в состоянии дать отпора такому вдумчивому и талантливому идеологу консервативно настроенной подымающейся буржуазии, как Аполлон Григорьев, или такому культурному рафинированному эстету-реакционеру, как Дружинин. Казалось, вопрос о гоголевском влиянии в русской литературе и о так называемой «натуральной школе» можно считать решенным, суждения и мнения Белинского по этому вопросу можно считать навсегда опровергнутыми. В действительности, однако, всем вышеприведенным оценкам был вскоре дан сокрушительный отпор, суждения и мнения Белинского по всем этим вопросам были извлечены из забвения и обоснованы по-новому; консервативной и реакционной эстетике была противопоставлена эстетика передовой революционно настроенной демократии, причем бой был дан как раз по вопросу о Гоголе и о натуральной школе.

Человеком, который всё это сделал, был Чернышевский.

2

То обстоятельство, что именно Чернышевский поставил себе задачей восстановить авторитет Гоголя в русской литературе, ни в каком смысле не было случайностью. Опубликованные в последние годы юношеские дневники Чернышевского и его письма к разным лицам с необыкновенной ясностью показывают нам, какое огромное значение имел Гоголь для самого Чернышевского в годы его юности. Несомненно, что произведения Гоголя сыграли огромную роль в выработке миросозерцания молодого Чернышевского, определив его отношение к дореформенной российской действительности и к господствовавшему классу — российскому дворянству. Об этом свидетельствуют многочисленные высказывания о Гоголе и его произведениях, встречающиеся в письмах молодого Чернышевского и в целом ряде записей его дневника. Вот письмо Чернышевского к родителям 24 января 1847 г. Незадолго до этого вышел первый номер «Современника» Некрасова и Панаева, в котором Белинский поместил коротенькую рецензию на второе издание «Мертвых душ» Гоголя. Рецензия Белинского была написана под впечатлением «Выбранных мест из переписки с друзьями», вышедших в свет одновременно с первым номером «Современника», но отчасти уже известных Белинскому по слухам и выдержкам. Это была до некоторой степени прелюдия к известной статье Белинского против книги Гоголя, появившейся в февральской книжке «Современника». Как же относится к этой рецензии девятнадцатилетний Чернышевский? Он в это время стоит на стороне Гоголя, возмущается резкостью тона Белинского и совершенно игнорирует направление «Выбранных мест из переписки с друзьями».

«По поводу предисловия ко второму изданию „Мертвых душ“, в котором Гоголь просит каждого читателя сообщать ему свои замечания на его книгу, — пишет он родителям, — было высказано столько пошлых острот или плоскостей в „Современнике“, что можно предвидеть, что за письма к другим (т. е. за „Выбранные места из переписки с друзьями“. Г. Б.) Гоголя не постыдятся назвать в печати сумасшедшим Никитенко, Некрасов и Белинский с товарищами, как давно провозгласили его эти господа на словах».9

Любопытны также записи в дневнике 1848 г. Перечитывание произведений Гоголя связывается в это время для молодого Чернышевского с глубокими интеллектуальными переживаниями; впечатления, которые выносит он от этого чтения, имеют совершенно своеобразную эмоциональную окраску. Только один русский писатель, именно Лермонтов, стоит в это время в сознании Чернышевского на одной высоте с Гоголем, притом на очень большой высоте. Гоголю и Лермонтову Чернышевский противопоставляет всю остальную литературу.

«Гоголь и Лермонтов кажутся недосягаемыми, великими, за которых я готов отдать жизнь и честь», читаем мы в его дневнике от 2 августа 1848 г. «Защитники старого, как например „Библиотека для чтения“ и „Иллюстрация“, пошлы и смешны до крайности, глупы до невозможности, тупы, непостижимы».

В другой записи Чернышевский ставит вопрос, достигли ли Россия и русский народ такой степени развития, чтобы создавать культурные ценности, имеющие общечеловеческое значение. Вопрос этот юный Чернышевский разрешает в положительном смысле, ссылаясь на творчество Гоголя и Лермонтова. «Лермонтов и Гоголь, — пишет он, — доказывают, что пришло для России время действовать на умственном поприще, как действовали раньше ее Франция, Германия, Англия, Италия». Произведения Лермонтова и Гоголя кажутся в это время Чернышевскому «совершенно самостоятельными», кажутся «самым высшим, что произвели последние годы в европейской литературе» (запись в дневнике от 2 августа 1848 г.). Очень любопытна запись в дневнике 24 мая 1848 г., воспроизводящая разговор Чернышевского с его другом Василием Петровичем Лободовским. «На дороге я говорил о Гоголевской переписке, — читаем мы в этой записи, — что все ругают напрасно, что это не доказывает тщеславия, мелочность и пр., а напротив, что это смелость, что высказывал то, что думает каждый в глубине души».

И вслед за этим Чернышевский несколько небрежным языком опровергает по пунктам главным образом те обвинения против «Выбранных мест из переписки с друзьями», которые так или иначе задевали личность Гоголя. Приведем это любопытное место целиком. «Памятник? Да ведь назвали бы дураком, если б не знал он, что в 10 раз выше Крылова, а ему ставят памятник; „Мертвые души“ нехороши, и обещает лучше? Это притворство, кривляние, чтоб хвалили? Это признавать всех дураками? Нет, просто убеждение, что исполнение ниже идеи, которая была в душе, и что мог бы написать лучше, чем написал — мысль, которая у всех. Что Россия смотрит на него? Естественное и справедливое убеждение, и нельзя не иметь его» (запись 24 июля 1848 г.). Весь текст приведенной записи показывает, что не осуждение идеологии «Выбранных мест из переписки с друзьями» волновало его в это время: не книгу Гоголя защищает он, а самого Гоголя как писательскую личность.

Правда, миросозерцание самого Чернышевского в эти годы далеко еще не оформилось. Как показывает его запись в дневнике от 2 августа 1848 г., он в это время не целиком еще преодолел внушенные ему с детства религиозные представления, хотя уже преодолевал их: «обзор моих понятий — богословие и христианство — ничего не могу сказать положительно; кажется, в сущности держусь старого более по силе привычки, но как-то мало оно клеится с моими другими понятиями и взглядами… Занимает мысль, что должно этим заняться хорошенько».

Политический же образ мыслей Чернышевского и в это время исключал какую бы то ни было возможность солидарности его с этой стороной идеологии «Выбранных мест». В. И. Ленин в статье «„Крестьянская реформа“ и пролетарски-крестьянская революция», характеризуя Чернышевского как социалиста-утописта и революционного демократа, писал, что Чернышевский «умел влиять на все политические события его эпохи в революционном духе».10 В данном случае для нас особенно важно, что уже дневник, который вел Чернышевский в 1848—1853 гг., характеризует его как революционного демократа. Так например, в той же записи от 2 августа 1848 г., где Чернышевский говорит о своем отношении к религии, читаем: «кажется, я принадлежу к крайней партии, ультра… Луи Блан, особенно после Леру увлекает меня, противников их я считаю людьми ниже их во сто раз по понятиям, устаревшим, если не по летам, то по взглядам, с которыми невозможно и спорить».

Идейный рост молодого Чернышевского был необыкновенно быстрым. Если в августе 1848 г., говоря о своих политических убеждениях, он ограничился заявлением, что сочувствует партии Луи Блана и Леру, то в июле 1849 г. он выражается уже гораздо определеннее и не только заявляет, что он «красный республиканец и социалист», но развертывает уже целую программу в области внутренней политики (освобождение крестьян, ликвидация армии, ограничение административной власти «мелких лиц», распространение просвещения, политическая эмансипация женщин).

В это время Чернышевский объявляет себя «другом венгров», желает поражения русской армии, которую послали в Венгрию с тем, чтобы задушить венгерскую революцию.11

В это время расширяется и литературный горизонт Чернышевского. В записи от 20 января 1850 г., характеризуя свои литературные идеалы, он впервые называет имена Диккенса и Жорж Занд, произведения которых импонируют ему своим социально-политическим содержанием; очень характерно, что Гоголя он в это время ставит наравне с ними. «… Люди, которые занимают меня много: Гоголь, Диккенс, Жорж Занд; Гейне я почти не читал, но теперь он, может быть, понравился бы мне, не знаю. Из мертвых я не умею назвать никого, кроме Гете, Шиллера (Байрона тоже бы, вероятно, но не читал его), Лермонтова. Тоже Фильдинг, хотя в меньшей степени против остальных великих людей, т. е. я говорю про мертвых, может быть они не менее Диккенса, но такой сильной симпатии не питаю я к ним, потому что это свое, и главное, это — защитник низших классов против высших, это — каратель лжи и лицемерия».12

Мы видим таким образом, что уже в конце сороковых и в начале пятидесятых годов у Чернышевского установилась определенная система взглядов на литературу, установилось определенное отношение к отдельным писателям. В литературе он ценит близкие ему социально-политические идеи и социально-политическое содержание; Гоголя он ставит выше всех русских и выше многих иностранных писателей.

3

В 1854 г. рецензии и заметки Чернышевского стали появляться на страницах «Современника». Чернышевский в это время был уже человеком, идеологически вполне сложившимся. Он успел выработать себе не только политическое, но и философское миросозерцание, после того как в течение нескольких лет, начиная с 1846 г., усиленно изучал современную ему философскую литературу. Он сам рассказал впоследствии историю своих философских исканий, начиная с 1846 г., и из его рассказа видно, что сначала он читал русские изложения системы Гегеля, затем получил возможность читать самого Гегеля в подлиннике и глубоко разочаровался в этом мыслителе.

В подлиннике Гегель оказался, по словам Чернышевского, более похож на философов XVII в. и даже схоластов, нежели на того Гегеля, каким являлся он в русских изложениях его системы. В это время Чернышевскому, по его словам, попалось одно из главных сочинений Фейербаха, и он стал последователем этого мыслителя. Преодолев понятия, внушенные полученным в детстве религиозным воспитанием, пройдя затем через гегельянство, Чернышевский стал убежденным материалистом-фейербахианцем, — единственным, — по выражению Ленина, — великим русским писателем, «который сумел с 50-х гг. вплоть до 88-го года остаться на уровне цельного философского материализма».13

Для нас важно то, что в результате чтения Фейербаха определились не только философские, но и эстетические понятия Чернышевского. В предисловии к третьему изданию «Эстетических отношений искусства к действительности», написанному в 1888 г., Чернышевский, говоря о себе в третьем лице, таким образом объясняет замысел своей диссертации, которую он написал еще в 1853 г.: «Лет через шесть после начала его (Чернышевского. Г. Б.) знакомства с Фейербахом представилась ему житейская надобность написать ученый трактат… Предметом трактата, который нужно было ему написать, должно было быть что-нибудь относящееся к литературе. Он вздумал удовлетворить этому условию изложением тех понятий об искусстве и, в частности, о поэзии, которые казались ему выводами из идей Фейербаха… Автор… желал только быть истолкователем идей Фейербаха в применении к эстетике».14

Философия Фейербаха представляла собой защиту первенства действительности над продуктами человеческого сознания. Фейербах писал: «глубочайшие тайны скрываются в простейших естественных вещах, которые попирает ногами вздыхающий о потустороннем умозрительный философ» («Критика философии Гегеля»).

Ведь действительность («бытие») — для Фейербаха основа всего, «смысл, — разум, необходимость, истина, короче, всё во всем». Отвергая известные постулаты Канта о существовании бога, бессмертии души и свободе воли, Фейербах противопоставил им простую материалистическую формулу: «довольствуйся данным миром». Эта формула и была использована Чернышевским для борьбы с идеалистической эстетикой.

Эстетические тезисы Чернышевского известны: искусство не должно претендовать на то, чтобы быть выше действительности; цель искусства вовсе не в удовлетворении потребности человека к потустороннему, так как «действительность выше мечты, и существенное значение выше фантастических притязаний»; действительность не только живее, но и совершеннее фантазии; искусство только напоминает нам своими воспроизведениями о том, что интересно для нас в жизни, и старается до некоторой степени познакомить нас с теми интересными сторонами жизни, которых не имели мы случая испытать или наблюдать в действительности. Тезисы эти, как легко убедиться, являются применением основных принципов философии Фейербаха к эстетике. С первого взгляда может показаться непонятным, почему же, придерживаясь подобных принципов, Чернышевский должен был так высоко ценить именно творчество Гоголя, почему именно его должен был он ставить выше всех современных русских писателей? Чернышевский сам отвечает на этот вопрос в одной из своих ранних статей, — в рецензии на «Поэтику» Аристотеля в переводе Ордынского (изд. 1854 г.). В этой рецензии Чернышевский, между прочим, говорит: «… кто по вашему выше — Пушкин или Гоголь? Я вчера слышал спор об этом, и на него готовы отвечать Платон и Аристотель. В самом деле, решение зависит от понятий о значении и сущности искусства… Если сущность искусства действительно состоит, как нынче говорят, в идеализации, если цель его „доставлять сладостное и возвышенное ощущение прекрасного“, то в русской литературе нет поэта, равного автору „Полтавы“, „Бориса Годунова“, „Медного Всадника“, „Каменного гостя“ и всех этих бесчисленных благоуханных стихотворений; если же от искусства требуется еще нечто другое… но в чем же, кроме этого может состоять сущность и назначение искусства?» И дальше Чернышевский излагает воззрения на сущность и назначение искусства, исходя из которых Гоголь должен быть поставлен выше Пушкина. «„Искусство для искусства“, — говорит он, — мысль такая же странная в наше время, как „богатство для богатства“, „наука для науки“ и т. д.... богатство существует для того, чтоб им пользовался человек, наука для того, чтоб быть руководительницею человека, искусство также должно служить на какую-нибудь существенную пользу, а не на бесплодное удовольствие…

Поэзия имеет высокое значение для образованности и идущего вслед за нею улучшения нравов и материального благосостояния; она имеет это значение даже и тогда, когда не заботится о нем».15

Последние слова особенно важны для нас. Чернышевский превосходно понимал, что Гоголь — писатель совершенно неподготовленный для революционного осмысления дореформенной русской действительности. В дальнейшем изложении мы увидим, что Чернышевский очень подробно остановился на отсталости, ограниченности и реакционности социально-политических воззрений Гоголя и показал историческую закономерность всего идеологического пути Гоголя. Следовательно, считать, что Гоголь понимает и правильно объясняет дореформенную действительность, Чернышевский никак не мог. Между тем, в первой же статье «Очерков гоголевского периода русской литературы» Чернышевский говорит: «мы называем Гоголя без всякого сравнения величайшим из русских писателей по значению».16

Откуда же такая высокая оценка?

Для ответа на этот вопрос необходимо учесть один из основных тезисов «Эстетических отношений искусства к действительности»: «воспроизведение жизни — общий характеристический признак искусства, составляющий сущность его; часто произведения искусства имеют и другое значение — объяснение жизни; часто имеют они значение приговора о явлениях жизни».

При этом Чернышевский вовсе не имел в виду, что художник должен сознательно ставить себе цель произнести приговор над жизнью, — в иных случаях художественное произведение может оказаться таким приговором независимо от воли художника. Эта мысль, как мы видели, была выражена Чернышевским еще в его рецензии на «Поэтику» Аристотеля — в его утверждении, что поэзия может иметь большое значение для улучшения нравов и благосостояния общества даже тогда, когда она совершенно не заботится об этом.

Можно даже предположить, что это иногда независимое от воли писателя действие его произведений Чернышевский ценил гораздо выше его субъективных намерений. Он поступал в этом отношении как настоящий революционер: в русской литературе он искал прежде всего таких произведений, которые в наибольшей степени могли бы послужить орудием изменения действительности, независимо от субъективных намерений их авторов.

Произведения Гоголя, как казалось Чернышевскому в это время, в наибольшей степени могли удовлетворить этому назначению, хотя бы сами по себе они и не соответствовали тому художественному идеалу, который был указан Чернышевским в «Эстетических отношениях искусства к действительности».

Неудивительно поэтому, что как только Чернышевский начал сотрудничать в «Современнике» и для него уяснилась сложившаяся в это время литературная ситуация, он сейчас же начал самую решительную борьбу за восстановление литературной репутации Гоголя и за утверждение гоголевских традиций в русской литературе.

4

Внешний повод к этому представился сравнительно скоро. В 1855 г. вышел второй том «Мертвых душ» Гоголя; в приложении дана была и так называемая «Авторская исповедь». В связи с этим в журналах снова заговорили о Гоголе, — статьи о нем появились в «Отечественных Записках», в «Москвитянине» и в «Библиотеке для чтения».

Естественно было и «Современнику» отозваться соответствующим образом на это событие. Чернышевский и набросал нечто вроде рецензии на впервые опубликованные в новом издании произведения Гоголя; его рецензия была одновременно попыткой дать оценку значения Гоголя в истории русской литературы вообще.

Эта первая работа Чернышевского о Гоголе до 1930 г. вовсе не была известна. В 1930 г. первая половина ее была опубликована в IV томе собрания сочинений Чернышевского, выходившего под редакцией В. В. Буша, П. А. Щелканова и Н. М. Чернышевской-Быстровой; вторая половина — в этой публикации не была использована. В дальнейшем изложении мы будем исходить из текста подлинной рукописи, хранящейся в Саратовском доме-музее им. Чернышевского.

Рецензия Чернышевского заслуживает самого глубокого внимания. В начале ее Чернышевский, не называя имени Белинского, дает оценку всем его высказываньям о Гоголе и приходит к выводу, что Белинский в общем не успел систематизировать своих суждений о творчестве Гоголя. О Гоголе, по словам Чернышевского, «не было написано ясных и подробных статей, как о Пушкине, суждения о нем ограничивались рецензиями прекрасными и верными, но недостаточно обширными и ясными».

Рассказывая историю появления «Выбранных мест из переписки с друзьями», Чернышевский глухо намекает на то, что выпад Белинского против Гоголя был вызван лишь «временною необходимостью».

Затем дается характеристика отношения публики к Гоголю, установившегося в конце сороковых и в начале пятидесятых годов. Чернышевский доказывает, что в последние годы мнение о величии Гоголя поколебалось и ослаблено «последними впечатлениями». Из всего этого Чернышевский делает вывод, что современной критике необходимо «исполнить относительно Гоголя обязанность, которой не успела исполнить современная ему критика, оставившая нам впрочем прекрасные указания» (речь идет о Белинском).

Необходимо, по мнению Чернышевского, дать подробную и развернутую оценку творчества Гоголя и выяснить его значение в истории русской литературы.

За этим следует характеристика издания сочинений Гоголя, вышедшего в 1855 г., со стороны его внешнего оформления, после чего Чернышевский переходит к разбору впервые опубликованных текстов второго тома «Мертвых душ». Приступая к этому разбору он прежде всего ставит вопрос, ослабели ли творческие способности Гоголя в последние годы его жизни, или же и в эти годы Гоголь стоял на очень большой высоте как художник. Для ответа на этот вопрос Чернышевский пересказывает содержание отдельных глав второго тома, приводит ряд цитат из текста Гоголя и делает из всего этого следующий вывод: «после таких отрывков невозможно и думать о том, что Гоголь когда-нибудь мог сделаться недостойным своей великой и благородной славы».

Затем Чернышевский переходит к разбору «Авторской исповеди» Гоголя и характеризует это произведение как документ, который дает нам возможность не только понять происхождение ошибок и заблуждений Гоголя, но также понять и оценить Гоголя как человека. Подчеркивая в своем разборе несомненную искренность отдельных признаний Гоголя в «Авторской исповеди», Чернышевский использует эти признания для того, чтобы дать самую восторженную характеристику Гоголя как человека. «Жалея об ошибках, осуждая последствия», заявляет в конце своей статьи Чернышевский, «мы не можем не преклониться перед прекрасною, пламенною и благородною личностью этого нового Фауста, пожираемого жаждой высокого и благого знания и благородной деятельности… Как ни велики твои ошибки, мученик скорбной мысли, но ты был одним из благороднейших сынов России, и бессмертны твои заслуги перед родиной».

Как мы уже указывали, статья Чернышевского в печать не попала. Можно приблизительно понять, почему это произошло: ведь Чернышевский считал, что даже Белинский не сказал о творчестве Гоголя всего того, что следовало бы сказать, и далеко не со всеми мыслями Белинского о Гоголе был согласен; он очевидно желал пойти в своем разборе гоголевского творчества гораздо дальше Белинского и дать совершенно самостоятельную оценку не только этого творчества, но и значения Гоголя в истории русской литературы и, кроме того, еще охарактеризовать Гоголя как человека, как оригинальную и заслуживающую глубокого сочувствия индивидуальность.

Чернышевский чувствовал, что разрешить все эти задачи в короткой рецензии невозможно и, очевидно, не совсем был доволен тем, что вышло из-под его пера.

Косвенное указание на это можно найти в самом тексте рецензии в следующих строках ее: «если бы нынешняя критика могла, она должна была бы исполнить относительно Гоголя обязанность, которой не успела исполнить современная ему критика… Мы не уверены, что и это будет сделано, как должно. Тем менее можно ожидать удовлетворительной оценки Гоголя от нашей статьи, которая и по спешности, с которою написана, и по самому объему не более как простое извещение о выходе в свет творений писателя замечательнейшего из всех, каких доселе представляла русская литература».

Итак, тему о Гоголе — писателе и человеке — Чернышевский считал в это время одной из самых актуальных тем для современной ему критики. Однако это не была единственная литературная тема, которая привлекала в это время его внимание и являлась предметом его постоянных размышлений.