Письма к В. В. Розанову

Письма А. С. Суворина к В. В. Розанову

I

17 августа 93 г.

Милостивый Государь

Василий Васильевич,

Я прочитал Вашу статью «Свобода и вера». Тема очень интересная. Но, во — первых, она не газетная, во-вторых, она изложена не для газеты. О согласии или несогласии с Вами редакции, конечно, не может быть речи, ибо у Вас есть имя. Согласитесь, что читать такую статью на пространстве трех недель, а мы иначе не можем ее печатать, как по одному фельетону в неделю, — почти немыслимо. Всякая связь теряется, и интерес остается разве только для немногих. Вы указываете на статьи Самарина. Но они были ярко полемические, и вопрос, который они разбирали, был доступнее читателям. Я вообще против больших статей в газете, исключая беллетристики. Ни в одной газете мира не делают этого, хотя в них разбираются всякие вопросы. Газетная статья — фельетон, не больше. Если тема удоборазделима на самостоятельные части, тогда и большая статья может быть помещена, но не подобная Вашей, где все связано. Если у Вас найдется что-нибудь менее философское и более ясное и прямое для читателей, я с удовольствием бы принял на тех условиях, которые Вы назначили. Я говорю «ясное», ибо, признаюсь Вам, мне было трудно читать Вашу статью, и я даже не уверен, понимаю ли я ее так, как следует.

Искренно Вас уважающий

А. Суворин

II

12 авг. 98

Василий Васильевич!

В. П. Буренин дал мне прочесть два Ваших фельетона, которые он не напечатал, потому что «не понял их». Я их прочитал ií не понял тоже. Странный афористический язык, пересыпанный текстами из Библии и русских писателей; трудно одолевается. Мысль прячется, точно конфузится показаться на свет Божий, или не хочет явиться в понятной для всех форме. Не то проповедь с церковной кафедры, не то глубокая философия, требующая комментарий. Согласитесь, если Буренин и я — мы не понимаем, то и огромное большинство читателей — тоже не поймут. Я знаю, что Вы способны говорить прекрасные вещи, что иногда Вы ясно видите то, что до Вас никто не видел или не решался сказать, что видел. В Вашем фельетоне о Толстом чуется что-то хорошее, но только чуется. Он должен быть переведен на ясный и простой язык, чтобы его все уразумели. Нельзя на 800 строках говорить загадками, какие бы чудесные отгадки за ними ни скрывались. В деревне я прочел Ваш фельетон о Грибоедове. Там тоже только чуется что-то новое и деликатное, но не в такой мере оно не ясно, как в этих Ваших фельетонах. Делайте с ними что хотите, но в этой форме я не могу их поставить в газету.

Ваш А. Суворин

III

Многоуважаемый Василий Васильевич.

Я не могу напечатать эту статью («Номинализм в христианстве»). И статья A-та подверглась сокращениям и изменениям, а в Вашей я не могу этого сделать и не знаю даже, где сделать. Война — скверное дело вообще, но у нас в церкви и на каждом молебне поют: «…победы на супротивные даруя…», и в каждом манифесте о войне призывают Бога. Я думаю, Он тут ни при чем, как и в вопросах о браках. Я мог бы тут изложить ужасную ересь. Но воздерживаюсь. Что касается чистоты нравов до воинской повинности, то ее никогда не было. В Воронежской губернии, в селах, вдали от столбовых дорог, в начале 50-х годов, можно было купить всякую девственницу за три рубля. Все иностранцы свидетельствуют о разврате русских в XV, XVI, XVII и т. д. веках. Аббат Иоанн, астроном, ездивший в Сибирь в начале 2-й половины XVIII века (он послан был для наблюдения прохождения Венеры под Солнцем), описал русскую свадьбу и обряды и сообщает, что россиянки умеют подделывать девственниц превосходно. Все русские песни прославляют незаконную любовь. Однако все это не резон. Мы не можем касаться вопроса, который Вы разбираете, с такой точки зрения. Провозглашать военное ведомство «еретическим, противодействующим Божией тайне», — этого я не могу. Вообще церковных вопросов я очень не люблю. Тут или — все говорить, или — ничего.

Ваш А. Суворин 26 авг. 98

IV

Василий Васильевич,

Вы, пожалуйста, мне помогите. Вы именно угадали, что надо. Не можете ли Вы мне написать начало совсем связно, отбросив совсем мое. Ваши мысли правильнее. Статьи, конечно, поступок, но не вовсе поступок. Статьи подлежат критике, но не суду чести. Комитет {Никакого у меня воспоминания о самом деле. Это, очевидно, «Охранка», сочиненная под именем «Суда чести» Михайловским и Спасовичем, двумя господами, у которых самого обоняния «чести», «добра» и «благородства» не было, но в их ногтях и когтях было хорошее осязание «суда» и «судьбища», и особенно вот административного суда, с оттенком полицейской расправы. «Писатель — птица тщеславная», — полагали новые охранники, и «у писателя честь его есть все его богатство»: по «чести» — принимают, по «чести» читают, по «чести» подписываются на газету или журнал. И вот как «теплые люди» на Сибирском тракте «отрезают у купцов цибики с чаем», так и мы, думали эти охранники, будем отрезать у писателей их «честь», — и посмотрим, как они без «чести» -то будут пописывать, искать читателей, искать влияния и значения, издавать журналы и газеты. Из двух таких птиц, как Спасович и Михайловский, легко было сшить третью птицу — Судейкина. Не Дегаева, что слишком ясно и коротко, а вот — Судейкина, чиновника министерства внутренних дел, обдумывавшего «устранение» министра внутренних дел, гр. Д. А. Толстого, и — овладение всеми делами России на подготовленной почве испуга и робости, растерянности и недоумения. Это — и достаточно сложно, и достаточно дальновидно, и, наконец, достаточно талантливо для двух таких умов, как знаменитый юрист-писатель и знаменитый критик-публицист, «проходивший 40 лет в одном сюртуке», т. е. с дальновидностью за 40 лет предвидевший, что этого «сюртучка» не придется снять, он все будет самым удобным и самым «чиновным» на Руси, по крайней мере 40-50-80 лет.

Выводит в люди кто и пенсии дает?

Максим Петрович.

Михайловский, да и Спасович, и уселись в «Максим Петровича» журнализма. А бедный Суворин, честный и пылкий, впечатлительный и подвижный, должен был первым испытать, каково дерет новый коготок и каково клюет новый клюв. — В. Р.} ссылается на «охранение добрых нравов среди деятелей печати» (§ 1). Я их нарушил. Стало быть, я противодействую Союзу. Видите, какая штука. Составлял устав Спасович и очень хорошо знал, к чему эти параграфы. М. П. Соловьев все проглядел, что и понятно. На мне Комитет пробует свою силу. Я знаю, что он ее пробовал на других уже не раз, и — с успехом и без протеста. Я не могу ему не протестовать. Но надо, чтобы это было доказательно, хотя бы для этого надо было распространиться. Я не могу, совсем не могу. Вы знаете это. Анонимные пасквили меня не оставляют. Перед заутреней одно из таких произведений глубоко меня огорчило. Никогда я не встречал так Пасху. И я прошу Вас помочь мне. Только Вы и можете это сделать.

Ваш А. Суворин 18 апреля 99

Пожалуйста, марайте всюду, где покажется хоть малая неосторожность.

V

Василий Васильевич,

Я прочел Вашу передовую о Мертвой точке. Я думаю, что в этом виде она резка. Но тема была бы хороша для фельетона, — говоря вообще о скуке и развивая те исторические примеры, которые Вы приводите. В фельетоне не будет видно слишком яркого указания на правительство, а скорей на всю нашу жизнь, которая вообще скучна и не наполнена даже делом. Нигде так мало и так беспутно не работают, как у нас, и нигде так не умеют не работать и увлекаться своим ежедневным делом. В Германии тоже скучно, но жизнь идет. Оттуда бегут в Россию, во Францию, в Америку, а все-таки Германия богатеет и развивается. Там в газетах смертельная скука и все в них серьезно и не жалуются. В фельетоне много можно сказать, а в передовой трудно.

Ваш А. Суворин 25 июня 99

VI

29 авг. 99

С. Никольское

Какой Вы прекрасный фельетон написали, Василий Васильевич, о немцах и федосеевцах. И гуманно, и очень оригинально, ничего пошлого, изношенного, я бы сказал даже — никакой литературы, а просто глубокая человеческая речь. Но я не согласен ни с Толстым, ни с Вами относительно крестьянского схода. Он тоже бывает очень разумен, но редко без водки обходится, которая портит его. Крепко жму Вам руку.

Ваш А. Суворин

VII

14 сент. 99. Никольское

Крепко жму Вам руку за Ваше письмо, Василий Васильевич. Вы совершенно правильно оцениваете характер Лели, моего сына. Эта разница наших темпераментов ссорит нас до страшной боли. Чувствуя, что я давно «на покое», я, естественно, желал такого же преемника, как я, который вел бы газету «экспансивно с художественными эпизодами», как Вы хорошо выражаетесь. И этого я в нем не видел, и это меня злило, и мы ссорились. Я долго не мог понять, что мы разные личности, что нельзя требовать того, к чему человек неспособен. Но я в нем ценил прямо высокую честность и упорный труд, который он удваивал ненужно. Я никогда так не работал над чужим текстом, как он. И я думаю, что не надо обезличивать никого, не надо на всех мундир надевать. Против этого я восставал ужасно и думаю, что я прав. Надо больше давать свободы личному мнению и не навязывать своего взгляда. А у сына моего это есть и это недостаток в газетном деле. Газета не есть собрание истин, а собрание мнений. Меня упрекали в том, что я будто бы флюгер. Я совсем не флюгер. Но, будучи человеком, не получившим солидного и серьезного образования, принужденный постоянно учиться, постоянно читать и на лету схватывать знания, я давал свободу мнениям и заботился главным образом о литературной форме. В этом отношении я много работал над чужими статьями. Я любил говорить с сотрудниками по целым часам, но не столько об их статьях, сколько по поводу их. Часто мнения, которым я давал место, мне совсем не нравились, но мне нравилась форма, остроумие, живая струя. Ручей — не Волга, речка — не океан, но и в ручье и в речке есть поэзия, есть правда природы. Так и в человеческой душе. Лишь бы она была искренняя.

Я никогда не был самоуверенным человеком. Никогда не мечтал о состоянии и о своем будущем. Я только работал и увидал себя человеком состоятельным уже тогда, когда увидал свой закат, когда обрывались силы, когда внутреннее содержание и порывы уменьшились, — и я увидал это состояние, которое не дало мне и сотой доли того, что получал я в своей работе, в этой горячке дела.

Вы видели меня, как я был угнетен во время похода на меня прошлой весной. Я был иногда жалок самому себе. В первый раз в жизни я искал опоры в других и желал, чтобы меня поддержали. Я Вам давал читать мой ответ «Союзу писателей» и благодарен Вам за Ваши замечания и поддержку нравственную. Я могу теперь критически отнестись к самому себе и знаю, что было хорошо и что надо было сказать иначе. Будущее газеты продолжает меня беспокоить серьезно, и я оттягиваю время, чтобы приехать в Петербург и встретиться лицом к лицу со злобою, завистью и клеветничеством, которые в деревню ко мне не доходят. Кроме «Нового Времени», у меня здесь «Петербургская Газета», «Московские Ведомости» и «Русские Ведомости», которые я очень уважаю за их джентльменство. Была у меня «Россия», но она меня мучила своей наглостью, с какой она искала предлогов к нападкам на меня и газету, и я перестал ее получать. Это тоже уже слабость. Я стал щадить себя, свои нервы, и это уже плохо. Побеждает только тот, кто не щадит своих сил и смело бросается в битву. Очень желал бы, чтобы Вы были правы в том отношении, что теперь другое время и другой надо темперамент. Я с Бурениным. Он сохранил еще свои силы. Его последний фельетон мне нравится. Это говорит независимая литературная сила. Его характеристика Короленки очень правдива. О беллетристе Михайловском и подавно. Я не люблю его и как публициста и критика. Несмотря на свое философствование, он все-таки мелок и страшно многоречив. Многоречие только тогда хорошо, когда оно проникнуто горячностью, пылом, ядом страсти. У Михайловского этого мало. Знаете ли, что прошлой зимою критик Протопопов прислал мне прямо блестящую, полную яда, характеристику Михайловского. Он был справедливо возмущен лично против этого философа. Я не напечатал и отослал назад, говоря ему, что я боюсь, что он будет раскаиваться, и что лучше ему помириться со своим другом, — они были друзья. Михайловский же напечатает обо мне все и, судя по фельетону Буренина, печатает.

Вы говорите, что нынешнее время вялое, скучное. А мне думается, что начинается некоторое повторение 60-х годов. Те же экивоки и та же слепота. Болото, в котором поднимаются гады и пузырят воду. Мы дождемся чего — нибудь яркого. Я вижу здесь помещиков, среди которых есть просвещенные и умные люди. Один из последних сказал мне на днях: «Поверьте, что будет пугачевщина, — не такая, как была, но вроде той, что была». Отношения помещиков и крестьян — прямо боевые. Обе стороны стоят друг против друга с кулаками. Рабочие и фабриканты — то же самое. В литературе — то же самое. Пока пузыри, холостые выстрелы подземного газа, а потом и настоящие выстрелы. В провинции, в этой деревенской тиши, — виднее, чем в Петербурге. Как и чем живет народ — это ужас! Это рабы, ждущие Спартака. Мало-мальски состоятельный — не идет работать. У помещиков погибли тысячи десятин неубранного хлеба, благодаря дождям, т. е. бедствию, и — вражде. «Не пойдем убирать чужой хлеб, когда свой гибнет». В «Мал. Письме», о котором Вы упоминаете, я с умыслом упомянул о Смутном времени. Я его постоянно изучал и хорошо знаю. Сущность вещей одна и та же. История России в XVII веке есть история среднего сословия, которое одно выиграло во время Смуты. Но сильно ли оно теперь, есть ли в нем настоящие государственные люди, настоящие таланты, есть ли в нем та патриотическая искренность, которая спасла Россию в XVII веке? Ничего этого нет. Есть только один искренний элемент — евреи. К ним и обращают все взоры, и прежде всего правители и все среднее сословие, явно или тайно.

Если б мне было 45 лет, я бы теперь стал не проповедывать, а проклинать. И это всего удобнее было бы в деревне. Вот страдалица, о которой никто ничего знать не хочет. Журналистика мелет о страданиях актера, литератора, адвоката, биржевика, о всякой интеллигентной падали. О страданиях деревни никто не говорит. Маленькие заметки о том, что дожди погубили урожай. Большие статьи и фельетоны о банкротстве Мамонтова и других, о глупой пьесе, о петербургских интересах. А дожди принесут голод. Они отняли миллионы рублей у населения, которое молчит и перебивается, Ты, Господи, видишь — чем. И вечно эта деревня молчала, и все усилия трех веков нашей истории направлены к тому, чтоб она молчала. Ее били помещики, били откупщики, грабила администрация и била, — все били и угнетали, чтоб она молчала. Но она набирается сил, могу Вас уверить, в отдельных личностях. На днях моя дочь гуляла по шоссе (около усадьбы нашей идет шоссе тульско-киевское); встретилась с мужиком из соседней деревни и разговорилась. Что он говорил ей — я повторить не могу. Но ни один из наших литераторов, не исключая Толстого, этого не говорил и не скажет.

Однако я заболтался. Я сижу один. Вся моя семья уехала в Феодосию. В огромном доме тишина. Кругом дома, в деревне, в природе — тишина такая, которую никогда не услышишь в Петербурге. Вы понимаете, что тишину можно слушать и в ней есть что-то громкое, звучное. Точно Бог говорит, Сам Бог. Я думаю, Он говорит не бурей, не громом, а именно тишиною. Она дает свободу мысли, фантазии, она уязвляет и заставляет думать лучше, правдивее, чем в шуме столицы. Она воспитала Пушкина, Тургенева, Толстого.

Однако будет. Будьте здоровы. Пишите не в газету только, но и мне, если выберется время. Не думаю, что раньше октября я отсюда поднимусь. Разве что-нибудь особенное, от чего сохрани Бог.

Ваш А. Суворин

VIII

8 янв. 900

Василий Васильевич,

прочтите хорошенько корректуру своей статьи, уничтожьте скобки (), которые мешают читать, делают это чтение прыгающим, отвлекающим, негармоничным. Они все равно, например, как в игре на скрипке лопанье струны. Я Вас уверяю. Все статьи вообще испещрены этими скобками и знаками " ", которые столько же не нужны, как курсив. Это что-то неопрятное, заплаты на новом платье, румяна на свежем лице, губная помада на губах. Зачем это, Христа ради. Прочтите внимательно, и прочь эти румяна, этот песок на зубах. В Москве пелись песни, сказывались сказки. Это и была молодость, оставшаяся молодостью и во время Грозного, и во время Алексея Михайловича. Она и сохранила Русь. Средние века в Европе — преимущественно в городах, замках. У нас — деревня. В этом огромная разница. Повторяю еще раз: внимательно прочтите корректуру. Вам это нужно делать.

Ваш А. Суворин

IX

Здравствуйте, Василий Васильевич. Я прочел в прошлый раз Ибиса с удовольствием, но не догадался, что это Вы. О суде мне нравится идея, но середина статьи не нравится. Она прыгающая, рогатая, недоказательная, все повторяющаяся. Я сделал несколько замечаний на корректуре и кое-что вычеркнул в начале, как ненужное… Что Вы так насели на Катюшу, точно любовник. И разве нет разницы между Масловой и Коноваловой? По-моему, огромная. Это две разные женщины. Одна — раба и в бордели, другая — госпожа в проституции кафешантанов. Раба лучше госпожи, которая больше развращена. Поверьте, Толстой не взял бы ее героиней, эту Коновалову. Пусть не она соорудила заговор, но это равнодушие к убийству, этот шнурок из корсета для петли мужу — это возмутительно. За Масловой ничего подобного нет, и присяжные ее осудили. Коновалову я бы не оправдал, но снисхождение ей дал бы. Вы слишком увлекаетесь, говоря об убийцах и предписывая убивать только мясников, резателей и разбойников. Суд должен же иметь в виду факт или не должен? Почему «не убий» относится к «небесному»? Моисей убивал тысячи и тьмы и говорил «не убий». Тут что-то очень сложное. Государство не есть что-то неподвижное. Вы сами приводите слова Страхова. Без Петра и Екатерины, после страшной николаевской реакции, общество созрело и двинуло государство. Значит, оно растет и развивается, независимо от Петра и Екатерины. Теперь вместо Петра — литература, журналы, такой писатель, как Толстой, Достоевский, Гоголь, Пушкин. Пушкин очень большой человек, не во гнев Вам будь сказано. Я его перечитываю. Бездна ума, именно ума, не говоря уже о таланте. Восторгаются Сенкевичем — «Quo Vadis». А перечтите один набросок Пушкина к Египетским ночам, где действует Петроний, герой Сенкевича. У Пушкина ему посвящено несколько строк, а он ярче, чем у Сенкевича. Я даже думаю, что Сенкевич читал это. Вы правильно говорите о значении присяжных, но говорите это, — как для детей, в школе. Статья должна быть повыше школьного преподавания, и в ней должно быть место догадке читателя. Вы должны читать корректуру и исправлять ее, не особенно восторгаясь написанным сразу. Некоторые места я совсем не понял, например для чего Порция и Гамлет. Сравнение присяжных с армией положительно хорошо. Это у Вас самое лучшее. А вся середина скачущая, а потому и мысль только-только сверкает в потемках, но не дает ясности и спокойной убедительности. Убивать нельзя, по — моему. Я прочел, как убивают птичек для дамских шляпок, и возмущался. Убивать человека по меньшей мере так же непозволительно для украшения своей жизни, как это в деле Коноваловой. А потому нельзя ее ставить рядом с Масловой и Отелло. Слишком много чести для этой профессиональной кокотки, очень сознательно присутствовавшей при убийстве мужа. Несовершеннолетие — вздор. Женщина 16 лет — совершеннолетняя.

Ваш А. Суворин 6 июня 900 Чернь. Село Велие Никольское

X

Здравствуйте, Василий Васильевич. С приездом и обновлением. Надеюсь, кроме восхищения Италией, Вы укрепили свое здоровье. Я читал с удовольствием Ваши статьи, — не все, но большую часть. Я завидовал Вашей впечатлительности и вспоминал, как я в Милане, в день празднования юбилея Пия IX, рыдал от умиления во время службы в чудесном Миланском соборе. Мне очень понравились Ваши статьи о Пасхе и католической церкви. Так никто не говорил. Вздумал я Вам написать вот почему. Меня все смущают слишком радикальные статьи в «Новом Времени» о школе. Я классическим языкам не учился, но почему-то у меня есть уважение к классическому миру. Смарать всю классическую школу — надо ли это? Пробегите в № 46 «Гражданина» — «Дневник». Мещерский говорит именно об этой смарке и смеется над «Новым Временем» — т. е. над Ванновским, именно над «национальной школой». Мне кажется, что в «Новом Времени» этот вопрос ставится неясно. Все говорят о скверных сторонах классической школы, но если обнаружатся такие же скверные стороны национальной школы? Ведь это возможно при нашем колоссальном невежестве и нашей склонности к отрицанию. Нас хлебом не корми, но только отрицай. В этом наше утешение за климат, режим, бедность, отсталость. В том же «Дневнике» грубая статья о женщинах в университете. Я бы стал восставать против Высших женских курсов, совершенно бесцельных, где ничему не учатся, но не против допущения студенток. Господь с ними! Скорее теперь студентки Высших курсов сидят на коленях у студентов, чем стали бы они сидеть, когда были бы допущены в университет. Можно вместе танцовать, играть в игры, кататься на велосипедах и т. д. и нельзя вместе учиться. Это абсурд. Мне понравилось возражение Меньшикову, вероятно Ваше, относительно героев. Я в это время перечитывал «Войну и мир». Да, вот она — наша Илиада, вот наши «положительные герои». Лев Николаевич Толстой настоящего времени очень отошел от русского исконного характера, ударившись в ту сторону, в какую отошел Гоголь, с тем же христианским чувством, но не как православный, а как раскольник самого крайнего толка. Но Лев Николаевич времени «Войны и мира» и «Анны Карениной» настоящий гениальный русский человек, окрепший необыкновенно; это его апогей. Теперешние его сражения с Св. Синодом меня не привлекают и не занимают. Может быть, и это имеет значение, но Толстой «Войны и мира» куда выше. Это творец, а тот полемист и разрушитель, ставящий на место религии что-то несуразное. Вот Вы, говоря о героях, пропустили героев «Войны и мира». Здесь есть именно положительные герои, «создающие» русскую жизнь, и положительные героини.

Мне думается, с Мещерским надо бы поспорить, и серьезно. Писать, как он, юмористические заметки — очень нетрудно, но надо серьезно говорить о школе. У нас К. Толстой невероятную чепуху городил и договорился до того, что в школе надо допустить искреннюю проповедь всяческого патриотизма. Вот было бы хорошо. Печать, в самом деле, наговорила множество самой глупой чепухи о школе. И мне думается, что нам следовало бы выработать свой определенный взгляд и держаться его, — и, выходя из него, полемизировать. У нас совсем почти полемики нет. А она именно необходима. Мне думается, что вы ничего не читаете, кроме «Нового Времени», а другие сотрудники читают только свои статьи. Потому у нас Вы полемизируете с Меньшиковым, Proctor с К. Толстым. Я бы Вас попросил обратить внимание на статьи Мещерского и вообще на этот поворот в классической школе. Ведь она нужна. Бросаемся из одной крайности в другую и воображаем, что это дело. Все облегчаем науку. Можно опасаться, что мы облегчим ее до степени невозможной, когда мальчикам останется только в чехарду играть, а учителям играть в винт во время классов. Будьте здоровы. Мне трудно писать. Чувствую себя нехорошо, слишком старчески, и в голове мало просвету. Я, кроме того, болею «Новым Временем» тем сильнее, чем бессильнее себя чувствую. Не так ведется дело. Все враздробь, и всякому до себя дело, а не общее дело.

Ваш А. Суворин

XI

29 июля. 901

Здравствуйте, Василий Васильевич. Как я рад, что Вы поете в опере Рубинштейна опричника Кирибеевича. Я всегда думал, что Вы в этой роли должны быть бесподобны. Я узнал об этом из «Нового Времени» после Вашей заметки о сочинениях Меньшикова. В ней я узнал милого Кирибеевича, который так заботится о любви и браке. Отчего бы Вам не написать программы… нет, не программы, а повести о брачном устройстве. Нынешний брак — чучело. Его надо побоку вместе с христианством, которое совершенно отживает свой век. Любовь должна быть свободна, но необходимо одно, чтоб мужчина и женщина, сделав ребенка, непременно выкормили его и воспитали хотя не до тою возраста зрелости, до которого воспитывают своих птенцов звери и птицы, но все-таки лет до 10—12, когда ребенок может поступить в среднюю школу, столь изумительно нарисованную комиссией Банковского. С 10—12 лет государство должно взять на свое попечение детей. Самцу и самке будут положены пределы, назначенные самой природой. Из Ваших же статей я никогда не мог понять, чего Вы желаете? Если Вы желаете, чтоб каждый ребенок, тотчас после рождения, поступил в приют кормилиц, содержимый на государственный счет, — то, может быть, было бы лучше учредить заведения из самцов, с хорошим жалованьем, в которые являлись бы девушки и женщины для удовлетворения своей плоти. Давайте проповедовать магометанство. Оно гораздо практичнее христианства. Впрочем, извините меня за эти глупости. Скучно.

Ваш А. Суворин

XII

Спасибо Вам за Ваши письма, милый Василий Васильевич. Я знаю, как Вы впечатлительны и как Вы глубоко понимаете вещи. Иногда так глубоко, что моему простому уму и понять трудно. Глубина — хорошая вещь, но мы нуждаемся еще и в мелком плавании, где постоянно торчат разные преграды. Но хорошо, несомненно, «чувства добрые пробуждать» везде. Но только как согласить их с интересами ежедневными господствующего племени? Я этого не умел сделать. У меня всегда было неприязненное чувство к евреям не как к евреям, а как к племени, которое забирает русских и христиан в кабалу. Против католиков у меня никогда ничего не было. Вы бы могли еще пописать о католичестве. Разумеется, очень широко говорить в газете очень мудрено, но можно сжато все выразить, — и вообще, и — по разным поводам. У нас, к сожалению, с католичеством связан польский вопрос, отношение к которому у нас не совсем правильно. Вообще мы порядочно запутались в своих внутренних международных отношениях. Князь Мещерский сегодня о печати скверно говорит. Меня это возмущает. Точно правительство состоит из бесплотных духов и действует с необыкновенной правильностью. Точно правительство и чиновники его — люди неописуемой добродетели. Мне хочется в Петербург, и боюсь я. Здоровье мое нимало не поправилось и, кажется, даже идет книзу. Оно, конечно, и здесь не Бог знает какой отдых и какая благодать, но все-таки спокойнее, чем в Питере. Будьте здоровы.

Ваш А. Суворин

30 июля 901

XIII

Василий Васильевич,

Ваш фельетон — вторник. Просмотрите извлечение из «Орловского Вестника» завтра, No понедельника. С этим необходимо сообразоваться и не нападать на Стаховича. Вопрос деликатный, к нему невозможно относиться спустя рукава, лишь бы вышел фельетон. Я позволяю себе повторить Вам, что у Вас многое очень небрежно, набросано наскоро, не связано, а в таком вопросе необходимо быть ясным. Похвалы Победоносцеву неумеренны. Это умный человек, но он трупы не оживит, а с трупами может жить, оставаясь живым человеком или, вернее, живым ученым. Фельетон должен быть литературным произведением, а не заметкой только в 700 строк; он должен разниться не пространством, а самою сущностью, начиная с формы, которая не должна возбуждать недоразумений. Поэтому прошу Вас снова строго и глубокомысленно отнестись к корректуре, которая у Вас и которая очень несовершенна. Не кляните меня, ибо я желаю добра себе, Вам и делу.

Ваш А. Суворин 29 окт. 901

XIV

28 нояб. 901

Ну, Василий Васильевич, с Вас магарыч за Ваш прекрасный фельетон, истинно прекрасный. Не заставь я Вас перечитать его несколько раз, и — несколько раз в корректурах, он был бы совсем не то. Работая над ним, Вы прямо вдохновлялись таким красноречием, какого ни у кого из миссионеров и в помине нет. Никогда эти господа не говорили так убедительно против штунды, как Вы, не браня ее, не призывая на нее все глупые и жестокие громы. Несколько столбцов, 3-4, — такие, что их следовало бы разослать по церквам. Вы говорили о статье на Рождество. Ее надо заранее написать и поработать над ней в корректуре. Исполать Вам, добрый молодец. Пострадал от меня, и хорошо вышло.

О Бухареве не напечатал. Фактов совсем нет, а есть только фразеология, хотя местами красивая. Чью он воскресил христианскую семью, — так и остается неизвестным.

Ваш А. Суворин

Когда я умру, скажете обо мне:

«Жестоковыйный был мучитель! Но жертвы его наследят землю и пойдут в рай, наверно, после окончания дней своих».

XV

Василий Васильевич, я не понимаю, что Вы хотите сказать? Мне думается, что говорить о народных обычаях нельзя по своему только опыту. Вы «не знали о движении звезд», Ваш учитель «тоже не знал», — и Вы объявляете, что и народ об этом не знал. А я семи лет это знал: моя мать зимою пряла и вставала по стожарам (плеяды). Мужики знают небо, луну, солнце, — и есть множество примет и поговорок об этом. Я знаю, что понедельник — первый день по неделе (воскресенье), вторник — второй день, середа — середний, четверг — четвертый, пятница — пятый. Вы хотите, чтобы народ считал по планетам. Даже французская революция не могла ввести своего календаря и разделения по декадам. Да и зачем это. Есть исследования Сахарова, Снегирева, Афонасьева («Взгляд славян на природу»), этнография Пыпина и множество других сочинений, по которым можно заключить, что народ живет с природою и ничто в ней ему не чуждо. Нельзя же печатать: «Я не знаю того и этого, а потому думаю, что надо вот это». Есть предшественники, которых прочесть надо. Если узнаете, — напишете, быть может, совсем не то. Вводить праздники луны, черпать из Ветхого Завета, зачем это? Вы приписали евреям то, чего у них не было, например любовь к природе. Новую луну и ныне народ встречает крестясь. Изображать Христа младенцем и держать его три дня в церкви — значит его заморозить. Вы точно в Италии себя воображаете. Народные обычаи, конечно, исчезают — и ничем Вы их не остановите. Никто столько не живет на дворе и на улице, как народ. Вообще фельетон этот мне не нравится. Я человек не ученый, но я читал по этнографии больше Вас. Вы хоть бы Пыпина перелистовали да Буслаева.

Ваш А. Суворин 15 дек. 901

XVI

Многоуважаемый Василий Васильевич,

я не имею возможности печатать фельетонов в 800—1000 строк, как бы они ни были превосходны. Кроме того, я прошу Вас перечесть то, что Вы написали о Рачинском, обзывая его Хлестаковым, Ноздревым, крепостником, лицемером и т. д. Конечно, он отвечать не станет, и на такие заушения обыкновенно не отвечают. Вы говорите, что он не знает народа, что он не был в избах, — единственно на том основании, что он не сказал о том в своей книжке. Вы читаете от его имени, влагая в его уста презрительный монолог к народу. Вы несколько раз упрекаете его за то, что Богданов-Бельский писал его портрет. Вы ссылаетесь на каких-то священников, которые не читали его книгу, и потому она скверная книга, точно священники — соль земли и авторитеты в педагогике. Если в его книге нет слов «папа и мама», «сестрица и братец», то она бездушная книга и сам он бездушный человек. Вы прославляете солдата-министра народного просвещения, точно он в самом деле светоч просвещения. Вы радуетесь, что до Царя не доходят такие книжки, точно это хорошо, что до Царя ничего не доходит. Вы приглашаете его в «Народный дом Николая II», точно там можно встретить народ, а не чиновников, офицеров и купцов. Народные дома строят в столицах, а в деревне этого нет. Неужели можно вылить ушат оскорблений на человека, который прожил двадцать лет в деревне, в школе, в постоянном общении с крестьянскими детьми? Я этого не понимаю. И зачем Вы его делаете ответственным за церковно-приходские школы, которые заведены раньше его? Почему Вы пишете, что он допускает в школу только Жития святых и Часослов, когда он допускает в нее всех больших писателей и делает исключение для Гоголя, не понимаю почему? Я не читал обличений в «Гражданине» — «поразительных», — но думаю, что такие ссылки не авторитетны! Оплевать человека очень легко, но это совсем не по-христиански. Ванновский — так же «велик», как — «ангел» и «батюшка» Александр II. Если «ангел» Александр II, то уж Рачинский все-таки не Ноздрев, не Хлестаков, не сволочь аристократическая.