Василий Николаевич Семенов, литератор и цензор

К литературной истории 1830-х годов.1

Воспроизводится по публикации в сб. «Пушкин и его современники», вып. XXXVII, стр. 155—191

Оцифровка и оформление: Е. К. Федоров, 2003

I. ДЕТСТВО, ВОСПИТАНИЕ, СЛУЖБА в 1830-х ГОДАХ.

В. Н. Семенов был младшим братом небезызвестного в свое время поэта и драматурга Петра Николаевича Семенова, автора нескольких когда-то популярных пародий, оригинальной комедии-водевиля «Жидовская корчма» и переводов нескольких драм и иностранных опер для театра.2

Василий Николаевич родился в 1801 году (22 ноября) в Рязанской губернии, Раненбургского уезда, в с. Урусове, поместье своего отца, где и провел детство и отрочество — к тех же домашних условиях, что и старшие его братья. В 1812, вернее в 1813 г.,3 в эпоху Отечественной войны, когда его старший брат сражался в рядах нашей армии,4 а следующие два брата — Николай (род. 1796 г.) и Михаил (род. 1798 г.) только что начинали военную службу — тоже в Измайловском полку, — В. Н. был отвезен в Петербург к своей тетке, поэтессе А. П. Буниной, а вскоре затем помещен в учрежденный в январе 1814 г. Царскосельский Лицейский Пансион, а оттуда года через два переведен в Лицей, где в числе воспитанников 2 выпуска и окончил курс в 1820 г. Таким образом, В. Н. в течение 3 лет (1814—1817) был свидетелем Лицейского периода развития и жизни Пушкина и был с ним в близких товарищеских отношениях (они были «на ты»), хотя и не на одном с ним курсе; эти отношения не прекратились и после — во время их одновременного пребывания в Петербурге — в последнее десятилетие жизни поэта (1826—1837 гг.), как это будет видно из последующего. Василий Николаевич, подобно старшому брату, был живого, подвижного темперамента, общительного, жизнерадостного нрава, талантлив и остроумен, соединяя со всем этим большое благодушие, обходительность, услужливость и благожелательность к людям, за что и был любим всеми. Преклоняясь перед гением Пушкина и следя со школьной скамьи за плодами его творчества, он знакомил с ними своих братьев, так что через него и Петр Николаевич Семенов5 мог впервые читать в рукописях юношеские и первые более зрелые произведения поэта, продолжавшего и после выхода из Лицея частенько в него заглядывать.

О Василии Николаевиче в юности имеются воспоминания Эразма Стогова, его дальнего родственника (по Буниным) в его «Рассказах». Он знал его и в Лицее, и позже, в зрелом возрасте (в 30-х годах), и говорит, что «очень любил этого умного, благородного и доброго человека». «Василий Семенов, пишет он, ровесник мой, воспитывался в Царскосельском Лицее; в праздники мы были с ним вместе у тетки Буниной. Помню огромную разницу между нами: я специалист,6 а он энциклопедист по наукам! Я казался неучем перед Васей! Его мягкие манеры, его готовность участвовать в разговоре были моей завистью. Он был истинно благовоспитанный барич, я — неловкий матрос. Никогда не забуду, что я обязан Васе учебною славой в Корпусе. Тогда появилась метода отвечать урок своими словами, а не по книге; в Лицее уже введена была эта манера, а в Корпусе нет еще. Кажется, небольшая мудрость, но я не мог исполнить, пока Василий не дал мне три урока. Когда потребовали это в Корпусе, никто не исполнил; дошла очередь до меня — я отличился».7

В Лицее В. Н., по-видимому, не отличался прилежанием и соревнованием. Он кончил курс в 1820 г. лишь с правами офицера в армии и поступил в Карабинерный полк, а в 1822 г. перевелся в л.-гв. Павловский полк; отсюда он стремился перейти в Измайловский, где служили его братья, но это ему не удалось, и он вскоре (в 1824 г.) совсем оставил военную службу, так как видимо она не удовлетворяла его: он ее не любил и тяготился ею. Его способности и склонности в связи с направлением лицейского воспитания и лицейских литературных влечений пушкинского времени тянули его в область, дававшую большую пищу для ума, для удовлетворения его интересов к литературе, науке и просвещению. Не чувствуя в себе, однако, яркого и крупного литературного, вернее — поэтического дарования, чтобы исключительно посвятить себя профессии писателя, он, принужденный зарабатывать свой хлеб (так как своих домашних средств имел слишком мало), должен был вступить в гражданскую службу, — и тут-то сказались его преобладющие вкусы: он в феврале 1825 года был определен сверх штата в Канцелярию Министра Народного Просвещения и Главноуправляющего духовными делами иностранных исповеданий, тогда А. С. Шишкова.

Вся служебная карьера В. Н. Семенова, за малыми мимолетными исключениями, протекла в ведомстве Народного Просвещения, сперва по цензурной части, а затем по учебно-административной, причем относящиеся к первой половине его 40-летней деятельности учено-литературные, особенно историографические труды и начинания его явно свидетельствуют о серьезном направлении его умственных интересов и стремлений, которые при другой, университетской подготовке и других условиях его жизни, более независимых, могли бы увлечь его на специально-ученое поприще.

При поступлении его в Канцелярию Министерства Народного Просвещения не обошлось вероятно без участливой помощи упомянутой тетки, известной поэтессы Анны Петровны Буниной; она, как мы знаем, находилась в дружественных отношениях с домом А. С. Шишкова, который, став Министром Народного Просвещения в мае 1824 года, добился учреждения в январе 1825 года Канцелярии Министра (Директором которой был назначен князь Н. А. Ширинский-Шихматов), и вероятно сумела пристроить в нее своего племянника. В. Н., поступив туда в феврале, уже в марте был включен в число канцелярских чиновников; через год он был уже помощником столоначальника, а в августе 1826 г. — столоначальником, так что на первые шаги своей карьеры он жаловаться не мог. Бунина с нежным родственным участием относилась ко всем своим четырем племянникам и, пока жила в Петербурге (до 1824 г.), сколько могла, старалась быть им полезной и опекала их. Они столь же сердечно относились к ней. Из переписки ее с одним из них, именно с Михаилом Николаевичем, тоже измайловцем, сохранилось несколько интересных ее писем, мною давно напечатанных.8 В них она нежно отзывается о своем младшем племяннике, Васеньке, и здесь очень симпатично охарактеризован Василий Николаевич в свои молодые годы (1821—23 гг.), еще на военной службе. Нельзя не привести здесь нескольких строк, в которых сказалось и доброе любящее сердце, и трогательная заботливость самой А. П. Буниной. Это было в конце 1821 г., когда В. Н., по выходе из Лицея служил еще к Карабинерном полку9 и стремился попасть в Измайловский (к братьям), но был в 1822 году переведен в л.-гв. Павловский, а в Измайловский почему-то не попал, не смотря на все хлопоты. «Скажу вам, писала Бунина 6 ноября, обращаясь к обоим братьям, Михаилу и Николаю: что Васенька, неделю тому назад, ушел в поход в должности квартирьера. Мне его очень жаль, так жаль, что я с самого его отъезда не могу преодолеть и рассеять своей скуки… У меня он был каждый день, выключая того времени, когда проказил, тогда — не смел глаз показать. Доброе его сердце и нежность к родным много обещают. Если к несчастью сие обещание не вполне совершится, то по крайней мере нельзя его не любить. П. П. Мартынов10 обошелся с ним весьма милостиво и обещал ему о переводе в свой полк. Васенька был в совершенном восторге; но я до тех пор не поверю и не могу радоваться, пока не увижу его в Измайловском мундире или по крайней мере не прочту в приказах. Опыты убедили меня, что обещание и исполнение суть два обстоятельства совершенно между собою разные. Постарайтесь, милые, всеми силами просите Мартынова, божитесь ему, что ей-ей Васенька у него не будет из дурных, — надеюсь, он останется им довольным. Васенька сам мне простодушно сказал, что под надзором и покровительством двух старших братьев он будет лучше. Он сделал дружескую связь с вашим Крюковым, которого я, хотя и не имею чести знать, но слышу, что он человек степенный. Жаль, что вы меня не предупредили о сем г. Крюкове и не сказали мне Вашего мнения, ибо для Васеньки ничто столь не важно, как связи с степенными людьми…» Далее, пеняя, что оба брата ей мало сообщают о себе, она прибавляет еще: «Стыдно и грешно оставлять меня в неведении. Не могу я не быть благодарною Васеньке, который, не смотря на величайшее в летах наших расстояние, всех Вас ко мне ближе».

Василий Николаевич, как было выше сказано, по характеру был человек живой, веселый, жизнерадостный. Естественно, что 21-го года от роду, только что выйдя из Лицея и надев офицерский мундир, он не мог отличаться «степенностью», благоразумием и уравновешенностью. Конечно, в порывах и увлечениях молодости, он может быть иногда переходил меру, может быть покучивал с товарищами, много развлекался, вообще «проказил», по выражению Буниной, а последняя, хотя и прощала ему всё это, но была всё же озабочена, как бы он не сбился с пути в легкомысленной среде, и потому так желала, чтобы он попал в Измайловский полк, под опеку и наблюдение своих старших братьев. Мы знаем уже, что это не осуществилось, но что военная служба скоро настолько надоела В. Н., что он ее совсем бросил, проведя, впрочем, целые два года в Павловском полку и уволившись из него лишь осенью 1824 года. Таким образом, декабрьские события 1825 года застали его уже на гражданской службе — чиновником Канцелярии Министра Народного Просвещения А. С. Шишкова.

О Василии Николаевиче в период военной его службы и вообще юности мы узнаем еще несколько фактов, заслуживающих упоминания, из двух современных источников: из сохранившегося в рукописи (в фамильных бумагах у А. П. Семенова-Тян-Шанского) дневника его брата, Измайловского офицера Мих. Ник. Семенова, — за весь 1823 г.11 и из интересных и живых «Воспоминаний» декабриста А. С. Гангеблова, напечатанных в «Русском Архиве» 1886 г. (кн. II, стр. 181). Гангеблов, полковой товарищ двух старших братьев В. Н. Семенова (Николая и Михаила), проживший с ними в их офицерской артели около 3-х лет и дружески с ними сблизившийся, был в приятельских отношениях и с В. Н., находившимся под покровительством братьев, часто их посещавшим и даже временно с ними жившим, а потому и в «Воспоминаниях» его не раз встречается имя В. Н. В любопытном в бытовом отношении дневнике Мих. Ник. Семенова, которому я посвятил особый очерк, пока еще не опубликованный,12 имеется, понятно, много сообщений и упоминаний как о Гангеблове, так и о брате автора — В. Н. Семенове. Из записей дневника видно, что Василий Николаевич за этот 1823 год несколько раз подвергался взысканиям, выговорам и сидел под арестом на гауптвахте за разные служебные промахи и неисправности. Это уже довольно красноречиво рисует отношение его к военной службе. Его начальник генерал Бистром однажды словесно грозил ему даже переводом тем же чином в армию. Другая запись дневника касается литературных интересов В. Н. и повествует о том, как он взялся хлопотать о разрешении цензурой напечатания известного произведения его старшего брата-поэта Петра Николаевича «Митюха Валдайский» — пародии на «Дмитрия Донского» Озерова. Вероятно, В. П. имел уже тогда какие-то связи в цензурном ведомстве и — окрыленный каким-то обещанием цензора Красовского — отвез ему эту пьесу. Но, разумеется, познакомившись с ней, этот известный обскурант и гаситель литературы наотрез отказался цензуровать пьесу, которая, после нескольких других попыток, так и осталась неизданной (до 1860-х годов).13 Другое упоминание о В. Н., также касающееся литературы, имеется в «Воспоминаниях» Гангеблова по поводу одного эпизода в 1825 г. Незадолго до событий 14 декабря Гангеблов, принятый в члены Тайного Общества и обуреваемый сомнениями, решил посоветоваться со своим школьным товарищем и другом Я. И. Ростовцовым (о котором был высокого мнения) и два раза ездил к нему из Петергофа в Петербург, но оба раза неудачно, так как заставал у него гостей (так что его намерение не осуществилось). Во второй раз у Ростовцова сидели приятели: В. Н. Семенов и Башуцкий (литератор). Гангеблова встретили словами: «Вот кстати, а у нас сегодня маленькое литературное заседание»: читали отрывки из «Князя Пожарского», — трагедии, которую писал тогда Ростовцов; читал не сам автор (он был заика), а В. Н. Семенов…". Как видно, В. Н., оставивший уже за год перед тем военную службу, мог теперь дать волю своим литературным вкусам.

К этому-то приблизительно времени относится важная перемена в жизни В. Н. Семенова. Родственное сближение с семьей, в которой он нашел свое семейное счастье, заставило его остепениться, начать дорожить новой службой и серьезно избрать себе поле деятельности. С этого же времени имя его начинает встречаться в мемуарной литературе, относящейся к той эпохе, особенно в дневниках Погодина и А. В. Никитенки, с которыми судьба его сблизила, и встречается по большей части в связи с названным в рассказе Гангеблова историческим лицом, с которым он в эту пору породнился, а именно — с Я. И. Ростовцовым.

В 20-х числах декабря 1825 г. М. П. Погодин, еще не зная ничего верного о событиях, разыгравшихся в столице, поехал в Петербург в компании со своим университетским товарищем и другом Н. А. Загряжским, и здесь они остановились в доме родственника последнего, т. е. у Вас. Ник. Семенова (Загряжские были Рязанские соседи Семеновых и в дальнем родстве с ними). Погодин сообщает: «каждый вечер к нам приходил родственник Семеновых, поручик лейб-гвардии Егерского полка Яков Иванович Ростовцов и рассказывал нам о последних событиях…».14 Из этого известия надо заключить, что В. Н. был уже тогда женат.15 Во всяком случае, с Я. И. Ростовцовым В. Н. был близок уже с юных лет, вероятно и по военной службе. Через Ростовцова он и познакомился, а вскоре и женился на его двоюродной сестре, Александре Ивановне Уваровой. Мать последней, Пелагея Ивановна Уварова, и мать Я. И. Ростовцова, Александра Ивановна, были родные сестры, рожденные Кусовы. Итак, в этот приезд в Петербург Погодин познакомился и сошелся с Василием Николаевичем, и оставался с ним и самых добрых, дружеских отношениях до последних его дней. Почти в то же время, в начале января 1826 г., судьба свела с Семеновым и молодого, тогда еще начинающего студента А. В. Никитенку, который также сошелся с ним через Ростовцова, оценил его симпатичные душевные качества и не раз поминает его добрым словом в своем «Дневнике». Под 7-м января Никитенко, говоря о дружеских своих отношениях с Ростовцовым, записал: «Я между прочим познакомился у него еще с В. Н. Семеновым, который мне показался очень добрым человеком. Он служит при Министре Народного Просвещения и сам вызвался поговорить обо мне с нашим ректором, с которым хорошо знаком».16

Своею деловитостью, знаниями и способностями В. Н. не замедлил выдвинуться среди чиновников Канцелярии Министерства Народного Просвещения и в марте 1827 г. был назначен членом учрежденного в мае 1826 г. «Комитета устройства учебных заведений». Однакож и эта, хотя и более живая, но все же, по его скромной роли, канцелярски-сухая работа видимо не могла его удовлетворить: его влекло в сферу, непосредственно соприкасающуюся с близкими его сердцу русской наукой и литературой, — сферу, в которой он надеялся принести более пользы, — и вот через несколько месяцев (в мае 1827 г.) он изъявляет желание служить в Главном Цензурном Комитете (новый Устав о цензуре был утвержден в июне 1826 г.), где открылась вакансии цензора. Отзыв Директора Канцелярии Министра Ширинского-Шихматова о нем в письме к генерал-лейтенанту Карбоньеру (члену Главного Правления Училищ) был очень лестен: он, по словам своего начальника, «отличался всегда благородным поведением и особенным усердием к службе», а потому — «при необыкновенных способностях и основательном знании иностранных языков» он полагает его «совершенно заслуживающим занять место цензора», оставаясь в полной надежде, что и сопряженные с сим званием обязанности будет он исполнять… с особенной пользою для службы". И действительно, в июле 1827 г. последовало назначение его цензором с оставлением в Канцелярии Министра, но без жалованья. Однако же, на сей раз его деятельность в этой должности продолжалась очень недолго. Можно предполагать, что крайне жестокий и стеснительный для литературы и весьма тяжелый для цензоров Цензурный Устав 1826 г. разочаровал либерально настроенного В. Н. Семенова в его надеждах найти духовное удовлетворение в новой службе. К этой причине присоединилось может быть и действительное расстройство здоровья, и уже в декабре 1827 г. он просится для поправления здоровья в отпуск на 6 месяцев на Кавказ и вскоре за тем уезжает туда, получив желаемый отпуск и 2000 рублей пособия. Однако же он не только 6 месяцев, а почти весь 1828 г. провел па Кавказе, испросив в сентябре, из Кисловодска, продление отпуска до 1 ноября и, получив разрешение, вернулся в столицу только в этом месяце. Но очевидно цензорская должность при данных условиях настолько еще мало привлекала его (хотя в апреле 1828 г. и был уже утвержден новый, менее стеснительный Цензурный Устав), что уже в конце ноября он увольняется от этой должности, оставаясь причисленным, к Министерству Народного Просвещения.

В 1829 г. произошел в карьере В. Н. Семенова, не знаем под каким влиянием, внезапный уклон, правда, очень кратковременный, в сторону, в совершенно другую служебную область: в феврале он, оставив Министерство Народного Просвещения, был определен начальником I Отделения Департамента Уделов, но уже в декабре 1830 года по прошению был уволен от этой должности. Несомненно этот эпизод в его службе был обусловлен какими-то случайными, нам неизвестными обстоятельствами, быть может чьим-то сторонним влиянием и податливостью, свойственной характеру Семенова. Удовлетворить его такая служба конечно не могла, и уже через 5 месяцев, в июле 1830 года, В. Н. оказывается вновь, на сей раз в звании «стороннего цензора» в Главном Цензурном Комитете, заместив ушедшего К. С. Сербиновича, в каковой должности и остается до своего невольного, вынужденного постоянными придирками к нему (за либерализм) выхода из цензурного ведомства в 1836 г.

II. ЦЕНЗОРСКАЯ И ИЗДАТЕЛЬСКАЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ В. Н. СЕМЕНОВА И ЕГО ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОТНОШЕНИЯ.

Цензорская служба, сама по себе очень беспокойная и утомительная, принесла Василию Николаевичу за эти шесть лет множество волнений, служебных неприятностей, а также разочарований, так как он, одушевленный наилучшими надеждами и стремлениями, натыкался беспрестанно на проявления и выпады того тупого и узкого по отношению к литературе гасительного направления правительства, того безнадежного обскурантизма, которые царили тогда у нас во всем государственном режиме, а в частности и особенно в цензуре. Применяться к цензурным требованиям было для него нравственно тяжелой задачей, а между тем желание принести пользу литературе и ее деятелям заставляло его терпеливо нести это бремя и даже подвергаться всяким служебным внушениям и карам за недостаточную строгость и за проявление некоторой снисходительности и более широких и просвещенных воззрений в исполнении своих обязанностей. Что особенно удерживало В. Н. в цензорской службе — это связанные с ней близость к литературным сферам, вообще к литературе и, в частности, к тому кружку литераторов, который образовался около Пушкина и Дельвига, столь близких ему по Лицею, по его духу и традициям и которому он, как цензор, мог быть полезен. Горячий поклонник Пушкина и его творчества, многосторонне образованный и начитанный, хорошо владевший иностранными языками, В. Н. Семенов и сам, как о том свидетельствуют его труды 30-х годов, увлекался занятиями литературой, переводил, углублялся в изучения исторические и в русскую историографию, но, к сожалению, его слишком увлекающийся, непостоянный и нестойкий характер не давал ему сосредоточиться на чем-нибудь одном и специализировать свои труды. А позже, в 40-х годах он увлекся и отдался учебно-административной деятельности и к серьезным литературным работам уже более почти не возвращался.

На первых же порах своей цензорской деятельности В. Н. пришлось испытать ее тягости и огорчения. Едва он вступил в должность, как ему в начале августа 1830 г. (назначение его последовало 21 июля) поручено было цензурование «Литературной Газеты» Дельвига (начиная с № 46, от 14 августа), а уже в конце октября разыгралась известная история за пропущенное им в № 61 четверостишие Казимира де ла Виня, сочиненное для Парижского памятника жертвам Июльской революции, к чему присоединилась еще придирка к нему, по жалобе Булгарина Бенкендорфу, за пропуск им в «Литературной Газете» (№ 59) замечаний о ложности некоторых известий в «Северной Пчеле», исходивших, как оказалось, из официального источника — через Бенкендорфа. Вся эта история преследования «Литературной Газеты» — в лице Дельвига и цензоров ее — подробно рассказана и разобрана в особой статье Н. К. Замкова,17 а потому не представляется надобности подробнее останавливаться на ней здесь. В результате, несмотря на вполне основательные объяснения по тому и другому поводу, представленные Семеновым в свое оправдание, Министр, по требованию Бенкендорфа, предписал попечителю сделать В. Н. строгий выговор, который, однако же, к счастью не был внесен в его формуляр. Известно, как невероятно грубо обошелся с Дельвигом вызывавший его по этому поводу Бенкендорф, как «Литературная Газета» была сперва совсем запрещена, а затем издание ее разрешено под другой редакцией (О. М. Сомова), как этот случай возмутил и потряс бедного Дельвига, вскоре затем заболевшего тифом и умершего в январе 1831 г. И на В. Н. Семенова эта история, в которой кроме него так пострадал глубоко чтимый им товарищ (при чем трудно сказать, кто из них кого невольно подвел), произвела настолько тяжелое впечатление, что он просил уволить его от рассматривания «Литературной Газеты», которая вновь перешла к цензору Щеглову.18

Вскоре затем, в мае 1831 г., над В. Н. чуть не разыгралась новая гроза — за пропущенную в «Северной Пчеле» юмористическую статью Булгарина «Станционный Смотритель». На этот раз Министр Народного Просвещения кн. Ливен увидел в этой статье чуть не воззвание к бунту и выходку против себя. В «Дневнике» Никитенки читаем под 22 мая, что Ливен сделал доклад Николаю I, чтобы отрешить цензора Семенова и наказать автора. Но конечно за Булгарина вступился Бенкендорф, а потому, разумеется, обещал, по рассказу Никитенки, вступиться и за Вас. Ник. Семенова. Под 28 мая Никитенко записал: «Дело о цензоре Семенове решено благоразумно: оно оставлено без уважения. Бедный Семенов, однако, сильно натерпелся в эти дни. Ныне немногие могут похвалиться твердостью духа не на словах только, но и на деле».19 Такие печальные опыты за первый же год службы должны были сделать В. Н. более осмотрительным и осторожным в том смысле, чтобы не слишком много брать на свою личную ответственность, а прибегать во всех сомнительных случаях к коллегиальному решению дела в Цензурном Комитете. Такой случай вскоре затем и представился, когда в Петербург приехал, в сентябре 1831 г., тогда уже приятель его (после знакомства в 1825 г.) М. II. Погодин — хлопотать о напечатании своей трагедии «Петр I». Судьба опять поставила В. Н. между долгом службы и приятельскими отношениями, и ему пришлось выйти из такого щекотливого положения, отдав возникший вопрос и свои сомнения на благоусмотрение всего Комитета. Как известно, Комитет также не взял на себя разрешения вопроса и представил его на усмотрение Главного Управления Цензуры, которое, в свою очередь представило всё на высочайшее благовоззрение, — и в результате напечатание трагедии было совсем запрещено.20 Вся эта история подробно рассказана в труде Барсукова,21 где изображены все волнения, тревоги и хлопоты, перенесенные Погодиным в Петербурге с сентября по конец ноября, пока он ждал решения судьбы своего детища: как он читал свою трагедию Петербургским литераторам — Одоевскому, А. В. Веневитинову, Жуковскому, Пушкину и др., как он, «благословясь», повез своего «Петра» на цензуру своего старого знакомого, «любезного» В. Н. Семенова, который пригласил его к себе обедать и тут же несколько обнадежил его касательно «Петра»; наконец, как все друзья его старались поддержать и как отнеслись к нему власть имущие. Но при строгости и придирчивости тогдашней высшей цензурной власти, да и при взглядах самого Николая трудно было и рассчитывать на пропуск такой вещи, как эта трагедия. Вас. Ник. Семенов как цензор, не предрешая ничего, мог только представить свои сомнения в виде вопросов, для разрешения которых не находил руководства в цензурном Уставе. Погодин, как видно по всему, вовсе не был на него в претензии, и этот эпизод нисколько не повлиял на их дружеские отношения.

В. Н. служил, между прочим, для Погодина посредником в его встречах и свиданиях с Петербургскими литераторами. Так, искал случая встретиться с Погодиным Н. И. Греч и обратился для этого к В. Н., который и пригласил к себе обоих на вечер и писал Погодину: «Сегодня вечером будет ко мне Н. И. Греч — собственно на ваш счет. Ради бога приезжайте и не поставьте меня в дураках». Хоть Погодин и отметил в своем Дневнике, что «отказался», однако же всё-таки очевидно потом передумал, так как затем там же сообщает об этом свидании с Гречем у Семенова.22 Последний вообще отличался большим гостеприимством и часто устраивал у себя обеды и вечера с литераторами. Вслед за упомянутым вечером он устроил обед и писал Погодину: «Как хотите, а сегодня вы должны обедать у меня: я собственно для вас позвал Каратыгина и некоторых здешних литераторов». Однакож ни Погодин, ни Каратыгин на этот обед не попали, о чем узнаем из «Дневника» А. В. Никитенки, бывшего на этом обеде и записавшего 7 ноября: «Вчера был на литературном обеде у Вас. Ник. Семенова. Там были: Греч, Сомов, бар. Розен, Вердеревский, ожидали Погодина и Каратыгина, но им что-то помешало. Греч блистал неистощимым остроумием. Он чрезвычайно любезен в обществе. После стола у всех раскрылось сердце и развязались уста… Под конец нашей беседы пристали к Гречу, чтобы он разорвал свою связь с Булгариным, которого все притом не очень-то вежливо называли. Греч соглашался только в том, что он сумасшедший».23

Цензорские обязанности не мешали Вас. Ник. искать удовлетворения своей жажды литературного труда и посвящать часть своих сил на те или другие издательские, или вообще литературно-просветительные начинания. В материалах цензурного ведомства за 1832 г. мы нашли любопытный след такого литературно-издательского замысла В. Н., оставшегося однако без осуществления, надо думать, по причинам, от него не зависевшим.

В конце 1832 года В. Н. Семенов представил в Цензурный Комитет прошение о разрешении ему издавать «Энциклопедический Журнал, извлечение из лучших иностранных периодических издании о ходе наук, искусств и промышленности». «Смею надеяться, говорил он в этом прошении, что самое звание цензора, каким удостоило меня начальство, может служить достаточным удостоверением в познаниях, требуемых от меня, как от издателя журнала, и верной порукою в том, что в издании сем не встретят ничего противного правилам цензуры, ни одной даже несколько вредной для общественного порядка мысли. Единственная цель моя — способствовать трудами моими успехам просвещения, основанного на чистейших правилах веры и нравственности, на преданности к властям и уважении к законам отечества»24.

7 декабря 1832. Цензор Семенов.

К прошению была приложена следующая программа или объяснительная записка к журналу: «С быстрым распространением просвещения в отечестве нашем потребность книг и журналов, сообщающих известия о ходе наук, искусств и промышленности становится с каждым днем ощутительнее. Для удовлетворения по возможности сей потребности с начала 1833 г. будет издаваться в С.-Пб. Энциклопедический Журнал, — извлечение из лучших иностранных периодических изданий о ходе наук, искусств и промышленности. Само название сего журнала показывает, что в состав оного не могут входить ни известия политические, ни сочинения оригинальные, ни даже разборы произведений отечественной нашей словесности. Обнимая, подобно иностранным обзорам (Revues), все отрасли человеческих познаний и заимствуя материалы свои исключительно из иностранных периодических изданий, Энциклопедический Журнал будет заключать в себе только статьи переводные, а именно извлечения и отрывки из любопытных путешествий, археологические изыскания, биографии известных писателей, разборы их произведений, педагогические и технологические опыты, ученые рассуждения, библиографию всех вновь вышедших сочинений с кратким разбором оных, известия о заседаниях иностранных академий и ученых обществ, ученые задачи, предлагаемые на разрешение и наконец известия о всех открытиях и улучшениях по части наук, искусств и промышленности».

«Более сорока отличных иностранных журналов, получаемых в редакции, доставят издателю возможность выбирать из оных только самое новое, самое занимательное. Редактор льстит себя надеждою, что, передавая русским читателям всё лучшее и полезное в Европейской литературе, он трудами своими будет хотя несколько содействовать успехам просвещения в любезном ему отечестве».

«Энциклопедический Журнал будет выходить ежемесячно — книжками от 12 до 15 печатных листов в 8 долю. Бумага, шрифт, планы и географические карты (которые издатель по временам намерен прилагать к журналу) изящностью своею будут вполне соответствовать цели издания и вкусу просвещенных читателей, для которых предпринимается журнал. Цена годовая изданию 40 рублей ассигн. с пересылкою и разноскою 45 руб. Для желающих получить какой-либо No особенно — каждая книжка будет продаваться отдельно по 5 рублей.

Коллежский асессор Вас. Ник. Семенов».25

10 декабря Цензурный Комитет представил ходатайство В. Н. в Главное Цензурное Управление. Однако же, дальнейшего движения этого дела не последовало, и в конце поданных бумаг имеется отметка: «по желанию цензора Семенова представления (т. е. дальнейшего) не было сделано». Кажется, не может быть сомнения, что Василию Николаевичу было сообщено с достаточно авторитетной стороны, что его прошение не может иметь успеха, что смелый проект его не осуществим. В сущности, можно было заранее ожидать со стороны правительственной власти не только неразрешения, но даже, пожалуй, осуждения задуманного в таких широких, привлекательных рамках действительно просветительного издания, столь мало соответствовавшего тем узким границам, в которых тогдашний режим допускал развитие и распространение научного знания, испытующей и критической мысли во всех ее сферах. Программа, дававшая в сущности полный простор изложению результатов прогресса, разбору и критике если не отечественной, то иностранной литературы, могла не на шутку испугать нашу власть — тем более, что В. Н. слыл, правда, человеком вполне благомыслящим и верноподданным, но всё же настроенным, по казенной мерке, слишком «либерально». Во всяком случае самый факт выступления В. Н. с таким проектом и такой программою издания красноречиво говорят о том, как он хорошо понимал назревшие общественные потребности и запросы времени и как был одушевлен сильным стремлением серьезно потрудиться для их удовлетворения.26 Он должен был однако убедиться из своей неудачи, что для такого культурного предприятия время еще не наступило, что остается ставить себе более скромные задачи.

Таким очень скромным по задаче и по литературному значению делом, взятым на себя В. Н. Семеновым в течение 1832 г., было составление и издание литературного альманаха, вышедшего уже в начале 1833 г. под названием «Комета Белы. Альманах на 1833 год». О том, как возникла мысль об этом издании, нам ничего неизвестно: была ли тут инициатива исключительно Вас. Ник., или еще кого-нибудь из литераторов? Во всяком случае почин Вас. Ник. встретил сочувствие, что конечно свидетельствует главным образом о популярности и доверии, каким он пользовался. 27 литераторов откликнулись на его приглашение к участию в Альманахе. Название ему было дано — случайное — по первому полученному в него вкладу от М. П. Погодина. Последний тогда увлекался своими литературными опытами и прислал В. Н. Семенову свой очень живо написанный фантастический рассказ о комете Биэлы (открытой в 1826 г.), об астрономе Галлее и его ученике Джемсе, — рассказ, в котором маленькое зерно истины из истории астрономической науки разукрашено остроумным, затейливым вымыслом. Кроме Погодина, в отделе прозы приняли участие Шевырев, Греч, Сенковский, Булгарин и Глинский, а стихи свои дали Ф. Н. Глинка, Деларю (5 пьес), М. Дмитриев, Козлов, Языков, Крылов, Кукольник, Хомяков, Тепляков, Подолинский, В. Печерин, бар. Е. Розен, Шевырев, князь А. Шаховской, С. Раич, Я. И. Р-ц-в (т. е. Ростовцов), М. Марков, В. Щастный, кн. Мещерский, А. Комаров и Г. Р. Любопытно, что И. А. Крылов дал в альманах свое нигде до того не напечатанное «Подражание псалму 17-му», написанное еще в 1795 году. Принял в нем участие и друг В. Н. — Я. И. Ростовцов, подвизавшийся тогда, как известно, своими опытами и на литературном поприще. Посылая Погодину экземпляр своего «Альманаха», В. Н. писал ему: «Вот Вам экземпляр Альманаха моего, коего Вы были первым вкладчиком», и далее читаем: «Вы спрашиваете, что говорит Уваров. Он с особенною похвалою относится об вас, о ваших познаниях и ученых трудах. Я послал экземпляр Надеждину, пожалуйста, чтобы он не слишком разбранил мой Альманах. Я, право, человек миролюбивый, а потому зла не делаю, да и браниться не умею».27 Однако же, в «Телескопе» Надеждина мы не нашли никакой рецензии на издание Семенова. 3ато «Московский Телеграф» поместил о нем довольно обстоятельный отзыв.28 Журнал Полевого, заметив, что альманахам прошло время и что трудно завлечь в них крупные литературные силы, а приходится выезжать на нескольких любимых именах и держаться посредственности, все же признает «Комету Белы» заслуживающей внимания, особенно в отделе ее прозы, расхваливая очерк Сенковского «Басня в прозе»,29 но разумеется придираясь, по обыкновению, к Погодину и Шевыреву. Отдел поэзии он находит в общем слабым. Внешность Альманаха хвалит.