Сенсации и замечания госпожи Курдюковой за границею, дан л'этранже

<Германия>

Отъезд

Мне сказали доктора: «Мадам Курдюков! Пора Вам бы на воды в Германью… Там найдете вы компанью Лордов, графов и князей — Препорядочных людей. Вам понравится Европа. Право, мешкать иль не фо па, А то будете малад. Отправляйтесь-ка в Кронштадт». Вот в дорогу я пустилась: В город Питер дотащилась И промыслила билет Для себя, э пур Анет, И пур Харитон ле медник. Сюр ле пироскаф «Наследник» Погрузила экипаж, Приготовилась в вояж. Но на Бердовой машине Вздумалось моей кузине Бедную меня, малад, Проводить жюск’а Кронштадт. Берег весь кипит народом Перед нашим пароходом: Де мамзель, де кавалье, Де попы, дез офисье, Де коляски, де кареты, Де старушки, де кадеты, Одним словом, всякий сброд. Задымился пароход, В колокольчик застучали, Все платками замахали, Завозились ле мушуар, Все кричат: «Адье, бонсуар, Ревене, не м’ублие па!» Отвязалася зацепа, Мы пустились по водам, Как старинная мадам При начале менуэта. Не догонит нас карета: Мы летим, как соколы! Рассекаются валы, Дом за домом пропадает, Меньше, меньше убывает, И ле Петербург исчез В мрачной синеве небес. Пригорюнясь об отчизне, Я подумала о жизни. Право, то ж бывает с ней: Много в юности затей, Передряг, любви, — невзгоды Протекут, промчатся годы, И вся эта кутерьма Исчезает, как дома. Кстати, берег Петергофа Нам синеется. Здорово, Старый друг минувших лет! Я была эн пе кокет, Помню, N. N. волочился, И чуть-чуть… Но он женился, Завладела им жена… Я осталася верна Господину Курдюкову. Но адье и Петергофу; Вот является Кронштадт. Сердцу русскому он клад: Он Петра напоминает; Дух Петра в нем обитает, И теперь его гранит «Не ме туш па» говорит. Вот и пироскаф «Наследник»! О великий проповедник Всех морских тревог и мук, Ты, мусье, капитан Кук, Дай твое мне красноречье, Дай перо нечеловечье, Описать на твой манер Наше странствие пар мер. Я взошла. Зовут обедать! Хорошо б дине отведать, Но куда — уж места нет! Пропадает мой обед. Я на палубу взбежала, Капитана отыскала, Говорю: мон капитен, Он в ответ мне: «Нихт ферштейн!» Немец на беду копченый, По-французски не ученый. Я не знаю л’алеман; Ну, признаться, — се шарман! Уж мне это компанейство: Настоящее злодейство — Привилегию давать, Чтоб меня не понимать, Чтоб осталась я голодной! Я с улыбкой благородной Отошла, но мой обед Отомстила сюр Анет. С ней за всё, про всё ругалась. Тут с кузиной я рассталась: Бердова машина прочь. Солнце скрылось, вот уж ночь, Что ж не едем? Там с паспортом Что-то возится над портом Аккуратный капитан: Хочет знать, пуркуа, коман Отправляемся в дорогу. Было время, слава богу, Рассмотреть, но ах, гате, Всё у нас формалите! Есть всегда крючок запасный. Но вот полночь. Месяц ясный Расходился в небесах, И на дремлющих волнах Он излил свое сиянье. В сердце томное мечтанье О былом, о старине; Мне явились, как во сне, Те боскеты, те приюты, Роковые те минуты, Где впервые Курдюков Объявил мне про любовь. Я жеманилась сначала, Но потом сама сказала, Поразнежась: «Пуркуа па? Адресуйтесь а папа!» Но вот подъезжает шлюпка. В ней, раздутый, точно губка, Офицер сидит рябой. «Отправляйся, бог с тобой! — Он кричит, подав бумаги. — Пассажиры — не бродяги; Капитейн, адье, фарцу!» Дело, стало быть, к концу. Точно, пароход дымится; Мы идем, волна клубится Под колесами у нас, И Кронштадт пропал из глаз. Посмотреть бы, компаньоны Каковы, что за фасоны? Одним словом, кто они? А то, боже сохрани, Не диковинка, пететер, Так сказать, се компрометер. Ну, приступим: вуаси Знатный барин де Рюсси. Он в плаще, в очках, в фуражке; Не узнаешь по замашке, Кто такой. Но вот малер, С ним заговорил актер, Просто из французской труппы. А вон там, какие группы! Офицеры, шкипера, Шамбеляны, повара — Разночинство, развращенье, Вавилонское смешенье! Вот опять актер франсе Разговор рекомансе С графом, будто б с своим братом. Я бы с этим сопостатом Поступила, но гляжу — Всюду то же нахожу: В креслах Гамбсова изделья, Что дарят для новоселья, Дама знатная сидит. С нею каждый говорит, Всяк подходит, кто желает, И с сигаркой подседает. Вон с козлиной бородой, Знать, французик молодой, Во всю мочь горланит песни; Не умолкнет он, хоть тресни. А тут N. N., балагур, Что а муа фезе ла кур, Говорит стихи плохие, Иногда хоть и смешные, Me пуртан са не ва па… Здесь фамилия попа. Для меня весьма забавный Поп наш русский, православный: Бритый, чесаный, одет, Как отставленный корнет За дурное поведенье, — Ну, какое здесь почтенье? Поп, по мне, без бороды Не годится никуды. Ходит под руку с женою Иль с сестричкой молодою, Когда ж говорит адью, Так целует попадью, Что не знаешь, что и будет: Ну а вдруг он честь забудет И приличия? Тогда Все мы денемся куда? Дамам будет очень стыдно, Даже несколько обидно: Есть ведь дамы без мужей. Батька, лесс бьен оближе! Тут толкуют о натуре, Больше ж о литературе, Аматеры де вояж, И какую ералашь! То Вольтера, Ламартина, То другого господина Превозносят до небес; То Байрону перевес Присуждают официально, То Гюго бранят формально; А там, далее от них, Целый фронт старух больных Чулки вяжут что есть мочи С утра раннего до ночи. Так успели надоесть, Что не знаешь, где и сесть. Тут гуляет горделиво Цампа, что ли, Альмавива, В синей епанче одет! Эн курье де кабинет, Англичанин с рожей красной. Верно, человек опасный! Он ни с кем не говорит; То сигарку закурит, То присядет, то напьется, То сам про себя смеется, То глядит на фирмаман, И всегда ан мувеман. Так мы плыли двое суток; Очень скучно, кроме шуток; Как вдруг появился мне Остров Борнгольм в стороне. Остров Борнгольм! Кто не знает? Русский всякий тут вздыхает, Потому что Карамзин Сочинил роман один Пречувствительный, презнатный, И притом весьма приятный. Мне же — что таить грехи? — Очень нравятся стихи: «Законы осуждают Предмет моей любви», — Они напоминают Волнение в крови, Когда, будучи при месте, Кажется, рублей за двести, Мой супруг попал под суд, Как я их певала тут! Как я в горести мечтала, Что в Борнгольме я вздыхала. В мыслях слились Курдюков, И законы, и любовь. Он неправ, конечно, — что же, Он мой муж, великий боже! Я, законная жена, Сожалеть о нем должна. Но еще одна секунда — И уж берег Травемюнда. Наяву ли то, во сне? Я в немецкой стороне! Для меня все вещи новы: И немецкие коровы, И немецкая трава! Закружилась голова; Вне себя от восхищенья; Всё предмет мне удивленья! Но морской мой кончен путь, И пора мне отдохнуть.

Любек

Город Любек град ганзейский; Из исторьи европейской, Кажется, л’абе Милот, Помню я, что был комплот В старину меж городами, Чтоб торговыми делами Им заведовать, и так, Чтобы не входил никак В город ни король, ни воин, Кто в Ганзу не удостоен! Всем тогда была гроза Знаменитая Ганза. Даже Новгород великий, Подстрекаем политикой, В тот вмешался заговор. Русский царь был паз-анкор Обладатель полвселенной. На тот счет опять почтенный, Помнится мне, Карамзин Написал роман один. Я сама его читала, В Марфы ужасть как желала, Но теперь не та эпок: Женщина! вяжи чулок, Не задумывай о речи, Как алор, у них при вече. Нет! Теперь болтливых баб Вмиг квартальный цап-царап. Город Любек так построен, Что внимания достоин: В нем всё кирки, не дома, Много пищи для ума, Всюду старина святая. Плоховата мостовая, Me села, са м’эт-эгаль. А какая катедраль! Что за штуки в ней встречают! Там куранты час играют, Кажется, ле «Огюстин». Ангел выскочит один, Молотком бьет об колонну, И к нему идут к поклону Куклы в царских епанчах, В гарнитуровых штанах. Хоть о том толкуют розно, Но оно весьма курьезно. Там какого-то Голбейн Кажут также ле десейн: Во всю стену всё скелеты И фигуры разодеты — Л’амперер, ле пап, купец, Рыцарь, воин из немец, Королева, столяриха, Баронесса и портниха. Этот называют вздор Ле проказы де ла мор. Я всё мельком осмотрела, Видеть город захотела И пошла: везде в чепце Вижу даму на крыльце, Да и не одну — десятки, Ан мант курт, и все порядки Соблюдают прежних лет: Есть и фартук, и корсет, И платочек, и корзинка, Будто б про запас для рынка. А мужчины — немцы тип: Есть у всякого ла пип И ла каннь, и фрак предлинный, И кюлот — костюм старинный, И ле букль, и ле сулье — Веритабль кавалье! Кучера, ткачи, маркеры — Всех их, право, в гувернеры Мы забрали б в старину! Им была лафа ше ну! Нынче времена иные: Наши русачки лихие Рады немцам указать. Хваты, нечего сказать! У моих меньших сестричек Гувернантка из калмычек, А у братцев гувернер Бывший Н. Н. шассер, Сын приказчика простого, Человека крепостного, Но который, же ле гаж, Навострился ан вояж — Так и режет по-французски. Но мой эстома по-русски Говорит: пора дине, Полно, дескать, промене. Вверх носить ко мне забота; Я поем у табель д’ота. Вот вхожу, хозяин сам Молвил: «Зецен зи, мадам». Но потом и сам садится! Ну, куда ж это годится, Чтоб трактирщик за столом Сам сидел, как галант-ом? Вот ла суп — одна водица! С луком, с тестом, и корица Так и плавает по нем. Незавидно, подождем, Дальше будет что такое. Вот ле беф, язык, жаркое, Рыба, утка и гемис. Это ле премье сервис. Ко всему дают варенье. Что за странное смешенье! А съедят, н’ейе па пер. И затем фромаж и бер. Кушать мясо с черносливом, Запивать всё это пивом, — Тотчас будет ла колик. Немец к этому привык, Но я русская, не немка! Всё равно, давай поем-ка, Что-то будет? Ничего! Но готовы ле шево. Город Любек оставляю, Путь мой в Гамбург направляю. Постильон сидит верхом, Важно хлопает бичом, Но потом в рожочек медный Так он подувает, бедный, Что краснехонек, как рак. Это — музыкальный знак. Да! Рожок, по мне, кокарда Земли Глука и Моцарта, И Бетговена времан. Музыкант-то селеман Неискусен — так играет, Что нам уши раздирает: То завякает козой, То как бык мычит порой, То визгнет как поросенок, То заплачет как ребенок, То скрипит, ме сет-эгаль. Колыбель де «Ла Весталь» В этих звуках полудиких. Так начало рек великих — Неприметный ручеек; Так невидный червячок — Той материи начало, Что роскошно украшала Между нами не одну Генеральскую жену! В гору постильон слезает, Трубку вяло набивает, Лошади идут шажком, А он возле них пешком. Я кричу — он в ус не дует, По-немецки мне толкует, Что карета тяжела, — Вишь подъехал с чем, вола! Жалко, что не угодила. Я в Москве ее купила За три тысячи рублей — Не менять же, дуралей! Вот шлагбаум — тут за дорогу Марков пять платить, ей-богу! Хуже тракта нет у нас. По-немецки: «Вас ист дас? — Рассердясь, я закричала, — Махен зи шосей сначала, И тогда я заплачу, А теперь нихтс не хочу!» Немец в хохот и мне кажет, Что шлагбаум он не отвяжет, Пока денег не отдам. Что ж мне спорить? Я мадам! Не стоять же здесь с каретой. Посоветавшись с Анетой, Отдала, и вскоре вот Мы на станцьи — новый счет! За шмир-гельд, тринк-гельд, барьеры Здесь на разные манеры. Отдувайся, кошелек: Мигом весь уйдет оброк. Право, экая досада! Не доеду до Бад-Бада, И придется мне стоять Или деньги занимать.

Гамбург

Город Гамбург — город важный, По коммерции вальяжный, Богатейшие мезон! Право, он ope резон, Если б назвали столицей Город Гамбург, и царицей Всей торговли де Эвроп. Любек перед ним холоп, Просто дрянь. Здесь есть кареты, Шарабан, кабриолеты, Кавалеры а шеваль, Гард есть даже насьональ, В длинных чекменях казацких, В киверах гголусолдатских, Маршируют с ла мюзик, А напереди — мужик, Русский, с бородою длинной. Таблие на нем лосиный, Ходит с топором в руке И в медвежьем колпаке. Надобно сказать вприбавок, Что солдаты все из лавок Набраны, а комендант Их — сигарный фабрикант. Я б у гамбургцев спросила: Для чего им эта сила? На кого тире л’эпе? Ныне, дье мерси, ла пе, Не ко времени пруэсы, Где их были фортересы, Бастионы, палисад, Там теперь прекрасный сад — Всё дорожки, всё боскеты, Клумбы, лавочки, генгеты, Где, с утра затея пир, Немцы прославляют мир. Нужны ль трубы, барабаны? Не драбанты, а кауфманы Славу здесь должны стяжать, А не сабли обнажать. Недурна моя квартера: Где же лучше «Бельведера»? Он стоит дан ле милье, Перед вашими ле-зье Юнфернштиг и Эспланада, Это Гамбурга фасада. Гамбург точно как товар: Много в нем пур ле регар, И квартал весь этот новый — Как в куске конец хазовый, Как на пачке экрито: Развернешь — уже не то. Раз пошла я для прогулки Дальше, что же? — Закоулки, Неопрятность, теснота. Магазинов красота Даже там еще пленяет, Но оно лишь объясняет, Каковы у них ресурс. Вот здесь Гамбурга ла бурс. Дом большой, и в нем две залы. Наверху одни журналы; Тут с утра купцы сидят И молчание хранят; Даже тут и чхнуть не смеешь, Поневоле оробеешь, А внизу везде, глядишь, Всё развешены афиш, Но не тут дела сплетают, Курс монет определяют, Нет, на то есть ан дегор Крышею покрытый двор, Как загон скота в Украйне. Я поудивилась крайне Здесь такой аномали... Как гамбургцев ни хвали, А всё люди, человеки!.. Тут индейцы, турки, греки, Англичане, де франсе — Словом, тут народы все. Ровно в час ла порт открыли, Но меня не пропустили, Потому что я мадам И к коммерческим делам Не принадлежу по полу, Виновата, по подолу!! Я им: «Се бьен пе галан!» — Молвила ан м’ан аллан И наверх подняла палец. Это принял за сигналец Фьякр, стоявший в стороне, Мигом повернул ко мне С сивой тощею лошадкой И с колясочкой прегадкой! Я должна была гремпе; Ужасть, ком сет-эскарпе! Дверку он за мной захлопнул, «Ну, вогин?» — спросил и топнул. Я, признаться, стала в пень, Говорю: «Л’эглиз, жарден, Иль ле порт, куда угодно», — Не могу еще свободно По-немецки объяснять. Он стал лошадь погонять, Но куда, ей-ей, не знаю. Только вижу, примечаю, Что с коляской же марше Прямо так через марше, — Люди впереди и сзади; Не кричит он: «Пади, пади!» — Лишь бичом на воздух бьет, И расходится народ. Догадаешься — прекрасно; А не то, так преопасно, Вот, ше ну канд иль а ди: «Баба чертова, поди!» — Оглянулась, осердилась, Но зато посторонилась. Э же трув, се трез-эзе, Но муэн сивилизе. По проулкам крючковатым Час благим мы едем шагом, Вдруг он мне: «Даст ист ле порт!» Поглядела я: кой черт? Всё трактирчики, генгеты. Где ж брандвахта? Где пикеты? Где пакгаузы? Где ле ке? Только корабли в реке. Вижу я, что для торговли, Точно как для рыбной ловли, Нужно только приманить, А потом уж не мутить, Не подчаливать к мереже, Не шуметь, избави боже! Лишь сначала волю дай, Там гляди и не мешай! «Ну, мусье, вези нах обен!» — Я сказала. Бесподобен Фьякр мой! Понял эту цель, И привез а Сен-Мишель. Кирка важная, большая, Точно церковь, и какая Башня знатная при ней! Верно, в триста саженей. Я наверх взойти решилась; Лезла, лезла, дотащилась. Что тут за прекрасный вид! Глаз куда ни поглядит, Города везде, селенья, Эльбы, Везера теченье. Есть с чего сойти с ума! Кель шарман панорама! Где-то в книге я читала, Будто б, не увидя бала, Город — он не пе жюже. Как же быть? Мне, госпоже, Напроситься невозможно; Разве очень осторожно. Но что вижу? Ба, ба, ба, Вот счастливая судьба! Объявляется о бале, Нынче ж вечером в воксале. Не хочу его манке, — Кликнула эн лон-лаке И отправилась. При входе Заплатила марк, по моде Скинула манто в сенях И вошла. Что вижу? Ах! Как кур во щи я попала: Вся битком набита зала, И какой ужасный сброд! Всё ремесленный народ; Всё де дам, ком иль не фо па! Чуть не сделалось сенкопа. Трубок дым, попойка, крик И прескверная мюзик! Я назад, меня хватает Эн мусье, и вдруг сажает На колени, как мамзель. Курдюков бы на дуэль Его вызвал за продерзость. Но я вырвалась, о мерзость!! Как узнают — нет, сан брюи Я уеду дан ла нюи. Но карета расхилилась И еще не починилась. Побранила я ме жанс, Записалась в дилижанс. Дилижанс узнать не худо; Хоть до Бремена покуда, А уж после в Оснабрюк. Заказала я семь брюк В Гамбурге для Харитона, Для себя — два амазона, И мантилью пур Анет, Да купила я лорнет, Парасоль, часы стенные, Вещи разные иные. Харитон их соберет И с каретой привезет. Деньги как подобралися. Экой Гамбург! Провалися, Уж замечено всегда: Русским в Гамбурге беда — Всё так дешево, красиво, И сидельцы так учтиво Всё умеют предложить, Что нельзя и не купить. Нам всегда гостинцы нужны; Мы и с тем, и с этим дружны: И ма тант, и ле доктер И Коко, Жано, ма сер — Всё на память тут приходит И так далеко заводит, Что на первую пору В кошельке ужасный тру, А уж далее что будет, Русский думать позабудет. Потранжирить, помотать — Вот что русскому под стать! Что же делать? Виновата — Я по-русски таровата: Всем знакомым де кадо, И себе ту се киль фо В Гамбурге я накупила. Так карету погрузила, Что пур муа и пур Анет Даже сесть уж места нет. Русская хотя известна Ла рыдвань четвероместна: Важи, погреб, чемодан, Сундуки дерьер, деван — Примут издали за гору, И на почтах не без спору: Все ее тяжелину Поставляют нам в вину. Но не кончены заботы, Я потребовала счеты Из отель де Бельведер. Верно, са сера тре шер — Не условилась сначала, Спесь мне как-то помешала: Здесь зовут меня контес — Торговаться, са м’абес! Русских многих поддевают Только тем, что величают Иль мон пренс, или мон конт! И тогда им будто гонт Счеты видеть, торговаться И в обман не отдаваться. Как они, попалась я. Но, признаться, мысль моя, Что давно нас раскусили И давно уж сочинили Басенку про русских бар: «Ле корбо и ле ренар».

Дилижанс

В дилижанс чтоб сесть с Анетой, Мне пришлось дабор с каретой Ехать дан ле порт, А там, показав паспорт, Плыть рекой на пароходе При ужаснейшей погоде, Ветрам и дождю ан бют. Я сошла дан ла кают: Духота, народ толпится; Всякий тут скорей садится, Так что нам уж места нет. Я стою авек Анет, Про погоду рассуждаю; Как доеду я, не знаю… И теперь болит спина: Сгорбиться была должна Я в карете, и немножко Ноги выставить в окошко, Чтобы вещи уместить, А Анету посадить Уж на козлы мне пришлося — Столько клади набралося. А откудова, бог весть! Хоть по пальцам перечесть, Сколько помню о багаже, Я не захватила даже Лишней вещи ни одной: Я взяла мой сак ночной, Чемодан, туалет и ларчик, Да дорожный самоварчик, А с Анетой сундучок, Да с провизьей погребок; С шляпами моя картонка, Да в корзинище болонка, Пять-шесть книг, мой сак увраж — Вот и весь мой тут багаж! Мне затеи вовсе чужды. Но вот для какой-то нужды Вышла парочка старух. Поскорей на место бух, Побежали мы и сели, И спасибо, что успели: Глядь, они уж снова в дверь, Но не пустим их теперь. За места готовы драться; Только стоило добраться! Вот таможня, ла дуан. Здесь мой бедный чемодан Весь расшарят, раскидают, А о том не рассуждают, Что немудрено измять, Перепортить, и опять Мне укладывать придется. Если так оно найдется, Что всё тут пур мон юзаж. Ну, не лучше ли, плю саж, Если б ла дуань сначала Вояжеров разобрала, Посмотрела бы паспорт, И открыли бы ла порт Всем, кто едет для плезира, Как свободный житель мира, Не за тем, чтоб торговать, А чтоб деньги проживать. Да что ла дуань добудет, Если нас тревожить будет? Может быть, один платок, Или полотна кусок. Царство тем не разорится, А напротив, поживится Тем, что в нем мы просорим. Мы за то заговорим Про его цивилизацью И прославим эту нацью. Дело разное — купец: Едет он на тот конец, Чтобы сбыть свои товары. Нужны зоркие регары, Чтоб он соблюдал тариф И не сделал бы подрыв Через разные мытарства Индустрии государства. Но и тут опять скажу: Я совсем не дорожу Заведеньями такими, Что запретами одними Могут только процветать. Нечего на них считать; Время изменит законы. Что за страшные уроны Должно ожидать тогда? Да и всем от них беда! Платишь вдвое то, что хуже И непрочно, — почему же? Потому что дал король Фабрикантам монополь. Нет, по мне б распорядиться, Чтобы у себя добиться Так изделья добывать, Чтобы им соревновать Не могли никак чужие, Потому что выписные И дороже их, — а коз Де ла друа э дю провоз. Я как будто отгадала: Мне таможня приказала Преучтиво, ан франсе, Взять мои багажи все, Дескать, нет на них сомненья. Лишь спросили объявленья, Что со мной товаров нет, Подходящих под запрет. «Же и! се па», — я отвечала, И досмотра ожидала, Но мусье ле капораль Закричал: «О, с’ет-эгаль!» Я отправилась в контору Дилижансов. На ту пору Там мой вешали багаж, Чтоб укласть дан л’экипаж. Фунтов триста сорок восемь. «Экой вес! Покорно просим! Да нельзя его нам взять, — Ле конторщик стал ворчать. — Сказано нам по закону, Фунтов двадцать на персону». — «Фунтов двадцать! Ком се бет! Тяжелей один туалет». — «Если взять его хотите, За излишек заплатите». Заплатила, так и быть! Здесь платить всё и платить — Было б чем, вся в этом сила! К дилижансу приступила, Думала, что ла мельер Будет плас дан л’ентерьер; Но ошиблась: гран-сеньеры, Знатоки и аматеры Плас берут дан ле купе. Но он весь был окюпе, Так засела в шестиместной Я карете, очень тесной. Вся она была полна: Тут конторщика жена Дилижансов, а тут рядом Пивовар с ужасным задом; Тут толстяк, а тут скелет, А там в уголке Анет. Меж собою балагурят Наши немцы, а не курят, Слишком уважая дам. Но Анетиным ногам Достается от скелета. Видно, хочет штука эта С ней интригу завести. Тьфу ты, господи прости! Вдруг дохнул пренеучтиво Наш производитель пива, А за ним вдруг наш толстяк Подал усыпленья знак, Захрапел, как будто боров. Устрашась сердитых взоров, Успокоился скелет, И спать залегла Анет. Вскоре я сама заснула, Но в плечо меня толкнула Пивовара голова. Хоть поездка дешева, Но ужасно беспокойна, Даже дамам непристойна. Близко так сидят — как знать, Ночью вдруг не ждешь, и хвать… Рада буду, как доеду В Бремен… Вдруг со мной беседу Заводить стал наш толстяк. Говорит он мне: «Никак, Дама русская… по мине? Я на Невском, в магазине, Продаю шапо де суа!» — «Мусье Ю.. .р!..» — «Вуй, с’е муа». Точно, помню, Курдюкову У него брала обнову — Шляпу, галстух и жилет Часто пур сон жур де фет. Мы с ним долго толковали И так оба приустали, Что заснули до утра. Но вот Бремен — и пора Выходить нам. Город старый, С Любеком он может парой В памяти моей стоять: Постараюсь описать.

Бремен

Бремен, славясь стариною, Был, как говорят, Ганзою Признан пур ла капиталь. Тут видна еще ла саль, Где ганзейцы собирались, Погреба, где упивались Их могущества вином И в раздолий хмельном Все дела распоряжали И торговлей управляли. В погребах сохранено Времени того вино И за деньги продается В пользу думы; подается В кабинетах на столах В тех же самых погребах. Я по погребам ходила И отведать попросила. Когда ж я его гуте, Подивилась остроте, Но не вкусу: у любого Вкусу нету никакого. Его разные сорта; Замечательна черта: Что двенадцать их считают И все бочки называют Именами дез-апотр. Они ровны, л’ен ком л’отр: Вкус иссладка-кисловатый, Цвет искрасна-желтоватый; Но там, говорят, всегда Всех хмельнее ле Жюда. «Оттого он и предатель», — Прибавляет продаватель, Бургомистра временщик, По титулу погребщик. Тут, где погреба и зала, Я с вниманием взирала На чудесную фасад: Вся узорчата; стоят Тут статуи, эскогрифы, И другие иероглифы, Ле саксон и ле готик, И ле грек митоложик. Чего хочешь, того спросишь, И понятие уносишь Полное о ренесанс, Где проснулися ле сьянс, Но так меж собой смешались, Что всем кашею казались. Ла статю дю гран Ролан... Здесь она пуркуа, коман? Мне растолковать не знали. Только немцы рассказали, Что есть в Бремене патент, Коим этот монумент Дан ему на сохраненье; И имперьи повеленье, Чтоб хранить его, как глаз. И приписано в указ: Если монумент свалится, Город прав своих лишится; Уж за то он сохранен И решеткой обнесен. Сверх того еще есть крышка, И прибита тут афишка, Чтоб не гадили никак, И в ней препинанья знак. Кто охотник до сигарок, Вот уж тут ему подарок: Их найдешь во всех домах, Да не в ящиках — в тюках, Как у нас пенька и сало. Толку в них я знаю мало, Говорят, ком си, ком са, Но для глаз они краса; Ими окна убирают И Европу наводняют. Я пошла в рабочий дом. Там старик, э кель брав ом! Одинехонек, с женою, Управляет всей тюрьмою, Но без стражи, без цепей. Бременец один попей, Подерись, или с аманом Встреться бременка, ратманом Тотчас их туда сведут И работу зададут. А старик их критикует И про доблесть им толкует, Но без палок, без угроз. Все дома иль вер, иль роз; Улиц нет; всё переулки; Но зато что за прогулки На бульварах! Же ремарка Что везде они как парк. Во всех городах ганзейских, Верно, славных полицейских Подобрали, — сет-эгаль, Ле режим мюнисипаль Только в городе годится, Но когда распространится В государстве — се фини! Ты оглобли поверни, Уплетай во все лопатки. Странные еще порядки В рассужденье де ла бурс. Надо видеть, а ла курс Как сбегаются по звону Все к Меркурьеву амвону Негоцианты и коми Ровно а миди э дми! Опоздает кто, тот платит! Немец гроша не истратит, Если может удержать; Лучше милю пробежать. Кирка здесь еще заметна, Но не тем, чтобы кокетна, Нет… кто в ней похоронен, Тот не тлеет… обращен Просто в кожу барабана Иль в пергамент для фирмана; И поэтому суван На спине д’юн гранд-маман Бременец стучит тревогу, Иль готовит дом к залогу, При свидетельстве попа, На брюшке д’ен гран-папа.

Оснабрюк и Мюнстер

Вот мой Харитон явился, С почтой долго провозился, Всё привез, окроме брюк; Отправляюсь в Оснабрюк. Видеть город интересно, Где Европа, как известно, Сделала трете де пе. Были многие дюпе, Многие земель лишились, Многие обогатились, А иные короли Тут загнули пароли. Но трактатом сим Германья Положила основанья Всех своих владений, прав, Политический устав. Он и ныне, может статься, Служит поводом придраться, Пошуметь, затеять спор И нагородить дю вздор. Знать, от сильного задора Сделано два договора: В Оснабрюке был один, А по поводу причин, Что тогда же рассудили, В Мюнстере другой склеили. Оба за одно пошли: Ле трете де Вестфали. Что политик съединяет, Дама то не разлучает, — Так я Мюнстер, Оснабрюк Уложила в тот же тюк. Точно, есть в обоих залы, Где послы и генералы Положили меж собой Разделить весь шар земной Так, чтоб каждому досталось То, что нужно, что желалось, И чтобы уже за сим Всяк доволен был своим И покоен был навеки. О, бедняжки человеки! Будто вечность в их руках, И созданье их не прах… Где их делась политика? При капризах Людовика, Что Луи Каторз зовут, Просто-напросто капут! Он в одну почти кампанью Внука королем в Испанью Самовольно посадил, Рейн потом переступил, Притеснил потом Голлапдью, Захватил потом Фламандью, А Вестфальский договор — Ни в копейку. Тут анкор Заключили мир Утрехтский, Там еще трактат Нимвегский, Наконец Экс ла Шапель, И всегда одна же цель: Вечный мир, — но мы забыли, Что про залы говорили. В Оснабрюке лишь столы, Лавки, потолки, полы Тех времен еще остались; Стены только поубрались Все портретами персон, Что тогда давали тон. В Мюнстере мне показали, Что послы употребляли, Заключая славный мир, — Экритуары, тирелир, Деньги клал куда виновный, По интриге кто любовной, Иль затем, что долго спал, К заседанью опоздал. Есть еще там бердыш длинный, И шандал один старинный, Разобиженный от мух, И серебряный петух, Что служил наместо кружки Для послов, в часы пирушки, Если кто-нибудь из них Ловко обманул других. Тут рука еще сухая Адвоката негодяя, Что фальшиво написал Заседания журнал. Эту руку отпилили, Да и в ящик положили Людям на позор и в страх. Как подумать о руках Разных многих дипломатов, Если бы за фальшь трактатов Их отпиливать всегда, Не был бы шекгенс тогда Общим столь обыкновеньем, Но подчас, за неименьем, При дворе посол иной Просто шаркал бы ногой. В Оснабрюке у старушки В кирке под ключом игрушки, Чем ле Шарлемань играл, — Это рубленый кристалл Вроде бабки иль жетона; Шарлеманева корона, Гребень, коим он всегда Чесывал ла борода, Да еще его дубина. Знали волю господина Царедворцы тех времен; Всякий делался умен, Кто под палку попадался, Утихал и зарекался Свято наблюдать закон, Чтоб избегнуть ле батон. В кирке Мюнстера есть тоже Редкости, но не похоже: Там железные висят Клетки три, и говорят, Что в них сжарены гуситы, Тех времен, знать, езуиты, Аферисты, энтриган, Сплетники, де мове жан. В Мюнстере и в Оснабрюке Упражняются ль в науке, Не могу вам доложить. Не хотела бы в них жить: Не отели там — харчевни, И как будто две деревни Эти оба города. Завираюсь иногда: В Мюнстере есть три казармы, Есть студенты, есть жандармы, Есть гулянье, эспланад, Пять-шесть кирок, дез аркад, Где с сосиськами есть лавки, И тесемки, и булавки. Есть большой почтовый двор, И таможня есть анкор Для въезжающих в Германью. Но, поклон образованью, Лишь ее переступи, И тогда спокойно спи! Ты нигде не потревожен: Нет уж более таможен, Хоть раздел Германьи тель, Что в ней тридевять земель.

Колонь

Наконец не без эласа Я до Рейна добралася. Вот уж с башнями Колонь. Пятна, мо де нер и вонь Нам уж больше не причина: Здесь вода де Жан Фарина, Совершенный спесифик. Жан Фарина л’ом юник, Как повсюду утверждают, А и здесь уж их считают, Как я слышу, сорок пять! И никак нельзя узнать, Кто из них ле веритабль; Всё равно, се тут эн дьябель, И по мне — пускай, не тронь, Тем дешевле л’о д’Колонь. Вот ле Дом, большое зданье, И вокруг него гулянье. Это — кирка древних лет; Стены все как петинет Или кружево в узорах. Первая она во взорах, Как к Колони подъезжать. Только надобно сказать, Что доделать не успели, Или лучше не сумели, И надстроили кой-как На нее простой колпак. Как разительно различье! Здесь всей древности величье — Тут ла поврете нувель, Но как в башне де Бабель Было языков смешенье, — Разных случаев стеченье, Революцья, Бонапарт Сделал в ней свой кордегард И конюшню для лошадок. Этим он мне очень гадок, Но велик он малгре ca. Натворил он чудеса И в Египте, и в Итальи! И законы, и батальи Ему сделали ренон — Вив ле фе Наполеон! Но про кирку разговоры: В ней большой орган и хоры, А уж окна манифик! Точно ла лантерн мажик; Все расписаны чудесно! Как в огне горят прелестно! Весь из Библии сюжет; Тут ла Сент-Элизабет, Тут вертеп, тут убиенье Дез-анфан, тут Вознесенье, Также есть ла политик: Как ле Шарлемань велик На великолепном троне, В мантьи, в латах и короне, Он и важен, и пригож; А вокруг гербы вельмож, Что его сопровождали, И принцессы, девы, крали, Украшенья de ca кур, Тут дез-анж и дез-амур... Славно! Но еще здесь чудо: «Посмотреть бы вам не худо», — Мне сказал мой проводник, Немец, пономарь-старик. Тут за алтарем в чулане, В золотом большом экране, Головы царей-волхвов. Поняла из многих слов, Что сказал мой провожатый, Что Людовик ле Девятый Их Колони даровал; Где и как он их достал, По истории не видно, Но сомнение обидно! Я в гостях, и замолчу. Только я взяла свечу Рассмотреть жемчуг, алмазы, Изумруды и топазы, Что в экране иль в раке Сделаны и аплике. Тут еще мне показали Сакристи, где понабрали Кучу редкостей: корон, Дез эпе и де батон. Все в алмазах, в филограме, И еще в чудесной раме Маленькие барельеф. Тут, кусочек хлебца съев, Я пошла смотреть другую Кирку, право, пресмешную. В ней собрание костей Онз миль вьержев. Их злодей Гот, вандал или норманец, Пьяница народ из пьяниц, Перерезал, перебил Лишь за то, что не склонил Их на бракосочетанье, Как гласит о том преданье. Странный встретили скрюпюль Онз миль вьерж и Сент Юрсюль! Муж пьянюшка, что ж такое? С ним вольней и легче вдвое: Забурлит он, отойдешь, После всё ж свое возьмешь!! Муж язычник и без веры? Не беда и то, — примеры Есть такие, что женой Так направлен муж иной, Что всему готов поверить, Стоит только поманерить. Вот мой Курдюков и сам Верил всем моим словам. Готы так же б покорились, Все б наверно окрестились. Новых было бы онз миль Православных дан ла виль. Еще кирку посетили Мы, где Рубенса крестили. Рубенс очень был умен: Всё писал он толстых жен. Честь за то ему и слава! Я сама не худощава, А по части де красот Всяк стоит за свой приход. И на толстых всюду мода, Но всегда, везде природа Водит Рубенса рукой. Колорит его какой, И какое выраженье! Здесь табло «Петра мученье»: Он в Париж был увезен, Но при мире возвращен. Всё поэзия в картине: Жизнь передана холстине, Точно вылиты в словах И уныние, и страх, Фанатизм, остервененье И небесное терпенье. Провидения рука Подкрепляет старика. В нем всё дольное страдает, Но лицо его сияет Верой светлой и живой. Он уж будто не земной; Он приял венец мученья, И завеса ослепленья Будто сдернулась с очей У толпы, у палачей. Все недвижны, все робеют, Перед ним благоговеют. Кажется, что веры луч К ним проникнул из-за туч! Но я, дура, загляделась На картину, будто въелась, И забыла, что уж вот Время де ла табель д’от. Поскорей бегом к трактиру. Но мне Рубенса квартиру Показал мой проводник, Мусье Жан ле доместик. На воротах по портрету Узнаю квартиру эту. Ла Мари де Медисис Бедных бюргеров ле фис Невзначай здесь отыскала, Ко двору де Франс призвала И его открыла дар! Но каков же ле газар? Завелась, пошла интрига, Ганри Катр убит, и лига Усмирилась, но Мари Выгнали гор де Пари! И блестевшая на троне — Как изгнанница в Колоне; Ту, кем славу получил, Сам же Рубенс приютил; У него она скончалась. Но опять я заболталась: Видно, не обедать мне! Хоть подумаю о сне, И соснуть-то как, не знаю! Смерть боюсь, что опоздаю. Завтра ровно а сиз-ер Здесь уходит ле вапер. Надо погрузить карету, Надо разбудить Анету, Выпить надобно ле те, — Ну, беда де ту коте!