На морском берегу

I.

По высокому и широкому трапу, вроде тех лестниц, что в старинных барских домах вели на антресоли, я поднялся из колыхавшейся лодки на палубу огромного морского парохода. Татарин потащил вслед за мной, кверху, чемоданы. Мои спутники, с которыми отчаливши от берега я попал в одну лодку: какой-то моряк, старуха с толстым носом и желтым петухом, обвернутым в тряпку, да тощая дева, видимо изнывающая за неимением мужа — поднялась вслед за мною. Я прошел на корму, выбрал себе место в тени и расположился поудобнее.

Утро было чудное. Из-за крутых, фиолетовых с золотистой оторочкой облаков только что выплыло свежее, молодое солнце и залило море широким розливом огня. Вершины гор стояли совсем розовые, — да и все было розовое: и наш пароход, и дым, выбивавшийся плотными клубами из его труб, и городок, белевший на самом берегу у подножья гор, — маленький приморский городок. Сизо-зеленая поверхность воды еле будоражилась волнистою, слабою зыбью, задумчиво плескавшею в купеческие суда, сонно качавшиеся на якорях. В воздухе стояла та утренняя торжественная истома, которая всегда следует за страстной южной ночью, с ее душным ароматом, огромными зелеными звездами и фосфорическим блеском луны.

Я ехал один, и очень скучал одиночеством, особенно когда приезжал на место. Дорога переносилась гораздо легче: этому способствовало и постоянное разнообразие впечатлений, и удивительная сообщительность русского пассажира. Я по опыту знаю, что невозможно проехать сутки в вагоне и не познакомиться с кем-нибудь из спутников. У вас окажутся не только общие знакомые в Петербурге, Ташкенте или Чугуеве, но и сам пассажир придется вам всенепременно родственником, ужасно дальним, — через каких-то древних тетушек, которые давным-давно истлели по склепам. Отличительная черта этих родственников та, что они спят в дороге восемнадцать часов в сутки. Я это им вменяю в особенную заслугу, — и по этой причине их никогда нельзя встретить между Москвой и Петербургом, где всего езды-то пятнадцать часов, и где поэтому они еле успевают выспаться, забывая даже про существование буфетов. Пароход менее скучивает пассажира, и потому знакомства вяжутся не сразу. Мне, вдобавок, езды было всего каких-нибудь пять часов — и потому я питал надежду, что никаких родственных встреч не произойдет: как ни будь скучно, — такая встреча влечет за собою скуку еще жесточайшую… Но вскоре я принужден был разувериться в ожидании.

Я слонялся бесцельно по палубе, смотрел, как на паровых блоках подымали грузные бочки и складывали куда-то глубоко вниз, как машинисты вытирали масляными тряпками стальные поршни и цилиндры, как старуха укладывала петуха, пугливо дергавшего головой, в круглую корзинку. Изнывающая дева скромно поместилась во втором классе, сняла с своих бесцветных волос шляпу с целым кустом сирени, и вынув из маленького дорожного сака какую-то провизию, не без удовольствия жевала. К трапу то и дело подплывали лодки с пассажирами и багажом. Птицы шумно летали вокруг, садились на мачты. Матросы шныряли туда и сюда по борту; воздух наливался все сильнее теплом и жаром.

— Купи бирюза, настояща черноморца, — предлагал армянин, раскладывая целую коллекцию мелких и крупных камней, своими черными, закорузлыми пальцами. — Свезешь в Москва, барышне подаришь.

Я перешел на носовую часть, — оттуда городок был виднее. От него к нам словно мухи ползли-чернели по волнам катера, лодки с пассажирами и грузом. А сам он казался отсюда хоть и живописным, но таким маленьким, жалким: словно эти детские домики кто-то просыпал мимоходом, а они так и прилипли к тем местам, куда их бросило. Все они были какие-то беленькие, кубические; только порой кой-где выпрыгивал минаретик и нарушал своей тонкой иглой монотонность построек. Я люблю эти полурусские, полувосточные городки издали. Но за то избави Бог жить в них, где-нибудь на татарских задворках, среди вони и грязи уже совсем восточной, которая в десять раз хуже нашей, великороссийской…

Рядом со мной стоял плотный, плешивый мужчина с рыжей бородкой, и рассеянно-устало поглядывал вокруг. Я чувствовал, что разговор неизбежен, что он вот-вот заговорит, — и не ошибся…

— Изволите любоваться? — начал он. — Приятная местность.

Я должен был согласиться, что приятная.

— Любопытные места, — продолжал он. — Вот тут пойдет левее Алупка, Орианда, Мисхор. Изволили насладиться ими? Далеко небезынтересно. Я вот третий год сюда езжу, и каждый раз наслаждаюсь.

— Издалека ездите? — спросил я, чтобы что-нибудь спросить.

— Издалека. Можно сказать, из Сибири, — из Екатеринбурга. Жену вожу на излечение. Теперь привез ее, еду обратно. Очень спокойно. Пароходы уместительные, комфортабельные… Впрочем на сей раз едем мы с маленькою неприятностью.

— То есть как?

— Вчера всех нас чуть не перестреляли тут… Изволите удивляться? Да, оно точно удивительно. С нами, изволите видеть, князек один едет, по фамилии Тузлуков. Так он к вечеру напивается, и по палубе с пистолетом бегает в растерзанном виде…

— Вы шутите?

— Ни Боже мой.

— Что же с ним делают?

— Ничего не делают. Да и сделать невозможно. Лицо официальное: едет куда-то по казенной надобности, и даже кое-кому племянником приходится. Впрочем, что он по казенной надобности едет, — это вздор, а вот что он племянник, это точно…

— Да ведь он убьет кого-нибудь?

— Пистолет от него отобрали. И странный человек. Утром такой тихий, скромный. Сидит в уголку, и все извиняется. К вечеру напьется, и сейчас дебош. Образованный человек, на многих языках говорит. А вот, подите, какая болезнь…

— Так ведь можно бы распорядиться, чтоб ему вина не давали из буфета.

— Да где же тут, не усмотришь! Сунул лакею целковый — ну и тащит ему бутылку… Он так-то очень приличен. Говорит, что ему стыдно смотреть на людей по утрам… а к вечеру опять и готов-с. Уж это натура такая, — ведь это вся фамилия Тузлуковых на один образец. Что этот самый князек в Москве выделывал — и-и, Господи! Уж и секли-то его, по просьбе матери, — ничего не помогает… Теперь, говорит: «еду по казенной надобности». Да кто же его пошлет: ведь он путаник известный… Хотели протокол вчера составлять — да решили, что не стоит, — потому сегодня окончательно пароход на место придет.

— Где ж он теперь?

— Ходит, пассажиров благодарит.

— За что?

— За то, что протокола не составили.

— А те что?

— Да что, — ничего. Все-таки князь, человек благородный. Хотите посмотреть его?

— Бог с ним, не интересно!

— Да вот он идет.

Он показал на подходящую фигуру, — ни дать ни взять коми́ из парфюмерного магазина, в шотландской шапочке и светленьком костюме из чичунча. Он был бледен, лицо опухши, глаза красные. Увидев моего собеседника, он подошел к нему и протянул руку.

— Извините, — скромно проговорил он, приподнимая шапочку. — Вчера опять это случилось… Мне так совестно, так совестно… Просто я не знаю, что это со мною…

— И-и, ваше сиятельство, с кем это не бывает! — утешил тот его.

— Ну, нет, — процедил князь сквозь зубы, — нет, вы этого не говорите, — это не с каждым случается… Просто позор… На пароходе, с револьвером, и притом почти безо всего… Ведь вот оказывается, что я одну даму свиньей назвал… Что же это такое! Я теперь перед всеми готов извиняться, перед всеми… Извините, ради Бога, — обратился он ко мне, — может быть я вчера и вас как-нибудь неумышленно…

Я объяснил ему, что только что прибыл на пароход. Он видимо смешался, — ему было досадно познакомить еще нового человека с своими деяниями…

— Нет, нет, решено: больше не буду пить, — бормотал он отходя, — это яд, положительный яд!..

II.

Пароход снялся с якоря и бесшумно двинулся вдоль берега, разбрасывая по сторонам и далеко оставляя за собою длинные ленты кружевной пены. Пассажиры стали стягиваться в кружки. Армянин опять заходил с бирюзой. Кое-где раскрылись карточные столы.

— У меня был вот такой же дядя, — не отставал от меня мой собеседник, — так он, как напьется, — сейчас в церковь. Свечу поставит — и на колени, плачет, разливается: сколь, говорит, много во мне чревонеистовства!.. Ну, совсем с цепи сорвавшийся. А между тем медаль получил.

— За что?

— Сыроварни у него первые в крае, — теперь-то они ко мне перешли, а до позапрошлого года его были… Жену с малолетними детьми на чердаке держал, чтобы дом не подожгли, а приказчиков в намордниках водил, чтобы не разговаривали.

Я развернул книгу и сделал вид, что интересуюсь чтением. Бородач завздыхал, полез в карман, вытащил золоченую табакерку, с которой по углам слезла позолота, и красный фуляр, насквозь пропахший табаком, — весь сморщился, сощурился, и не без наслаждения потянул порошок себе в нос…

— И чего он акробатом одевается, — не унимался он, смотря издали на князька. — Мамаша благотворительностью занимается, а сын на черноморских пароходах целковые спускает в карты…

Я молчал с упорством и смотрел в книгу. Он попыхтел еще немножко, и отошел.

Пароход уже совершенно разошелся и несся на всех парах. Мимо, как в движущейся панораме, шли крутые берега, залитые садами и парками; сквозь листву сквозили дворцы и дачи. С безоблачного неба солнце жгло и палило. Дельфины в неистовой пляске мчались за нами, высоко выпрыгивая из воды, — словно Нептун в честь нас задавал праздник, и велел им вертеться вокруг судна хороводом. Было еще сравнительно рано, а уже дышать было нечем, так накалялся воздух. Я стал рассчитывать, сколько времени осталось до завтрака, а с завтрака до прибытия парохода на рейд. Спать было неудобно, читать не хотелось, говорить тем более.

Неподалеку, рядом с сыроваром, поместился какой-то седенький, с подслеповатыми глазками, господин и с чувством рассказывал о том, что слышал еще от своего деда.

— Безбожие, милостивый государь, ни к чему не поведет, — говорил он, опираясь подбородком на палку, — и прочно укорениться в человеке не может. Уж на что, например, был безбожник Вольтер?.. А между тем и с ним какое чудесное обращение было! Случай достопримечательный, который в жизнеописаниях его не поминается. Передавал мне это очевидец, дед мой, как я уже вам докладывал.

— Жду с интересом, — подбодрял рассказчика сыровар.

— Надо вам сказать, милостивый государь, и вам, конечно, это не безызвестно, что императрица Екатерина Великая состояла с французским безбожником Вольтером в переписке, и настолько им заинтересовалась, что пожелала его видеть. Пригласила она его на лето в Петербург. Он приехал и поселился на отведенной для него даче, близ Чесменской богадельни, если изволите знать. Занимался он своими книгами, изумляя императрицу безбожием и ученостью. Спорил с ним митрополит, архиереи, но убедить не могли: затвердил одно: нет Бога, и души нет, а есть разум. Только хорошо-с. Прогуливается он однажды в поле. Видит, мужик землю пашет и крестится. Подходит он к нему и спрашивает: что это, говорит, ты рукой делаешь? Мужичок отвечает: крестное, говорит, знамение совершаю, молю Творца моего об урожае. — Да ведь Бога-то нет, — говорит Вольтер. — Как нет! а урожай откуда? — Урожай из земли. — Да ведь и неурожай из земли? — Верно, — говорит Вольтер, — а больше от погоды. — Да погода-то откуда? — А погода сама по себе. — Тут мужик не выдержал — засмеялся. — Ну, говорит, и пущай. А вот я как перекрещусь, так у меня урожай и будет… Вольтер задумался. Пошел дорогой, думает. Спать лег — думает… Что же бы вы полагали, милостивый государь: так ведь на него этот случай повлиял, что он все свое безбожие оставил и в Бога уверовал!.. В монахи постричься хотел — вот до чего…

Сыровар с изумлением покачал головою, а рассказчик принялся за новое повествование, очевидно столь же интересное. Я опять стал блуждать по пароходу, прислушиваясь к звону посуды, раздававшемуся из столовой. За одним из карточных столов князек играл в пикет с каким-то бородатым господином, сомнительного происхождения, который все возмущался, что он «разносит». Князьку, очевидно, везло. Когда я подошел к нему — у него на руках было семь пик и пять фигур.

— Ну вот и извольте сносить, — обратился он ко мне, как к знакомому, — не угодно ли…

Играл князек плохо, и несмотря на масти, чуть не каждый раз отдавал лезу противнику. Противник играл очень тонко, с большим расчетом, и был совсем князьку не под пару. Он как-то ухитрялся каждый раз брать короля, изредка только приговаривая:

— Однакожь это, с позволения сказать, — собачье счастье.

К кому относилось это «собачье счастье» — к нему, или к князю — этого я не мог определить.

Когда сигнальный колокол прозвонил к завтраку, и пассажиры, шаркая ногами, двинулись в залу, по какой-то необъяснимой случайности я очутился за столом рядом с князем. Он отодвинул бутылку сотерна от себя подальше, и спросил себе содовой воды.

— Чем кончилась ваша партия? — полюбопытствовал я.

— Представьте, проиграл три с полтиной, — удивлялся он. — Карта валила ужасно, а между тем кончилось проигрышем.

III.

В третьем часу, в самый жар, пароход подошел к давно желанному рейду. Он сбавил ход, и стал осторожно пробираться между судов. Вместо дельфинов, вокруг него запрыгали по воде дюжие парни, пловцы-аматеры, которые жалобно глядя своим мокрым лицом на пассажиров, просили: «Барин, бросьте монету, я ртом поймаю…» С борта летели дождем гривенники и пятиалтынные, парни ныряли в густую, сизую воду и снова выскакивали на поверхность, отплевываясь, фыркая, показывая монету и тотчас пряча ее за щеку. Дамы не без интереса смотрели на их атлетическое сложение, а сыровар почему-то утверждал, что это несомненно ярославцы, — что это плут-народ, и кроме их никто такого средства наживы не выдумает.

На пристани маленький, коренастый татарин подхватил мой чемодан и плед, и рысью кинулся через площадь к гостинице, пыхтя, и всеми силами желая показать, что чемодан ужасно тяжел, и что поэтому ему надо дать на водку как можно больше. При входе в отель с ним случилось несчастье: он пнул углом чемодана в стеклянную дверь и разбил окно. К сожалению, свободных номеров здесь не оказалось, нам пришлось искать пристанища в другом месте, и слышать сзади себя всякие хорошие пожелания швейцара, вознегодовавшего на разбитие стекла. Носильщик молчал упорно, только хрюкал, и бежал боком, каким-то галопом, весь обливаясь потом и задыхаясь. Я еле поспевал за ним, а он все оглядывался и шептал:

— Недалеко, мусье, недалеко.

В новой гостинице посчастливилось более. Какой-то линючий лакей повел меня во второй этаж и показал огромную комнату с двумя кроватями, из которых одна была широчайшая, двуспальная. На мой протест, что такого семейного нумера мне не нужно, он, позвякивая ключами, ответил:

— Все занято, больше нигде не найдете, — и потом прибавил, — да может вы не одни будете?

— А с кем же?

— Может проезжие есть знакомые?

Я велел внести свои вещи и подать воды для умыванья. Через отворенную дверь мелькнула фигура князя, очевидно тоже остановившегося где-нибудь по соседству. Под окнами рос какой-то терновник, или чертополох, в воздухе пахло из кухни пролитым на плиту маслом. Немного подальше, за окном, ругались извозчики; еще дальше — шло голубое поле залива, и жалобно белели сожженные жгучим солнцем скалы.

Словом, вид был не из важных, не из тех, про которые говорят итальянцы: «ты его видел, и теперь можешь умереть». Умереть тут можно было разве со скуки.

Переодевшись, я отправился по своим делам, и первым делом на почту — нет ли писем poste-restante. Над городом носилась, всеконечно, белая пыль, садилась на платье, забиралась в рот, в нос и в уши. На прилавках по улицам продавали великолепные яблоки, виноград, груши, тоже обсыпанные, как сахаром, пылью. Поднявшись в гору, я дошел по тощему бульвару до клуба, — какого-то неуклюжего барака, разыскал там капитана, которого мне надо было видеть, съел какой-то невозможный обед с «антрекотом» — и в конце концов воротился домой поздно вечером, когда уже солнце, покраснев тихонько, закатывалось в туманную дымку далекой смутной полосы горизонта.

К величайшему изумлению, я нашел свою комнату отворенной; на двуспальной постели, под простыней потягивалась какая-то фигура, у стены помещался огромный чемодан и симметрично расставленные ботинки. У умывального столика возился тот же линючий лакей.

— Что это такое? — крикнул я…

— Это тоже-с проезжий, — не смущаясь ответил он. — Ведь вы говорили, что вам комната велика, и постель лишняя. Так вот они и заняли.

Проезжий сдернул с головы простыню и приподнялся.

— Извините пожалуйста, — заговорил он нежно, и по голосу я тотчас признал в нем того господина, что играл в пикет с князем. — Я не хотел занимать эту комнату, но во всем городе ни одного ж номера, а этот (он ткнул пальцем на лакея) говорит, что вы были не прочь занять с кем-нибудь комнату. Я и расположился.

Мне, конечно, оставалось только развести руками. Я вообще терпеть не могу спать с кем бы то ни было, а уж тем более с незнакомым, который просто-напросто может обокрасть. Но ведь не гнать же мне его было ночью с кровати…

— А я ж ужасть как устал, — продолжал он… с легким польско-жидовским акцентом, — потому не дожидаясь вас, с позволения сказать, разделся. Вы извините, пожалуйста, такой случай, можно сказать экстраординарный.

Я решил непременно завтра же утром отделаться от подобного соседства, и начал раздеваться.

— Вы мне позвольте рекомендоваться, — говорил он. — Гродненский помещик Шнейдер, Болеслав Яковлевич. Путешествую для развлечения. А с кем имею удовольствие?

Я назвал себя. — Очень приятно. Я имел удовольствие видеть вас на пароходе… Вы завтра на смотр едете?

— На какой смотр?

— Государь смотр здесь завтра делает, — мы с князем решили ехать. Маневры будут. Очень интересно. Поедемте, веселее втроем.

— Ну, уж не знаю.

— Я разбужу вас завтра пораньше, может и поедете…

Такая нахальная любезность меня ужасно взбесила, и я тут же положил, что никуда не поеду.

— Государь всего на несколько часов приедет из Ливадии — мы услышим выстрелы, когда пароход войдет в гавань. Да и лакею я приказал разбудить меня… Вы на ночь не купались?

— Нет.

— Напрасно… Это освежает, делает тело каким-то гуттаперчевым… Pardon, — вам, кажется, спать хочется, а я болтаю, мешаю вам. Покойной ночи…

Он повернулся на бок и тотчас же захрапел, как-то особенно высвистывая носом.

IV.

Утром, сквозь полусон, я почувствовал, что меня трясут за плечо.

— Вставайте, вставайте, — кричал над ухом голос, — яхта вошла в гавань.

У окна, завернувшись в простыню, стоял князь, прибежавший из своего номера, а рядом с ним, в таком же костюме, гродненский помещик.

Мне ужасно захотелось их выгнать: так-таки взять за шиворот, вытолкнуть за дверь, повернуть ключ в замке, и снова натянуть на себя одеяло. Но разве это возможно: в нашем, девятнадцатом веке! Оставалось скрипеть зубами и ругаться про себя.

По заливу с музыкой и выстрелами катились две яхты, на одной развевался желтый штандарт.

— Извозчика скорей, — кипятился Шнейдер, мечась из угла в угол, держа в одной руке стакан, в другой туфлю. Он посылал поминутно куда-то лакея, кричал, что мы опоздаем, сам принес мне вычищенные сапоги, полоскал рот, разливал чай… Он меня буквально одел, даже шляпу надел на голову, раза четыре сбегал за князем, стащил нас с лестницы и усадил в коляску.

Очевидно, он принадлежал к числу тех людей, которые раз прилипнув, уже не отлипают, и отделаться от которых невозможно трудно. С князем, конечно, пришлось познакомиться короче, ибо помещик, поместившись на передней скамейке коляски, стал уверять, что мы люди прекрасные, что я ему понравился с первого раза. Он даже тянулся ко мне с целью поцеловаться, но я его убедил сделать это потом, не на улице…

— Приятно поместиться в одной комнате с образованным человеком — говорил он сладко щурясь на меня своими хитрыми глазками. — Я ужасно общество предпочитаю… А скука здесь, в этом проклятом городе, убийственная. Хорошо еще, что вот с князем вчера в картишки перебросились… Да такое несчастие опять мне валило.

— Однако же я шесть рублей проиграл, — заметил князь.

— Так вы ж небрежно играете, — возразил помещик… — Да что уж тут, — собачье счастье.

Скоро город остался позади, мы поехали по холмистой долине. Вдали правильными рядами чернели войска. Смотр уже начался, и полки, отбивая мерно шаг, с криком «ура!» с развернутыми знаменами шли мимо свиты. Мы вышли из экипажа и вмешались в разношерстную толпу, кольцом оцепившую войско…

— Хорошо сидит, — похвалил князек полковника, танцевавшего на горячей гнедой лошади перед публикой. — Эх, бывало, я как в полку гарцевал, и на каких конях!

— Разве вы были военным? — поинтересовался я.

— Да, я в кавалерии… Принужден был выйти, — ведь вы знаете мой характер… то есть слышали, — наивно сознавался он. — Побил «домашним образом» одного из начальствующих — ну и попросили оставить полк.

Он даже вздохнул.

— Многим мне пришлось поплатиться за эту страсть, — продолжал он. — Вы не поверите, сколько мне все это стоило! Я думаю, армию обмундировать на эти деньги можно…

Он говорил это так просто, с таким сожалением, что я положительно недоумевал, как это такой скромный мальчик способен раздетый бегать по пароходу с револьвером и называть дам свиньями.

Шнейдер увидел в коляске знакомых: какую-то толстоносую барыню с неприличным лицом, и молоденькую девушку с золотистыми по плечам волосами, в широкой шляпе с целым букетом. Он подошел к ним, и тоже влез в коляску, чтоб было виднее…

— Я ведь уж раз разжалован был, — говорил мне князек чуть не со слезами в голосе. — Мать огорчается, — а что же мне делать? Я всегда был таким… В гимназии в первом классе четыре года сидел, просто беда. Военные науки как-то легче дались, я даже служил порядочно, — а теперь приходится без толку небо коптить…

— А вы не служили по статской?

— Конечно служил. Чиновником особых поручений был при губернаторе. Да тот к жене меня ревновал, и в отставку заставил выйти…

Он мне, все с той же наивностью, начал рассказывать подробности того, как ревновал свою жену губернатор (ревновать-то он имел полное право), хотел даже его отдать под суд (все из-за жены), что его спасло только родство да связи…

— Коли правду говорить, — я давно бы жил где-нибудь на Чукотском носу, — говорил он, — хотя в сущности преднамеренно и мухи не обидел. И бумаги-то я важные терял, и купца одного чуть не убил, и неприятности из-за барынь имел. Вот мне двадцать пять лет, а меня решительно ничто не интересует. Вот теперь приехал на парад посмотреть, так чем-то старым сердце заиграло, службу полковую вспомнил, — а то что…

Он вдруг осклабился.

— Знаете, меня в кружки социалистические приглашали, агитатором хотели сделать, — засмеялся он.

— Ну и что же вы?

— Три месяца их компанию поил. Это в Москве было, на Никитской. На балы их ходил, с мадамами ихними познакомился. Одной все папиросы покупал, — она по тысячи штук в неделю выкуривала. Но оказался непригоден. Так и решили. Держали только меня из-за того, что денег у меня всегда очень много бывает. А потом побил я их вожака, — он там мастерскую какую-то содержал, — ну и разошелся. Они меня стилистом все называли…

Между тем, на равнине захлопали пушки. Им в ответ, внизу в лощине, заговорила ружейная перестрелка. Полки быстро двинулись мимо нас, спускаясь куда-то за кусты вниз. Экипажи тоже тронулись, народ хлынул в рассыпную, и вскоре мы остались вдвоем, все с теми же разговорами о Москве и социалистах. Мимо скакали какие-то верховые; на холмах вспыхивали выстрелы, перекатный гром канонады так и стоял в воздухе…

— Ведь вы знаете, — я женат, — говорил мой спутник.

— Вы? На ком?

— На горничной. На простой горничной.

— Зачем же это вы?

— Назло матери. Потом валялся в ногах у нее. Целую ночь у ее постели стоял на коленях. Простила.

— Где же теперь ваша жена?

— Чёрт ее знает, я даже не справляюсь. За границу уехала с моим товарищем… Однако мы кажется с вами с дороги сбились.

Что мы были не на месте, это я давно видел. Вокруг нас то и дело проносились ординарцы, и поглядывали на нас очень недружелюбно. Мы попали в самую кипень маневров.

— Вот с этого пригорка должно быть видно шоссе, — сообразил князек, — и разбежавшись полез на крутой скат холма. Но в этот момент совершились что-то непонятное. Пред ним словно из-под земли вырос усатый фейерверкер, что-то крикнул, замахал руками, потом взял его за шиворот и хватил прямо лицом о землю. В тот же момент над ним вспрыгнул белый клуб дыма, и оглушительный пушечный выстрел грохнул так, что адъютант, полукругом подскакивавший к нам, так и пригнулся…

Мы попали на батарею…

V.

Несмотря на то, что князек принадлежал к числу отставных жрецов Марса, падение и выстрел его оглушили порядком, и он долго не мог оправиться, когда мы зашагали с ним обратно, по направлению к городу. Нас обогнал, уже у самого въезда, Шнейдер, — он ехал в коляске с дамами, сидя бочком на узенькой передней скамейке, и посылая нам воздушные поцелуи ручкой.

Когда мы пришли в гостиницу, он был уже там, и ждал нас.

— С вами всенепременно желает познакомиться семейство Роговых, — заговорил он, с восторгом пожимая наши руки.

— Каких Роговых? — изумились мы.

— А этой же дамы, с которой я ехал; — видали какова дочка? На щечках ямки, глаза, с позволения сказать, как молния. То́ есть мое старинное знакомство, — им очень скучно, и они меня покорнейше просили, чтобы я попросил вас поскучать с ними вместе. Я сказал, что привезу вас сегодня вечером…

— Напрасно, я не поеду, — возразил я.

— Зачем?

— Да затем, что я завтра чем свет еду в Бахчисарай, и потому ложусь в девять часов спать.

— Оставьте, потом съездите!

— Нет, — уж я так рассчитал, что завтра надо ехать…

— От-то, какой! Ну, вот князь поедет.

— Да, дочка-то хорошенькая? — прищурился тот.

— Венера таврическая, — засмеялся в ответ Шнейдер, очевидно очень довольный своей остротой. — Образованная девица, на четырех языках разумеет… да нет же, — на шести языках: по-итальянски, по-польски, по-английски.

И он начал, загибая пальцы, пересчитывать достоинства девицы.

— Вы куда? — внезапно обратился он ко мне, увидев, что я направляюсь к двери.

— Купаться.

— А! Так и мы ж идем! Князь, берите простынку, покувыркаемся в воде!

Я не оглядываясь пошел, чуть не побежал от них. У купальни они меня догнали.

— Тут надо быть осторожнее, — таинственно говорил нам Шнейдер, — деньги того и гляди вытащат, пока в воде сидишь. Вы лучше оставьте бумажники в кассе. Дайте я отдам кассиру.

Но я ему не дал. Он взял бумажник от князя и отнес в кассу. — Экая роскошь, экая прелесть! — фыркал он, погружаясь по маковку в соленую, густую воду. — А-ах, как хорошо после трудов праведных! А-ах!

Я с нетерпением ожидал часа, когда, наконец, они уедут. Гродненский помещик ходил за мной весь день по пятам. А за ним как тень маячился князек. Признаюсь, я был готов сбежать не только в Бахчисарай, но даже назад, в золотушный Петербург.

Наконец они уехали, Шнейдер еще раз звал меня, уверяя, что это очень образованное семейство, но я не поддался на его уверения. Он словно обиделся на меня: вы, дескать, не доверяете моим рекомендациям. Но я ему предоставил полное право обижаться, как ему только будет угодно.

Мне он ужасно не нравился, и главнейшим образом тем, что едва ли он был гродненский помещик, да еще с двенадцатью тысячами дохода, как это он успел мне заявить через несколько минут после нашего знакомства. Он, правда, носил тонкое белье, отличные золотые часы, и даже алмазные запонки (это в дороге-то!), говорил, что у него много аристократических знакомств в Петербурге, где он принят, как свой, — и в тоже время мыл руки только утром, ел рыбу ножом, и кидал спички на пол. Меня особенно возмущало последнее. Это самый характерный признак, во-первых — нелюбви к порядку и чистоте в комнате, а во-вторых, — привычки к отсутствию под ногами ковра, на который уж конечно не бросишь тлеющейся спички. Он кашлял и плевал где попало, резал сыр толстейшими, так называемыми «поповскими» ломтями, спал чуть не три часа после обеда, — а главное, говорил, что он богат, и с хорошими связями. В комнате он ужасно насвинил, оставлял на комоде стаканы из-под лимонада, стряхал всюду сигарный пепел, разбросал по столам гребенки с поломанными зубцами.

Князек был несравненно сноснее. Пока он не пил, он был достаточно мил, умеренно разговорчив, и в конце концов сам отлично сознавал свои недостатки. Я понял, почему пассажиры не составляли протокола, и не высадили его где-нибудь в татарской деревушке: он был слишком хороший малый для этого. Он чувствовал, что жизнь у него давно выбилась из колеи и идет невыносимыми толчками. Он ничего не хотел, ни к чему не стремился, всеми силами желая только, чтобы его невольные скандалы не получали огласки. Особенно ему было обидно, когда какой-то московский листок напечатал историю о том, как он побил в каком-то загородном саду буфетчика за то, что подали тухлые анчоусы, и в буфете не оказалось рокфора. Дело, конечно, кончилось без всяких мировых судей, но газетный репортер, подвернувшийся свидетелем, которому князек позабыл заплатить, тотчас же напечатал подробное описание скандала в «Хронике» на первом месте, назвав его «возмутительным самоуправством». Князек едва не заболел с отчаяния, в тот же вечер напился, и побил в том же саду злосчастного репортера, за что и отсидел сколько то времени в заключении.

Я, во всяком случае, был в восторге от мысли, что завтра большую часть дня я проведу один, в осмотре Бахчисарая, — но увы! моим надеждам не суждено было сбыться…

VI.

В три часа ночи явились мои сожители, оба навеселе, и объявили, что они тоже едут в Бахчисарай, и Роговы, — и мамаша, и дочка, — тоже. Князек был очень доволен знакомством, восхищался Стасей (так звали дочку), говорил, что приятно время провел, и все сожалел, что меня не было. Шнейдер все прикидывался обиженным, и ворчал про себя:

— Господи, поганые мы, что ли, какие, что и знакомства-то с нами нельзя водить? Вот съездите с нами, увидите, что это за превосходные люди.

И мне, действительно, пришлось поехать, пришлось увидеть, что это за превосходные люди.

Рано утром мы были на дебаркадере. Роговы были уже там. Мамаша вблизи имела совсем непозволительную физиономию: она носила пенсне, толстый нос грушей, маленькие, заплывшие жиром глазки, животные толстые губы, двойной подбородок, и на левой щеке бородавку с кустиком седых волос. Чесалась она пренахально, пробор сбоку, гребенка тоже на боку. Одета была какой-то распускней, без корсета, — руки в заштопанных митенках. Зато дочка была и вправду интересна. Продолговатое болезненное личико, сама стройная, гибкая, с волнами волос по плечам, — ну ни дать ни взять портрет молоденькой англичанки. Мамаша меня чуть не приняла в объятия.

— Вы нас избегаете, а мы насильно навязываемся к вам в знакомство. Августа Павловна Рогова, — она чуть не присела, и улыбаясь показала два ряда черных, гнилых зубов. — Моя дочь, Настя.

Настя протянула мне руку и пожала несколько крепко для девицы.

— Ужасно рада, что наше знакомство совершается при такой поэтической обстановке, — продолжала трещать мамаша. — Ужасно рада.

— То есть какая же поэтическая обстановка? — возразил я, оглядываясь на тюки и чемоданы, которыми был переполнен вокзал, и принюхиваясь к запаху кожи, дыма и масла, которым был насыщен воздух…

— А как же, — фонтан слез! — восторженно ответила она, даже слегка припрыгнув на пятках. — Фонтан воспетый Пушкиным.

Опасаясь, чтобы она не вздумала декламировать при кондукторах стихи, я предложил взять билеты. Она вынула грязную десятирублевку, и попросила — несколько в нос — взять для нее и для дочери два билета первого класса.