Анатоль Франс

Анатоль Франс

I

Когда умер французский великий писатель, вся советская пресса откликнулась на его смерть статьями. Эти статьи были написаны осторожно, аналитически и диалектически. Никто не принимал Анатоля Франса целиком, не провозглашал его нашим учителем, коммунистическим писателем и т. д. Но вместе с тем наша русская коммунистическая пресса прекрасно поняла, что Анатоль Франс был нашим политическим союзником, что он был перебежчиком из буржуазного лагеря и что в произведениях его заключается немало в высшей степени ценных для нас элементов как формальных, так и по существу.

II

Коммунистический журнал «Кларте», наоборот, посвятил Анатолю Франсу, именно по поводу его смерти, номер, целиком направленный против него, развенчивавший его, доказывавший, что он и писатель плохой, ни с какой стороны нам не нужный, и гражданин в высшей степени сомнительный. Писатели «Кларте» утверждали даже, что русские коммунисты, относясь с горячей симпатией к фигуре Анатоля Франса, поступали так потому, что не знают хорошо условий французской культуры 1.

Однако надо сказать, что это отношение наших французских товарищей к Анатолю Франсу оказалось впоследствии частью чего-то вроде целого учения о западной и восточной культурах, учения, которое сейчас, со вхождением в редакцию группы так называемых «сверхреалистов», окончательно утвердилось в качестве руководящего в журнале «Кларте».

Основной чертой этого учения является отвращение к европейской культуре; отрицаются не только буржуазные элементы нынешней культуры, то есть извращения, которые дряхлеющий капитализм в нее вносит, но и вся европейская культура, да мало того, — даже ее основы. Отрицается сам рационалистический строй культуры, то есть опора на ясную мысль и точную науку, — все это объявляется буржуазным. Кроме того, буржуазным объявляется, как это ни странно, даже сам европейский, в особенности французский, пролетариат. Товарищи прямо заявляют, что на пролетариат Франции приходится махнуть рукой и что, в сколько-нибудь обозреваемом будущем, он революционной силой не явится.

Товарищи из «Кларте» очень преданны ВКП(б) и СССР, но при этом они считают нас «азиатами», в самом лучшем смысле этого слова. Им кажется, что мы какие-то романтические революционеры, фатальные «разрушители», мстители за поруганную человечность в Европе. Им кажется, что мы несем с собою основу нового миросозерцания, коренящегося в нашей глубокой азиатской интуиции, и т. д. и т. п. Не трудно видеть, что это, в сущности говоря, интеллигентское извращение коммунизма, весьма родственное недавно доминировавшему в Германии немецкому экспрессионизму. Когда интеллигенции приходится плохо, она почти всегда норовит отказаться от разума и нырнуть в область интуиции, отказаться от борьбы и заняться жалобами и проклятьями.

Новая редакция «Кларте», например, прямо и определенно утверждает, что для творческой работы во Франции совсем нет места, настолько-де она сгнила, и что единственную задачу, которую может преследовать талантливая группа молодежи (а группа молодежи, собравшейся вокруг «Кларте», очень талантливая), — это срывать маску с буржуазных и полубуржуазных лицемерных писателей и доказывать, что в парижском «Содоме» нет ни одного праведника, ради которого стоило бы пощадить его.

III

С этими-то заблуждениями связана и отрицательная оценка Анатоля Франса. Товарищам из «Кларте» было как бы досадно и больно, что в старой культуре находится какой-то человек, которого надо признать и который в некоторых отношениях как бы входит в строительство нашей новой культуры.

Мы стоим на совсем другой точке зрения. Я бы сказал: почти на противоположной. Конечно, мы любим Азию, конечно, мы заботимся об ее подъеме, об ее будущем. Мы допускаем, что народы Азии, которые в свое время самым мощным образом повлияли на человеческую культуру, и впредь внесут в нее некоторые важные и оригинальные черты; но, в общем и целом, мы твердо верны европейской культуре, мы целиком строим на разуме и логике, — или, еще вернее, па диалектике, — научный дух, развернутый европейской культурой. Мы считаем величайшим достижением человечества и многое в европейском искусстве; именно потому, что оно овеяно мыслью, оно является для нас дорогим и определяющим дальнейшие, может быть, еще более блестящие пути человеческого искусства.

Не говоря уже о том, что мы ни в коем случае не согласимся ни с товарищами из «Кларте», ни с Бердяевым (какое странное соединение!), будто вся рационалистическая культура Европы есть ошибка, мы были бы глубоко опечалены, если бы предполагали, что даже в нынешнее время капитализм съел, как ржавчина, всю культуру, что он, как злой сифилис, уже совершенно разъел весь, так сказать, костяк нашей европейской культуры. Товарищи из «Кларте» доходят уже до того, что считают безнадежно омещанившимся даже западноевропейский пролетариат. Этого вовсе нет. Западный пролетариат, конечно, затронут тлетворным влиянием буржуазии. Это лучше всего доказывается влиятельным положением, которое все еще имеют в нем вожди II Интернационала; но это не мешает тому, что в корне пролетариат есть класс здоровый и несущий с собою обновление той европейской культуры, которую так легкомысленно отвергают наши товарищи. И в этой культуре есть очень много мощного и все время развивающегося вперед.

Война и послевоенные настроения и обстоятельства как бы несколько замедлили полет человеческого гения в области точных наук, но все же не проходит месяца, чтобы человеческая мысль в этой области не сделала новых завоеваний. И мы все по-прежнему чувствуем, что стоим здесь на пороге грандиозных теоретических и технических открытий. Во время чествования Академии мы определенно протянули руку науке 2, и мы знаем, что если те или другие слишком буржуазные ученые не приняли этой руки, то наука как таковая все-таки осталась нашей союзницей, и мы знаем, что это понимают лучшие представители европейской и американской науки. То же относится к искусству. Мы редко находим в Европе художников-коммунистов, которых можно было бы назвать пролетарскими писателями, разумея под этим не только их происхождение, но и дух их произведений, но мы имеем там значительное количество попутчиков. Они могут быть сознательными или бессознательными. Важно то, что в произведениях их мы находим множество элементов, в высокой степени родственных нашим собственным взглядам на вещи. Мы находим в них иллюстрацию, на которую мы можем опереться в нашем познании современности; мы находим в них организацию любви и ненависти по линиям, часто подходящим к нашим собственным линиям чувств. Таких писателей мы переводим и ценим. А в тех случаях, когда в произведениях их смешаны положительные и отрицательные элементы, мы критикуем и разделяем. Совершенно беспримесных коммунистических произведений почти нет. Разумеется, буржуазия в колоссальной степени развратила писательскую братию и никогда, быть может, литература (как и все искусство) не была, с одной стороны, так пуста, отражая в себе пустоту господствующего класса, а с другой стороны, так нагло тенденциозна. (Есть и писатели, стремящиеся по-фашистски организовать вокруг разных вульгарных лжей мелкобуржуазных союзников для крупного капитала.)

Но нельзя сказать, чтобы весь художественный мир был охвачен на Западе такого рода подкупами. Существует не мало писателей, которые энергично протестуют против всего этого развала. Может быть, они не находят прямого пути к коммунизму. Мы часто должны судить их за их половинчатость, робость, но нельзя отрицать того, что эти писатели должны найти в нас совсем другое отношение к себе, чем буржуазные прихвостни.

IV

Отсюда наше отношение к Анатолю Франсу. Прежде всего, отношение к нему как к социальному явлению. Анатоль Франс начал свою деятельность как утонченный, изящный скептик с сильным пессимистическим уклоном, смягченным только его любовью к искусству.

Затем, на почве сострадания к угнетенным и проницательного презрения к «высшему обществу», у Анатоля Франса развивается глубокая симпатия к социализму жоресовского типа. Нисколько не боясь потерять симпатии господствующего класса, Анатоль Франс, по духу своему отнюдь не общественный деятель, можно сказать, бросается в борьбу, пишет публицистические статьи, говорит большие речи, не переходящие, правда, границы жоресизма, но тем не менее революционные и во многом и многом совпадающие с подлинной революционной истиной. Во время войны он был испуган, отошел в сторону. Его окружили шпионами, старались поймать его на удочку, уличить какой-нибудь интернациональной фразой, антимилитаристической мыслью. Как ни осторожничал Анатоль Франс, но к концу он не выдержал. Его позиция определилась как очень близкая позиции Ромена Роллана, то есть за объединенную Европу против шовинистов, за лозунг «Мерзавцы, кончайте войну!», против лозунга «До победного конца».

Мало того, отчасти благодаря некоторым французским коммунистам, близко подошедшим к Анатолю Франсу, больше же всего под влиянием событий в России, Анатоль Франс объявил себя коммунистом, заявил, что только революционная победа пролетариата может обеспечить человечество от повторения таких войн.

Позиция его была в то время до чрезвычайности мужественной, и мы рассматривали его тогда как нашего товарища. Между тем это уже был старик под семьдесят лет, признанный величайшим мастером во всем мире, уже при жизни признанный бесспорным классиком французской литературы.

Буржуазия негодовала, шипела, но не смела утверждать, будто Анатоль Франс не величина.

Правда, отчасти по вине самих коммунистов, которые дали возможность социалистам типа II Интернационала окружить Анатоля Франса, отчасти по вине самой его старости, трудности знать для него настоящую правду о нашем строительстве Анатоль Франс, к самым последним дням своей жизни, опять вернулся на лоно социалистического пацифизма. Но это лишь в малой степени омрачает память писателя, ибо, повторяю, это была не столько его вина, сколько его беда.

Оценивая это социальное явление, можно сказать так: Анатоль Франс — самый блестящий представитель старой культуры, культуры, которую буржуазия выдает за свою, — выразительно плюнул в лицо буржуазии, заявил, что в ее грязных объятиях культура гибнет, заявил, что эту самую культуру (науку, искусство и т. д.) может спасти только пролетарская революция, заявил, что всякий истинный друг культуры может жить, не погружаясь окончательно в черный пессимизм, только потому, что впереди сияет надежда на осуществление социалистического строя.

Разве это само по себе не ценно? Разве правильно, когда такой человек выходит из буржуазной клоаки и протягивает нам руки, толкнуть его в грудь и сказать: «ты не совсем с нами, ты не все у нас понял и поэтому — пошел назад, в болото буржуазии». Такой жест неуклюж и неумен и объясняется у наших французских товарищей только тем отчаянием, которое является основным душевным тоном этой молодежи.

V

Деля Анатоля Франса, несколько искусственно, на мастера литературного содержания и литературной формы, остановимся вначале на первом.

Романы и повести Анатоля Франса необыкновенно содержательны, они полны мыслями. Его даже упрекали в том, что у него мало непосредственного, вдохновенного творчества, что его произведения полны диалогами и монологами, в которых развертываются различные убеждения действующих лиц, и что все остальное является как бы декорацией для бесконечных диспутов, ведущихся то в Древнем Египте, то в средневековой харчевне, то во время Французской революции, то среди фантастических персонажей, например, на небесах среди святых. Мы этого, конечно, недостатком Анатоля Франса Считать не будем, хотя вовсе не хотим этим сказать, что все писатели должны походить на Анатоля Франса. Анатоль Франс, даже до того, как он познакомился несколько с марксизмом, уже был чрезвычайно к нему близок, благодаря разъедающей проницательности своего художественного взгляда. Он даже с грустью говорил, что его глаза имеют способность доходить до голой правды и что это часто печалит его 3. Действительно, он обнажает буржуазные порядки, обнажает церковь, обнажает государство, показывает их внутренние непривлекательные пружины. Здесь, конечно, не место не только характеризовать, но даже перечислять произведения Франса. Все же я скажу, что редко кто наносил такой удар всей мистической поэзии христианства, как Анатоль Франс своим блестящим романом «Таис»; редко когда сатира поднималась на такую огромную обобщающую высоту, как в романе Анатоля Франса «Остров пингвинов»; редко когда со времени Вольтера с такой порхающей грацией наносились оскорбления религии, как в «Восстании ангелов». Можно ли также отрицать огромную массу трагической правды, включенной Анатолем Франсом в его роман «Боги жаждут»? И сколько чудесных повестей, дающих [возможность] взглянуть в прошлое, настоящее и будущее культурного человечества! Даже публицистические произведения Анатоля Франса полны благородными и умными мыслями, хотя, конечно, надо несколько отсеять от них кое-какую шелуху. Многие лица, созданные Анатолем Франсом, стали живыми. Во Франции нет образованного человека, который не знал бы, кто такой Бержере. Рассказ «Кренкебиль» не только был переведен на все языки мира, но опять-таки сделался одной из насущнейших книг во Франции и за ее пределами. Преданность, научная честность, ненависть ко всякой фальши, обширные познания, ядовитая ирония, большой полет мысли в изображении будущего и многое другое находим мы у Анатоля Франса в самом содержании его художественных произведений. Мы видим также, как в нем борются два начала: научный пессимизм, смотрящий на вселенную и жизнь, как на фатально происходящую комедию, которая непременно должна закончиться всеобщей гибелью, и оптимизм, надеющийся на социализм, с волнением приоткрывающий завесу будущего более светлого и, быть может, победоносного.

VI

Беря Анатоля Франса как художника формы, надо сказать, что его значение особенно велико для французов. Редко кто доводил французский язык до такого необыкновенного блеска. Проза Анатоля Франса восхитительна, она все время музыкальна и в то же время пикантна. Она поражает вас своими неожиданными поворотами, своими парадоксами и, почти ослепляя вас этой блестящей внешностью, в то же время умеет оставаться совершенной, преисполненной вкуса и истинной грацией. В других литературах такое соединение, пожалуй, данже невозможно: я, по крайней мере, нигде его не встречал. В переводе Анатоль Франс значительно теряет, но и тут остаются большие формальные достоинства. Тончайшая, соединенная с изяществом, логичность его больших, так сказать, адвокатских речей, какие он любит вкладывать в уста героев, которым он сочувствует, необыкновенно непринужденно и в то же время тесно обнимающая предмет ведения диалога, умение вложить в уста каждому типу чрезвычайно характерные для него фразы, бросающие свет на всю его природу, умение громадное идейное содержание органически сочетать с сюжетом, заставляло даже типичного читателя беллетристики незаметно для себя проглатывать непривычную порцию серьезной мысли.

Вряд ли кому-либо из тех молодых писателей, которые сейчас растут в рядах комсомола, пришло бы в голову во всем подражать Анатолю Франсу. У нас во многом другие идеи, во многом другие способы, но, конечно, если такой писатель прочтет вдумчиво, от доски до доски, полное собрание сочинений Анатоля Франса, он далеко не потеряет своего времени даром. Кроме большого наслаждения, которое он при этом получит, кроме глубокого знания современной Франции (она мало изменилась с тех пор) и целого ряда других эпох, он вынесет вообще какую-то специфическую мысль от внутреннего спора с этим приятным, сильным, хотя местами и неправым собеседником. Он вынесет, наконец, замечательный урок вкуса, которого часто не хватает эпохам и поколениям, в хорошем смысле варварским, то есть наполненным свежими соками, но не умеющим привести все богатство накопленного содержания в органически выразительный блеск, в совершенство порядка.

Многие говорят, что среди молодежи поднялся интерес к Анатолю Франсу. Если это так, я могу только порадоваться этому.

Род ненависти по отношению к Анатолю Франсу, который я наблюдал среди французских коммунистов, сверхреалистов, объясняется печальным явлением их внутреннего оскудения и их безнадежностью. Рост интереса нашей молодежи к Анатолю Франсу означал бы ее широту, ее больший захват, ее умение пользоваться полезным для нас, где бы мы его ни находили. Там пытаются отряхнуть прах старой культуры от ног своих, у нас же помнят завет Ильича: «Нельзя построить своей собственной культуры, не усвоив старой культуры» 4.

Примечания

Написано, по-видимому, в декабре 1925 года. На сохранившейся машинописи пометка: «Для „Комсомольской правды“.

Печатается по тексту машинописи, хранящейся в ЦПА Института марксизма-ленинизма при ЦК КПСС (ф. 142, ед. хр. 203).

1См. примеч. к статье „Анатоль Франс“ (1928) в наст. томе.

2 Луначарский имеет в виду двухсотлетний юбилей Академии наук» праздновавшийся в сентябре 1925 года.

3 См. Н. Сегюр, Беседы с Анатолем Франсом, изд. «Жизнь искусства», Л. 1925, стр. 15.

4 Луначарский имеет в виду выступления В. И. Ленина: «Задачи Союзов молодежи» (В. И. Ленин, Полное собрание сочинений, т. 41, стр. 304—305) и отчет ЦК на VIII съезде РКП(б) (там же, т. 38, стр. 142).

Оригинал здесь: http://lunacharsky.newgod.su/lib/ss-tom-5/anatol-frans-1925

Анатоль Франс

Предисловие к Полному собранию сочинений

ГЛАВА ПЕРВАЯ Жизнь Анатоля, Франса

Анатоль Франс родился в 1844 году, умер в глубокой старости (в 1924 году). Жизнь его охватила чрезвычайно серьезный и многосложный период истории человечества, в частности Франции. Его время наложило на него неизгладимые черты. Можно проследить своеобразные напластования различных настроений на его первоначальный психологический рельеф. Если Франс останется теперь навеки одной из светлых и глубоко прогрессивных фигур в истории человеческой культуры, то этому он обязан тем. что первоначальное развитие получил в эпоху, когда французская буржуазия была еще крепка, когда ее радикальные круги все еще шли по восходящей линии, когда еще слышны были подлинные отголоски того великого подъема буржуазии, который она отпраздновала во Франции в конце XVIII и начале XIX века.

Правда, родители Франса принадлежали к другой формации. Говорят, что бабушка его была атеисткой и умела относиться к жизни с той трезвостью, которая характеризовала конец XVIII века. Но вряд ли эта бабушка могла иметь серьезное влияние на маленького Тибо. Отец Анатоля Франса был гвардеец, сам происходил из Вандеи, провинции глубоко реакционной, и до конца своих дней сохранил некоторый меланхолический пафос. Анатоль Франс уже стариком рассказывал о велеречивости своего отца, о его несколько смешной любви к трескучим фразам в стиле Шатобриана, но, как это часто бывает, напыщенная шатобриановщина отца скоро оттолкнула от его миросозерцания сына. Влияние матери в некоторых отношениях могло быть благотворным. Мать Анатоля Франса, бельгийка родом, судя по сведениям о ней, напоминала несколько знаменитую гётевскую мать. Говорят, она была такой же рассудительной хозяйкой и такой же чудесной веселой матерью, умевшей быть товарищем своим детям. Она была также вдохновенной, неисчерпаемой рассказчицей сказок и новелл. Вероятно, от нее унаследовал Анатоль Франс свой литературный вкус, свое уменье рассказывать, свой живой интерес к фабуле; но в то же время мать его была религиозна. Была, однако, одна стихия, которая довольно рано толкнула Франса на путь, отличавшийся от направления его родителей. Это были книги в книжной лавке отца и разговоры, которые велись ее завсегдатаями. Книжная лавка навсегда осталась для Анатоля Франса каким-то клубом для самых тонких разговоров. Она очень часто вновь и вновь появляется в сочинениях Анатоля Франса и служит естественной декорацией для многих его глубочайших диалогов. Нам неизвестно, кто были те люди, которые собирались среди запыленных томов маленькой книжной торговли на набережной Вольтера, но туда, очевидно, приходили люди различных направлений, и Анатоль Франс, навострив свои отроческие уши, внимательно следил за ходом дискуссий, естественных в такое бурное время, к какому относится отрочество Франса. А затем — чтение. Книг вокруг было сколько угодно, книг, которые сначала манили своими картинками, потом своими интересными сказками, а чем дальше, тем больше — в самую глубину человеческой культуры, которую они многогранно и многоцветно отражали.

Среднее образование Анатоль Франс приобрел в лицее святого Станислава, о котором ничего особенного сказать нельзя. Общее направление лицея, конечно, было благонамеренным и добробуржуазным. Но и тут Анатоль Франс встретил своеобразную стихию, которой и отдался с глубокой любовью. Этой стихией был классицизм, изучение античности. Мы, русские, прошедшие классическую гимназию, с величайшим трудом представляем себе, чем являлся, а может быть, и теперь является латинский язык и вся вообще античность для французской молодежи. Мы с удивлением читали блестящую речь Жореса, в которой он с социалистической точки зрения доказывал, что переход от классического образования к реалистическому есть признание буржуазией полного отказа от высоких гуманитарных мыслей, от стремления выработать цельного человека и переход к прозаической подготовке мелкотравчатых специалистов 1. Между тем во всем этом есть доля истины. Французское преподавание древних языков и древней культуры никогда не приобретало того деревянного, дрессирующего характера, какой имело оно в России, в еще большей мере, чем в странах немецких, откуда были позаимствованы наши методы. У нас к древним языкам относились исключительно как к жестким рамкам, в которых можно стиснуть молодые души и приучить их к головному формализму и неуклонной дисциплине.

Франция же всегда считала себя цветущей ветвью латинского древа. Она гордилась тем, что является продолжательницей духа античности. Античная древность казалась просто первой и блестящей главой ее же национальной истории, да и действительно дух французского языка, дух всей культуры Франции неотъемлемо и неразрывно связан с греко-римским миром. Те колоссальные импульсы, которые Европа получила в свое время от этого мира в эпоху, когда развилась ее буржуазия, сделали возможным произрастание на почве обновленного общества тех же культурных растений, которыми украшены были Эллада и Рим. Возрождение неоднократно праздновалось буржуазией, и ту же роль, которую латино-греческая культура сыграла по отношению к эпохе Ренессанса, в собственном смысле слова, она вновь повторила в эпоху Великой революции во Франции и во всей блистательной деятельности Шиллера, Гёте, Гумбольдта и их современников и еще несколько раз во Франции, с парнасцами, к которым причислял себя и молодой Анатоль Франс, и даже с нынешним неоклассицизмом.

Недаром Маркс говорил, что надо быть слепым, чтобы не понимать всего значения античного наследия для будущего строительства пролетариата 2. Оно до сих пор еще огромно и в некоторых отношениях не превзойдено. Есть стороны жизни, в которых и нам придется возвращаться к античности, черпая в ней некоторые указания, и для нас отнюдь не пустой фразой является подтвержденное и Марксом 3 рассуждение о том, что Греция создала наиболее человечные отношения для своих верхов, правда, на почве рабского труда, и что то же самое повторится, правда, в углубленной, более высокой и, в особенности, более широкой форме, когда свободное человеческое общество разовьется над стальными рабами с паровой и электрической душой.

Конечно, надо предположить, что Анатоль Франс имел в себе какой-то зародыш свободомыслия, для того чтобы отнестись к античному миру именно как к источнику эстетической и этической свободы и гармонии. Но, во всяком случае, такое отношение Анатоля Франса к античности не подлежит никакому сомнению, и оно осталось жить в нем до конца его дней. Недаром в своих воспоминаниях он пишет: «Уткнувшись носом в словарь, на своей парте, закапанной чернилами, я созерцал божественные лица и руки слоновой кости, ниспадавшие вдоль белых туник, и я слышал, как голоса, более прекрасные, нежели прекраснейшая музыка, изливались в гармонических сетованиях» 4.

Пристрастие к античности, которая в то время выступала на первый план в литературе и искусстве, вообще приобрело этот характер свободолюбия по более или менее глубоким причинам. Лучшая часть буржуазной интеллигенции 50-х и 60-х годов далеко не примирилась со Второй империей, с ее наживой и развратом. Она хранила в себе еще отголоски великой революционной эпохи, тянувшейся от конца XVIII века до половины XIX. Правда, отголоски эти приобрели своеобразный характер; у первоклассных представителей господствовавшей культуры последовательно боролись друг с другом романтика и классицизм. Несомненным остается факт, что во Франции и то и другое течение имело и свое реакционное, и свое прогрессивное крыло. Разбитая и вытесненная из жизни аристократия искала утешения в мистике, жаждала восстановления старого порядка с сильнейшим привкусом классицизма — отсюда романтика шатобриановского типа. Молодая бюрократия, якобински настроенная, часто малокультурная, разбивалась, как прибой, об окрепшие скалы нового буржуазного порядка, кипела и пенилась в водоворотах, лишенная возможности поступательного движения, и отсюда выросла романтика буржуазная, зачастую гремящая революционными фразами, неуживчивая по отношению к буржуазии, ненавидевшая создавшийся строй и иногда в самых курьезных и нелепых формах выражавшая свой протест. Очень характерно, что такой великан, как Гюго, в этом отношении перешел в течение своей жизни от крайней правой романтики к крайней левой. Но влияние романтики Гюго на Анатоля Франса было незначительным. Гораздо больше повлияли на него классические тенденции его молодости. Они, однако, были глубоко родственны романтике. Если велась серьезная борьба между первыми и вторыми, если классики доказали особую ценность именно античных культурных начал, если вместе с тем они искали строгости, точности, меры, вкуса в своих произведениях, то внутреннее содержание здесь играло теми же социально-политическими отсветами, и здесь мы встречаем у некоторых защитников классицизма настоящий застывший академизм, стремление создать искусство, которое, как стройная колоннада, украшало фронтон внутренне пустеющей буржуазной культуры и самой своей холодностью и далекостью от жизненного лагеря примиряло свой эстетизм с безобразием царства биржи. И здесь вместе с тем находим мы людей, для которых противоречие между высокоэстетическим и морально чистым античным миром, как он рисовался пламенно влюбленным в него людям, с одной стороны, и современностью — с другой, являлось таким же источником трагедии, как это было, например, для типичного представителя и в некоторой степени родоначальника скорбного классицизма — немецкого поэта Гёльдерлина. Той формой классицизма, которая в эпоху молодости Анатоля Франса приобрела господство или, по крайней мере, очень большое значение во французской литературе, было парнасское движение. Более мелкие парнасцы увлекались, главным образом, возможностью бежать от неприятной действительности в область ювелирного или архитектурного классического и подражающего классицизму искусства. Но именно постольку, поскольку в эти ювелирные изделия вкладывалась душа, огорченная существующим, ненавидящая окружающее, постольку за эти драгоценности хватались как за искупление, как за выход, как за утешение, именно постольку даже у второстепенных парнасцев трогательной кажется изумительная чеканка, какое-то священное отношение к форме. Самый культ формы является, в сущности говоря, отражением ненависти к действительности. Стоит только вспомнить, что это явление характеризовало не только крупнейших из второстепенных парнасцев, как Жозе-Мария де Эредиа, но и такого великана реализма, как Флобер, заключавшего в себе элементы и классицизма, и романтики, и неореализма, но прежде всего культивировавшего форму, как спасение от ужаса буржуазной обывательщины. Самые же передовые представители парнасцев, их вождь — Леконт де Лиль, вставляли в свои произведения глубочайшего содержания просто смешные разговоры о служении классически-чистой форме, смешные для всякого, кто прочтет Варварские и Античные поэмы Леконта де Лиля. Леконт де Лиль прежде всего скорбник, человек с разбитой душой, человек, который влачит подстреленные крылья орла. Читая его, вы чувствуете, как мил этому человеку героизм, как дороги ему люди крупные, люди с большими страстями, с цельной волей, если нужно, идущие на гибель, прямо смотря ей в глаза. Обращаясь к прошлому, он ищет там возможности подышать воздухом героического. Этот скорбный героизм, траурный героизм в честь погибающей человеческой гордости и независимости, эхом отдавался и у других, более легкомысленных, более веселых, более отдавшихся чистому мастерству парнасцев. Анатоль Франс рос из тех же корней, так же, как и его сверстники, он вынес из разговоров в книжной лавке отца, от появлявшихся там либералов, радикалов и революционеров, какую-то особую закваску, зародыш впоследствии так роскошно развившегося презрения и ненависти к буржуазной действительности. С другой стороны, будучи отпрыском того же самого времени, нося в своей психике результаты тех же самых причин, Анатоль Франс был еще подхвачен парнасским течением. И это оправдало первую структуру внутреннего склада Анатоля Франса. До алмазной прочности окрепло в нем ядро любви к красоте, гармонии, свободному счастью, к человечности и жизненной правде, уважение к героизму, к самоотверженности во имя настоящих, подлинных, живых идеалов и, с другой стороны, глубочайшее уважение к мастерству, к форме, к языку.

То и другое вытекало из общего настроения поэтов 50 — 60-х годов и из самого духа античности, внутреннее содержание которой но преимуществу представляет собою природный гуманизм, а внешне — необычайно чеканную, необычайно тщательную отделку формы, причем отделка эта никогда не переходит (за исключением декадентских писателей античности) во внешнюю орнаментировку, а представляет собою как раз необычайно изящное упрощение содержания, сведение его к максимально убедительной простоте. Можно сказать, таким образом, что в перекрещивающихся волнах и течениях до Анатоля Франса дошла та самая стихия благородного и передового гуманизма, которая питала Монтеня и Рабле, которая так бурно сказалась в эпоху революции, с ее Шенье и Давидами. Однако наивысший подъем буржуазии означал собою не только искренние симпатии к античности, но и своеобразное, очищающее претворение ее в стихию современную. Молодая буржуазия XVIII века была сильна еще своим материализмом и своим скептицизмом. Анатоль Франс в молодости не мог встретить очень серьезных религиозных течений. Религия не была сильной стороной наполеоновского режима. Конечно, буржуазия и ее правительство жили в мире с папой и его французскими священниками, но основное культурное русло буржуазной интеллигенции все еще не совпадало с какими бы то ми было заигрываниями по отношению к религии.

Конечно, расплодилось немало всяких идеалистов и эклектиков, романтика шатобриановского духа мутила умы, и комическим представителем ее вспоминался Анатолю Франсу его отец Ноэль Тибо, но определяющим гением наиболее отзывчивой передовой части французской буржуазии времен молодости Анатоля Франса был Ипполит Тэн. Мы все знаем цену этому человеку, который в конце концов политически приспособился ко двору Наполеона III и написал несколько многоученых и блестящих, но совершенно реакционных книг о Французской революции. Тэн как историк отражает собою как раз тенденцию устроившейся и разбогатевшей буржуазии — отказаться от политических революционных традиций, отгородиться от якобинства. Те же тенденции заметны ведь и у Огюста Конта, и у многих других, но отгородившийся от якобинства Тэн отнюдь не попал этим самым сразу в объятия реакции и церкви. Наоборот, в других отношениях в нем очень жива и жизнеспособна была мысль XVIII века. До сих пор еще психологические работы Тэна могут считаться неустаревшими. Его книга «Функции мозга» построена чисто материалистически 5, весьма близко подходит к великому, только в последнее время правильно оцениваемому труду Сеченова о рефлексах головного мозга. Тэн подает одну руку Кондильяку, а другую протягивает Павлову. Тэн в своей борьбе с душой, в своей борьбе за материалистическое представление о так называемой психической жизни является одной из крупнейших фигур, и в этом отношении его влияние было необычайно благотворным для Анатоля Франса. Другие естественники хранили традиции XVIII века, да и не могли не хранить их, потому что естествознание связано с техникой, а ее буржуазия берегла и развивала, но они старались обходить вопросы о материи и духе, так как сама буржуазия все более и более кисло относилась к чистому материализму, выводы из которого явным образом шли иной дорогой, чем пути буржуазии, и превращались в орудие против нее. Но Тэн взял в этом отношении быка за рога. Он прямо подошел к основному вопросу о душе, а следовательно — и о боге, и был до конца своей жизни последовательнейшим материалистом в этом отношении. Так как широкий ум Тэна много работал и над вопросами социальными, то если его реакционно-буржуазные тенденции и исказили его исторические труды, то коренной, хорошего тонуса материализм сказался зато в других его трудах — по истории литературы и теории искусства.

Мы, материалисты, идем, конечно, дальше, заходим глубже в анализ зависимости художественных произведений от среды. Мы легко отмечаем некоторые ошибки у Тэна, и тем не менее он должен быть причислен к классикам домарксистского социал-материалистического истолкования явлений литературы и искусства. И нельзя себе совершенно представить (как не представлял себе этого и Плеханов, засадивший меня за Тэна, как только я спросил его, каким путем идти к изучению истории искусства), нельзя себе представить молодого марксистского искусствоведа, который не перечел бы и не передумал бы сочинений Тэна. Между тем Тэн стал одним из богов Франса. Он зачитывался именно им, через него перешел он к дарвинизму, которым также сильно увлекался. Франс до конца своих дней сохранял живой интерес к точной науке и считал ее естественной союзницей как в борьбе за человеческое счастье, так и в борьбе со средневековыми предрассудками, постепенно воскрешавшимися буржуазией.

Другой великой стороной XVIII века был его скептицизм, то тонкое, разрушающее сомнение, которое сначала даже приобрело название вольтерьянства, сомнение, часто вооруженное едкой иронией. Усомниться. Доказать пустоту. Высмеять. Вот естественный путь скептицизма. Конечно, скептицизм может быть доведен до сомнения. Вместе с тем он может, так сказать, развратить ум, так что ум этот перестает видеть вокруг себя сколько-нибудь отвердевшие истины.

Мы, марксисты, тоже отвергаем вечные истины. Мы знаем, что истины изменяются вместе с ходом жизни, но мы знаем также, что истины завтрашнего дня, которые развертываются в дне сегодняшнем, суть очень прочной формации и великолепные инструменты в борьбе за развитие труда, а стало быть, и власти над природой. Но это точка зрения трудового человека, прежде всего пролетария, скептицизм же интеллигента весьма легко приобретает полусумасшедший характер сомнения во всем. И Мольер был прав в знаменитой сцене, где философа-скептика, сомневающегося в существовании мира, колотят здоровенной палкой, реальность которой он немедленно и весьма бесспорно ощущает 6. Анатоль Франс не дошел до чрезмерного и чудовищного скептицизма, но лучшие стороны его усвоил прекрасно, и усвоил их как во время своих физиологических занятий, так и в особенности у величайшего мастера скептицизма той эпохи, у Эрнеста Ренана.

Для нас Ренан полуничто. Для нас в этом бездушном атеисте сохранилось слишком много от семинариста. Для нас он подчас почти слащав со своими идеалами. Он, несомненно, думая, что разрушил, скажем, христианские легенды, нарочно создавал вместо них разновидные реалистические романы, чтобы не слишком напугать свою публику. Вместе с тем Ренан был барин от науки, барии с головы до ног, с долей значительного презрения к плохо пахнущей демократии. Этот аристократизм сказался также в его произведениях, придавая им характер какой-то отвлеченности, какой-то служащей себе самой игры ума. Все это так, все это несомненно, но если мы обернемся назад к эпохе Ренана, то мы увидим, что он продолжал великое дело Вольтера, и продолжал его неплохо. Многие стены, которые устояли еще перед иерихонскими трубами Вольтера, упали от удара тараном Ренана. Если германская критика христианских традиций была более глубокой и во многом более смелой, то зато она была более педантичной, менее удобоваримой. Из германских критиков религии наиболее популярным сделался Давид Штраус, но точка зрения Давида Штрауса по меньшей мере так же неудовлетворительна, как и точка зрения Ренана. А влияние, которое имела «Жизнь Христа» Ренана, было гораздо глубже и шире, чем влияние параллельной книги Штрауса 7. Даже Фейербах с его глубочайшей философской концепцией происхождения религии в конце концов проветрил головы только сотне лучших среди интеллигенции. Ренан же, несомненно, действовал на тысячи и десятки тысяч, забирался даже в народные глубины с популярным изданием своей «Жизни Христа». И если не давал при этом настоящего света, то, во всяком случае, разряжал тьму и недаром заслужил такую жгучую ненависть духовенства, которая всегда, вплоть до нынешних дней, проявляется попами к этому отступнику и расстриге.