Основные моменты в развитии новой философии

Front matter

Грот Н. Я. Сочинения: в 4 т.

Т. 1.: Джордано Бруно и пантеизм. О душе в связи с современными учениями о силе. Значение чувства в познании и деятельности человека. Основные моменты в развитии новой философии.

Мелитополь: Издательский дом Мелитопольской городской типографии, 2013. — (Серия «Антология украинской мысли»).

I. ЗАДАЧИ ИСТОРИИ ФИЛОСОФИИ. ЗНАЧЕНИЕ ФИЛОСОФИИ ДРЕВНЕЙ И СРЕДНЕВЕКОВОЙ

Один из первых историков философии, писатель XVIII в. Брукер высказал мысль, что история философии есть «ряд бесконечных примеров заблуждений», так как истина может быть только одна, а заблуждения людей разнообразны. В свою очередь, ранее его гениальный Лейбниц полагал, что большинство философов в утверждениях своих правы и неправы только в отрицаниях.

Мы думаем, что верно судили и Лейбниц, и Брукер. Человеческий гений с разных сторон проникал в храм истины, добра и красоты, и противоположные убеждения часто являются одинаково правильными при надлежащем их ограничении друг другом. Но по малодушию и слабости, свойственным индивидуальной природе человека, всякий философ, самый гениальный, все-таки много заблуждался в истолковании частных явлений, и нет в истории философа, который бы не впадал в крупные ошибки.

Отсюда для историка философии задача — отделить истину от лжи, пшеницу — от плевел, просеять каждое учение сквозь решето строгой критики и овладеть его лучшими, вечно-жизненными элементами.

Но задача историка философии — понять не только смысл отдельных учений, но и общий смысл эпохи в развитии философии. Историк философии, не умеющий схватить духа эпохи, — плохой философ. Приступая к анализу явлений новой философии, философии XVII и XVIII вв., мы должны, прежде всего, спросить себя: какие результаты дала, какой смысл имела философия предшествующих столетий. Мы сделаем это кратко, догматически, на основании нашего личного изучения истории философии древней и средневековой.

Систематическое развитие философии начинается в VI веке до Р. Х. Сам термин философии возник, по-видимому, в это же время, и изобретение его приписывается Пифагору. К VI же веку относится, по-видимому, и появление важнейших философских движений мысли на Востоке: в Китае — конфуцианства и таосизма, в Индии — буддизма.

Греческая философия, связанная многочисленными нитями с новой европейской философией, представляющей продолжение ее развития и дальнейшую разработку поставленных ею проблем, возникла сначала на окраинах греческого мира, в Малой Азии (ионическая школа), и в греческих колониях Италии (пифагорейская и элейская философия), и философские движения с окраин лишь постепенно стягивались к центру, к Афинам. Эмпедокл в V в. жил и учил в Агригенте на Сицилии. Демокрит, основатель древнего материализма, родился в Абдере, во Фракии, но во время своих путешествий, по преданию, был и в Афинах. В Афинах в V в., во времена Перикла, жил Анаксагор и здесь же в конце того же века учил философии Сократ. В Афинах затем, в VI в. до Р. Х., жили и учили великий ученик Сократа Платон и его не менее великий ученик Аристотель. Этим и кончается период расцвета греческой философии. После этого философское движение получает снова центробежное течение: стоическая, эпикурейская и скептическая философии, возникшие в Греции в конце IV в., достигают наибольшего развития в следующие века в Италии, в Риме; мистические течения в философии, а именно иудейско-александрийская школа в I в. нашей эры, новопифагореизм и новоплатонизм, появляются и с особенной силой развиваются в Александрии.

Древняя греческая философия сначала вполне сливалась с научной, художественной и религиозной работой человеческого сознания, ибо досократовские философы были в то же время или учеными математиками, астрономами и физиками, как Фалес, Анаксимандр и Пифагор, или поэтами, как Ксенофан, Парменид и Эмпедокл, или религиозными проповедниками, как те же Пифагор, Ксенофан и Эмпедокл. Как нечто самостоятельное и отдельное от специальной науки, от религии и искусства, философия складывается лишь под влиянием учения Сократа о методах познания — в великих системах Платона и Аристотеля. Только в этих двух системах древности философия впервые выполняет все свое назначение, пытается обнять в одном синтезе все указанные нами области задач, поставить и разрешить основные проблемы знания, бытия, жизни, мировой гармонии и человеческого поведения. Но в то же время несомненно, что системы Платона и Аристотеля составляют синтез и конечный итог всех философских доктрин и стремлений двух предшествующих веков, и что в них были заложены главные философские направления не только древности, но и нового времени.

Греческие философы руководились в построениях своих часто непосредственным чувством, инстинктом. Инстинктом Анаксимандр, Гераклит и Эмпедокл предварили открытия Дарвина. Таким же непосредственным чутьем Анаксагор открыл разум, Демокрит — атомы. Чувством постиг Пифагор идею гармонии мира, чувством же открыли Эмпедокл и Платон великое значение любви в мировом процессе, творческую силу Эроса. Преобладающею темой древней философии является идея гармонии — гармонии противоположных элементов, сил, идей. Не простая случайность и учение Аристотеля о добродетели как середине, или гармонии, крайних и односторонних противоположностей в чувствах и поведении. Высшая истина мыслилась греками как постижение красоты и гармонии мира, — идеал высшего добра совпадал с идеалом воплощения мировой гармонии в жизни. Пифагорейская философия и философия Платона, всецело проникнутые идеалами красоты и гармонии, — самые типические и цельные системы греческой философии. Недаром последний период ее был возвращением к пифагореизму и платонизму. Но и единое элейцев, и ум Анаксагора, и даже отчасти логический формализм Аристотеля — воплощения все того же эстетического стремления к постижению гармонии и красоты форм в мире и в духе человеческом. Недаром и вся метафизика Аристотеля основана на учении о воплощении формы в материи. Интересы истины и добра беспрестанно приносятся в жертву интересам красоты. Этика греков — этика счастья, наслаждения. Логика греков — эстетика мысли; их метафизика — эстетика бытия, онтология красоты и гармонии. И это не удивительно: чувство — основа жизни человека-юноши и юного, едва пробудившегося к самосознанию человечества. И только непосредственная энергия чувства могла породить такие грандиозные, — помимо всякого точного знания, все охватывающие, все вопросы решающие, — философские системы, как системы Платона и Аристотеля. И недаром последний период древней философии, период стоицизма, эпикуреизма, мистицизма, есть период философии чувства по преимуществу. В этот период вопрос: как жить, окончательно разрешился в вопрос: как быть счастливым, лучше наслаждаться и меньше страдать; вопрос: как познать мир, разрешился в вопрос, как силою непосредственного чувства, независимо от ума, в состоянии экстаза, проникнуть в самые недра мирового бытия, постичь непостижимое для ума бытие божественное. Об этом мечтал уже Платон, этим идеалом руководится и вся философия новоплатоновской школы, верно истолковавшая основную тенденцию философии Платона, стремление уловить истину и добро в эротическом и мистическом созерцании красоты и гармонии мира.

Распространение в мире мистической христианской философии есть последний результат господства чувства над умом и волей, и, тем не менее, христианская философия есть уже философия воли. Древний мир воспринял христианство и покорился ему ради интересов чувства, ради удовлетворения своей неудовлетворенной мечты о земном счастье. Но само христианское учение было отрицанием этой мечты о земном счастье; оно заключало в себе отрицание принципа красоты и гармонии как основного нравственного начала жизни и указание на новый идеал долга, самоотречения, самоискупления — идеал воли, а не чувства. На Востоке и прежде первенствовали интересы воли, интересы этические. Конфуцианство, буддизм, философия библейская — ряд попыток разрешить практические проблемы жизни, найти выход из ее противоречий и дать воле твердое руководство в поведении. Тем же духом проникнуто учение Христа. Конечно, прежде всего, это учение религиозное, и прилагать к оценке его философские мерки неудобно. Можно сказать одно: никогда еще воле человеческой не ставились такие высокие и отчетливые идеалы, как в этом глубоком религиозном учении. И не удивительно, что оно восторжествовало, что оно покорило себе древний мир. Мысль в тщетных поисках за полнотою истины утомилась и разочаровалась в своем могуществе; чувство, исчерпав всевозможные виды и создав образцы всех доступных его непосредственному пониманию форм красоты, пресытилось и измельчало. Душе человеческой нечем было жить, а надо было жить и действовать. Идеалы воли у древних культурных народов были смутно поставлены, и новое религиозное учение, поставившее их ясно и твердо, стало быстро распространяться и постепенно сделалось господствующим. Трудно говорить о столь важных явлениях в немногих словах. Но мы предупредили, что излагаем пока только свои личные убеждения, общие теоретические начала будущего анализа.

Средние века являются в истории духа человеческого грандиозной попыткой поставить в основу жизни нравственные идеалы воли, религиозное учение о ее падении и искуплении. Господство церкви, церковных интересов, богословских вопросов и задач сводилось к общей тенденции человеческого духа подчинить теоретические интересы мысли и поэтические запросы чувства практическим интересам воли. Средневековое искусство бедно и однообразно, его высшие подвиги связаны с попытками его послужить целям религии, средневековая наука еще ничтожнее: ее единственная задача — дать теоретическую опору религиозным верованиям.

Научные и художественные традиции древности почти до XIII в. без успеха боролись с совершившеюся кристаллизацией мысли и чувства. Философии при таких условиях почти нечего было делать, она была служанкой богословия, ее терпели как гимнастику ума для изощрения способности к спору на богословские темы, и как только она дерзала критически коснуться какого-либо догмата, наприм., в XI в. в учении Росцеллина о Св. Троице, то ее дерзновение тотчас предавалось проклятию. Правда, нельзя сказать, чтобы в средние века философское самосознание человечества не сделало никакого шага вперед. В лице Августина важный шаг вперед сделала психология человека и особенно учение о воле. Вопрос о свободе воли впервые ясно поставлен был средневековыми мыслителями. Другой важный психологический вопрос — о природе понятий человеческого ума — обсуждался три века в знаменитом споре номиналистов и реалистов. Сделаны были некоторые частные успехи и в логическом анализе отправлений мысли, и в метафизическом анализе определений бытия.

Но только с XIV—XV века начинается более свободная работа художественного творчества, научного исследования, философского мышления.

Новый расцвет искусства в Италии и возвращение в этой области к лучшим идеалам древности совпал и с новыми попытками обновления наук путем непосредственного изучения природы. Философия была провозглашена самостоятельною и законною областью жизни духа, и в XIV в. явилось учение о двойственности истины, о различии истин веры и знания. Хотя оно и было осуждено Латеранским собором в 1512 г., оно все же сделало свое дело — освободило мысль из-под гнета религиозной догматики, непрестанно ставившей ей преграды, вызвало критику церковных учений, подготовило реформацию. В XV и XVI вв. начинается настоящее возрождение философии, подготовляются те новые, широкие философские системы, которыми так богаты XVII и XVIII вв.

Чтобы понять процесс возникновения, новые задачи и общий смысл философии этих двух столетий, подлежащих нашему специальному анализу, мы должны несколько подробнее остановиться на философских движениях эпохи Возрождения, а чтобы конкретнее и яснее изобразить содержание мысли в эту эпоху, необходимо изложить, хотя бы кратко, судьбу и учение самого крупного мыслителя этой эпохи — Джордано Бруно. Притом Дж. Бруно не только крупный мыслитель, заложивший в широко задуманном учении своем главнейшие основания всех важнейших философских систем XVII в. — систем Декарта, Спинозы, Лейбница, — он любопытен и как личность, купившая ценою мученической смерти на костре свободу европейской мысли в области философского истолкования природы и жизни. Реформация в это время уже осуществила свою главную задачу. Протестантизм во многих странах и городах, особенно в Германии, торжествовал победу. Но протестанты сами были еще не вполне терпимы к философии. Дж. Бруно лично немало терпел от кальвинистов и нигде — ни в Швейцарии, ни во Франции, ни в Англии, ни в Германии — не находил свободной арены для своей философской проповеди. Вместе с тем католицизм еще был силен и в Италии властвовал бесконтрольно. Ему нужно было отомстить за свое поражение, показать пример своей строгости и своей, хотя уже и пошатнувшейся, но все еще великой силы, и Дж. Бруно был самой крупной жертвой его жажды мщения.

Костер, на котором в 1600 г. сгорел Дж. Бруно, — лучший образчик того, куда может привести бесконтрольное владычество идеалов воли над идеалами мысли и чувства, в какие вопиющие противоречия запутывается дух человеческий, когда ищет осуществления идеала добра, независимо от служения идеалам истины и красоты. Воля, не просвещенная умом и не смягченная чувством, грубеет, жизненное значение ее идеала глохнет, сила ее становится насилием, именем добра она творит зло…

Новая философия выдвигает на первый план интересы мысли, интересы истины и подготовляет те великие, изумительные победы человеческого ума над окружающею природой, которые совершаются на наших глазах в нынешнем XIX столетии. Может быть, и мысль в своих горделивых притязаниях на исключительное господство в жизни зашла слишком далеко, и, может быть, философии XX и следующих столетий предстоит найти формулу нового, высшего синтеза идеалов ума, воли и чувства. Несомненно пока одно, что новая философия оказала человечеству великую услугу, отвоевав свободу мысли и выяснив самые устои ее, методы научного познания внешней действительности, природы. Победа над природой осуществилась и становится все более и более полною. Мы должны будем проследить, какими великими трудами мысли и философского творчества она была постепенно подготовлена, откуда явились и как изощрялись методы современной науки.

II. ХАРАКТЕР НОВОЙ ФИЛОСОФИИ. ЗНАЧЕНИЕ ЭПОХИ ВОЗРОЖДЕНИЯ. ДЖ. БРУНО

Новая философия есть по преимуществу философия знания, философия мысли, ряд учений о том, какими путями и методами достигается истина. В некоторых философских учениях XVII и XVIII веков этот вопрос — почти единственный, которым интересуется большую часть жизни философ и на известном решении которого основана вся его слава: таковы учения Франциска Бэкона и Джона Локка в XVII столетии, Юма и Кондильяка в XVIII веке. У других философов решение проблемы знания составляет все-таки главную задачу, над которой они всего более трудились и в постановке которой главнейшие черты их оригинальности. Это можно сказать про философские учения Декарта, Гоббеса, Мальбранша и Спинозы в XVII в., Беркли и Рида — в XVIII в. Третьи, подобно Лейбницу, пришли к оригинальной теории знания как к последнему внутреннему оправданию и конечному итогу всей своей философской деятельности. Даже заглавия большей части самых знаменитых философских сочинений XVII и XVIII вв., как мы увидим ниже, выражают этот преимущественный интерес к теории знания. Величайшая в истории новой философии слава Иммануила Канта тоже опирается, главным образом, на его оригинальное учение о звании, о границах и условиях понимания вещей.

Определение и возвеличение разума человеческого, хотя в разной степени и в разном значении, — вот главная руководящая идея новой философии, и абстрактная логическая система Гегеля в 1-й половине нынешнего века является апогеем и самым блестящим подтверждением этой основной и глубочайшей тенденции новой философии. Едва ли нужно напоминать, что и слава Ог. Конта и Джона Стюарта Милля в современную вам эпоху есть главным образом слава оригинальных теоретиков знания.

Этический интерес в новой философии вплоть до Шопенгауэра сравнительно слаб. Если Спиноза назвал свое главное сочинение этикой, то центр тяжести этого великого произведения все-таки не столько в разрешении этической проблемы, сколько в учении о ясных и темных, адекватных и неадекватных идеях и в учении о субстанции, а еще более — в попытке введения в отвлеченный философский анализ геометрического метода рассуждения. Если, далее, в XVII и еще более в XVIII вв. появлялись целые школы философов-моралистов, в особенности в Англии, то ведь известно, какими маленькими кажутся имена всех этих Гетчесонов, Кларков, Волластонов, Фергюсонов и даже родоначальника движения Шефтсбери и последнего талантливого выразителя его Адама Смита (рассматриваемого исключительно как моралиста) сравнительно с именами выдающихся теоретиков знания — Бэкона, Декарта, Локка, Юма и др. Правда, и Локк в трактате «О воспитании», и Юм в диссертации «О страстях» и во 2-й части трактата «О человеческой природе» являются моралистами, но слава их как моралистов совершенно меркнет перед заслугами их в учении о знании. Сам Кант своею «Критикой практического разума» не породил и десятой доли того возбуждения умов, какое вызвала «Критика чистого разума». Еще менее влияния имела его эстетическая теория, изложенная в «Критике силы суждения». Только в шопенгауэровской философии, сильно проникнутой тенденциею этическою, хотя и отрицающей практические задачи этики и видящей свой главный смысл в новой теории знания, начинается поворот к интересам и проблемам нравственным, которые настолько энергически заявляют себя в наше время, что во многих европейских странах делаются даже попытки пересмотра старых и построения новых положительных религиозных учений. Конечно, такие попытки были всегда, но то были частности в общей картине духовной жизни. Теперь — это общая потребность времени и всех современных народов.

Рационалистический характер новой философии определяется самыми условиями ее возникновения. Она явилась реакцией против гнета, который оказывала на мысль человеческую в течение многих веков односторонне понятая религиозность. Нельзя ничего иметь против практического идеала теократии, т. е. идеала господства Бога, или божественной правды, на земле, против идеала всемирной церкви как высшего духовного союза людей во имя лучших нравственных стремлений духовной личности. Но теократия должна быть свободная, основанная на убеждении и симпатии, а не на внешнем долге и взаимном угнетении. Для человеческого духа нет ничего унизительнее, как стремление кристаллизовать его лучшие верования и благороднейшие стремления в мертвые теоретические формулы и в обязательные для жизни правила. Это тенденция самая нигилистическая, ибо она может найти себе оправдание только в отрицании свободы воли человека, нравственного достоинства человеческой личности и разумного миропорядка. Если мир разумен, то и личность разумна, свободна, бессмертна. Связывать ее извне цепями интеллектуального нравственного рабства значит смеяться не только над нею, но и над Богом в ней и в мире, над тем, что есть лучшего и самого святого. А между тем все это делалось в Европе многие века во имя самого же Бога, под знаменем высшей правды.

Реакция должна была быть сильная, крайняя. Когда личность человеческая разбила оковы и сознала свою свободу и разумность, то обоготворение этой свободы и разума личности, достигшее своего апогея во французской революции конца XVIII века, должно было ранее или позднее совершиться: первые же ясные шаги на пути освобождения личности и самоутверждения разума сделала реформация. Реформация, совершившаяся в первой половине XVI в., была однако подготовлена гуманизмом, возрождением искусств и наук.

Эпоха Возрождения — крайне сложная в психологическом отношении эпоха. Разобраться во всех факторах и моментах умственного движения этой эпохи в кратком очерке невозможно. Достаточно отметить три главные потока, подготовившие полное преобразование философии и самой жизни европейского общества. 1) Один — культурно-художественный, или эстетический, — это первый и основной; в XIII в. начинается в Италии возрождение искусств на почве изучения художественных произведений классического мира, достигшее своего апогея в XV и XVI вв. 2) Другой поток — научный, или интеллектуальный; с XIII же века, при полном еще господстве схоластики, английский монах Рожер Бэкон впервые призывает к непосредственному наблюдению природы; в XV и XVI вв. делаются замечательные открытия и изобретения, изменяется взгляд на характер и природу нашей земли и всех физических явлений мира, усваиваются новые методы разработки наук; в XVI в. Коперник открывает движение земли вокруг солнца, и все воззрения на вселенную преобразуются. 3) Третий поток — религиозный, или этический: он также начинается с XIII в., с зарождения немецкой мистики, в истории которой такую выдающуюся роль играл Мейстер Экгардт. Созревает вполне это движение тоже в XV в., в котором первою жертвою его был Иоанн Гусе, и полного расцвета достигает оно в XVI в., в немецкой реформации. Так как в XV и XVI вв. центром духовной жизни была Италия, то естественно, что в ней совершается и возрождение философии. Мы не будем подробно перечислять здесь многочисленных и блестящих переводчиков-комментаторов и популяризаторов Платона и Аристотеля, вошедших между собою в серьезные пререкания из-за вопроса об относительной высоте учений этих двух гениев древности. Не будем мы перечислять и удивительных по начитанности и остроумию, с одной стороны, и по фантастическим представлениям о природе — с другой, натур-философов этой эпохи. Не станем подробно разбирать и учений немецких мистиков, начиная с Экгардта и кончая Яковом Бемом (ум. 1624), сапожником-теософом из Герлица. Подробное изложение всех этих первых форм и проблесков пробуждающегося философского сознания и самосознания можно найти в известном сочинении Ибервега: «История новой философии в сжатом очерке» (Спб. 1890), в русском переводе г. Колубовского.

Действительно самостоятельными среди итальянских философов эпохи Возрождения, но и то в разной степени, являются только Бернардин Телесий (1508—1588 гг.), Франциск Патриций (1529—1597), Джордано Бруно (1548—1600) и Фома Кампанелла (1568—1639) — Но о первых двух, как и о последнем, мы скажем немного. Телесий интересен тем, что в сочинении «О природе вещей согласно собственным принципам» предварил некоторые учения Франциска Бэкона, преобразователя методов науки о природе, и первый пытался создать теорию опыта как главного орудия изучения природы, причем указал и на слабые стороны умозаключения как средства для приобретения истины. Франциск Патриций в сочинении «Новая философия вещей» пытался связать элементы учений Платона и Аристотеля с собственными философскими обобщениями. Всего важнее его идея «живой вселенной» как проявления божественного разума, а не демонических и злых сил, как это думали схоластики и даже отчасти еще врачи эпохи Возрождения, видевшие задачу медицины в изгнании злых духов из организма. Патриций замечателен еще тем, что в неясных намеках высказал учение о тяготении как закон обращения небесных тел и первый из философов придерживался гелиоцентрического учения о мире Коперника.

Однако выше всех итальянских и вообще европейских философов этого времени стоит знаменитый Джордано Бруно — «живое воплощение ненасытной пытливости, беспокойного духа анализа и нравственного протеста всей эпохи».

За то именно он и поплатился жизнью, что в нем выразилось всего ярче и гениальнее брожение умов XVI в., стремление личности к свободе мысли, слова и жизни вопреки гнету церкви. Но это был все-таки странный человек — несомненно гений, но дух капризный, фантастический, нетерпеливый, — личность во многих отношениях темная, загадочная.

В истории философии биография мыслителя имеет особенное значение — большее, чем биография деятеля науки или искусства, ибо в истории философии личность в ее целом определяет не только теоретическое содержание мировоззрения, но и его жизненную силу, степень влияния и распространения, его роль в последующей истории мысли. Зависит это от того, что философ большею частью живой проповедник своих убеждений, и обаяние его личности — важный фактор в их распространении. Уединенные философы-отшельники вроде Спинозы и Шопенгауэра, хотя рано или поздно и достигают признания, но их роль в истории развития философских воззрений их эпохи совсем иная, чем роль философов, живущих в обществе и энергично пропагандирующих свои взгляды среди современников, особенно если они к тому же красноречивы, и в том или другом отношении симпатичны, как были, напр., Сократ и Платон в древности, Локк и Лейбниц — в XVII в., Дж. Бруно — в эпоху Возрождения. Дж. Бруно был человеком неугомонным, всю жизнь до заключения в тюрьме провел в странствованиях и приключениях всякого рода, жил и действовал в разных городах Италии, Швейцарии, Франции, Англии и Германии, был преподавателем чуть не десятка университетов в этих странах, везде издавал свои сочинения, устраивал диспуты, читал публичные лекции и говорил речи, — дружился, спорил и ссорился с учеными — современниками, подвергался преследованиям и изгнаниям и перемещался все дальше, сначала на север, до Лондона включительно, потом на юг, к дорогой Италии, пока не попал в Венецию в ловушку и в руки инквизиции. Биография его на русском языке прекрасно изложена в «Русском обозрении» за 1890 г. петербургским философом Радловым по последним источникам.

Учение Дж. Бруно содержит в себе семена всех великих систем XVII и XVIII вв.. Брунгофер указывает на влияние его на Бэкона, Декарта, Спинозу, Лейбница, Канта, Шеллинга. Значение его учения для системы Спинозы раскрыто Зигвартом и Авенариусом, для Лейбница — Дюрингом и др., для Декарта — Бартольмесом. Миросозерцание его поражает необыкновенною широтой замысла и глубиною оснований. Брунгофер красноречиво доказывает, что в этой философии примиряются пессимизм и оптимизм, реализм и идеализм, — вообще все полюсы новой философии. Его жизнь имеет тесную связь с мировоззрением, и наоборот. Учение его не имеет глубокого этического склада — это соединение эстетического миросозерцания греков и слагавшейся рационалистической тенденции новой философии. Идеал человека — совершенство духа в смысле эстетического подъема к идеалу красоты и гармонии и интеллектуального развития до самых абстрактных формул миропонимания. Этический идеал у Бруно слабо развит (в сонетах Degli eroici furori): он отрицает реальность зла; порок — только отсутствие добродетели; заблуждение, все качества и влечения человека законны и естественны, источник нравственного зла заключается в перевесе одних стремлений над другими. В этом учении Бруно напоминает Аристотеля; сам он не чужд увлечения благами жизни и чувственными порывами, особенно в молодости. Но нравственное развитие, по его мнению, завершается переходом от чувственной любви к духовной, идеальной — любви к Богу. Тут и Платон, и зачатки Спинозы. Идеал его в жизни — проникнуться созерцанием бесконечного. Слава Бруно не в его этике, а в его теории познания и метафизике. Первая, правда, намечена только в общих чертах, но все же открывает простор для широкого учения о мире. Напрасно некоторые историки видят центр тяжести его учения о знании в попытках усовершенствования мнемоники и искусства комбинации понятий Р. Луллия. Догадка немецкого историка философии Виндельбанда, что бесчисленные маленькие работы Бруно по логике, в духе «Искусства» Луллия, — только средство поддержания репутации ученого, способ рекомендации себя в мире ученых педантов, — остроумна и справедлива. Недаром он подносил и посвящал эти трактаты сильным мира. «Искусство» Луллия — наиболее невинная и в то время модная форма умственной гимнастики и лучший способ заявления своей принадлежности к ученому цеху. Доказательство, что эти упражнения были для Бруно несущественны, можно видеть в том, что они не связаны нисколько с его оригинальным философским учением.

Истинная его теория знания характеризуется утверждением о недостаточности опыта для настоящего знания. Противоречие в показаниях чувств доказывается открытием Коперника. Бесконечность вселенной непознаваема для чувств, чувственное восприятие открывает только сходства и отношения конечных предметов. Этим Бруно открывает простор для философского творчества и метафизического анализа. Задача его философии, как заявляет он сам в одном из сочинений, изданных в Англии, самая широкая, синтетическая — связать и примирить философские доктрины древности: Гераклита и Парменида, Пифагора и Демокрита, Платона с Аристотелем, Эпикура и Зенона с новоплатоновской теософией и схоластической мудростью, с вновь приобретенными знаниями о природе и с Коперниковою системою мироздания; — выработать мировоззрение, далеко смотрящее вперед и охватывающее все, что было позади его. И эта задача, в общем, удалась Джордано Бруно — он предвосхитил самые оригинальные идеи у философов XVII стол. Зато, по выражению проф. инсбрукского университета Бараха (1877)" «явления, подобные философии Бруно, не подлежат обыкновенному оптическому закону: они не уменьшаются в объеме и значении по мере удаления от них, а, напротив, все растут и приобретают все больший интерес, чем быстрее мы движемся вперед». Брунгофер думает даже, что философская доктрина Бруно может стать исходною точкою и руководящею нитью для философского мышления нашей эпохи, что, конечно, можно допустить лишь с большими ограничениями, ввиду указанной слабости этического элемента в философии Бруно.

Признав в сочинении «De umbris idearum» вместе с Платоном, что чувственное познание дает только «тени» истинного бытия, Джордано Бруно в связи с учением Коперника и в отличие от древних впервые раскрывает идею бесконечности вселенной в пространстве и бесчисленности ее миров, откуда восходит к идее бесконечного творчества Бога. Это совсем ново, и развитие этого учения в подробностях, по справедливому указанию Виндельбанда, дает натурфилософию, весьма близкую к современному учению о вселенной в естественных науках. Вселенная неподвижна (вне ее нет пространства), но в ней происходит постоянное движение, перемещение частиц. Отношения небесных тел управляются притяжением родственного; это обусловливается их движениями и расстояниями (при одинаковом расстоянии кометы от двух небесных тел она должна бы пребывать в покое).

Но как объяснить при бесконечности целого индивидуальную конечность элементов? Тут Бруно пользуется идеями ученого епископа XV в. Николая Кузанского и отчасти учением Платона, допуская примирение противоположностей в идее художественной гармонии. Субстанция отлична от своих проявлений. Бесконечный Бог, всепроникающий, есть действующая причина, творческое начало. Отсюда совершенство и тождество вселенной как целого. Но явления испытывают постоянные изменения. Вся природа дышит божественною жизнью. Этот тезис был развит в пантеизме Спинозы. Материя есть только бесконечная возможность бытия — источник ее в Боге; материя есть бесконечная возможность творческих актов Бога. Бог есть несотворенная еще природа — разом вне времени данная как полное совершенство. Жизнь есть вечное изменение, перемещение, несовершенство и ограниченность частных проявлений. Отсюда страдания и зло. Смерти нет, это — призрак, есть только перемена форм жизни, бытия. Отсюда учение о переселении душ, напоминающее Пифагора. Процесс этих превращений — механический извне и свободный изнутри: высшая необходимость и полная свобода в нем примиряются. Жизнь есть вечная борьба, раздвоение и в то же время примирение, гармония, единство (Гераклит и элеаты). Так как вся природа — воплощенный Бог, то Бог — во всем, все обнимает и во всем проявляется. В сочинении «De triplici minimo» Бруно проводит идею тождества и примирения величайшего и наименьшего (Платон, Демокрит, Николай Кузанский). Три наименьшие единицы могут быть признаны человеческим умом: математический минимум — точка, физический — атом, метафизический — монада. Всякий индивид есть монада, и Бог есть монада, вселенная-дух. Вследствие этого Бог есть все-таки личность. Пантеизм примирен с теизмом, учением о личном Боге, монизм — с дуализмом, натурализм и материализм — со спиритуализмом. Двоякое движение небесных тел является выражением универсальной и индивидуальной тенденции. Вообще в своих философских учениях Бруно берет доказательства и подтверждения из действительного опыта, из учений науки, особенно астрономии и математики.

Общее заключение о его философии следующее: она проявляет необычайную широту творчества, но содержит в себе и много необоснованного, много художественного произвола, а с другой стороны — педантической расплывчатости, субъективной страстности и детского невежества (Виндельбанд). Бруно отличается, однако, удивительным даром комбинации и способностью к глубокому замыслу. Он как бы начертал программу всей будущей метафизики и научного развития. Он предвосхитил и некоторые идеи Дарвина в учении об инстинкте как способности, приобретенной животными видами на низшей ступени борьбы за существование (Брунгофер). Его система по отношению к прочим системам новой философии есть как бы та органическая ячейка, из которой развивается затем организм со всеми его дифференцированными членами и элементами. Но в целом организм должен быть полной интеграцией дифференцированного, и потому идеал философии есть все-таки новый синтез дифференцировавшихся в последние три века систем и направлений. Такой синтез, может быть, приблизит нас вновь во многих областях к грандиозному примирительному миросозерцанию Бруно, хотя бы он и был вдохновлен новой, более широкой, чем у Бруно, этической идеей. Но отчего, если так высока и значительна была система Бруно, на нее почти не ссылаются новые философы, и в истории философии долго не понимали ее значения? Тут причина психологическая: смерть Бруно была позорна, и клевета на его имя, усердно распространяемая католическими писателями, делала ссылки на его учение и опасными, и бесполезными с точки зрения славы.

После Джордано Бруно итальянская философия падает. Фома Кампанелла уже слабая копия Джордано Бруно. Он тоже подвергался преследованиям и 27 л. протомился в тюрьме, освобожден был только в 1626 г. папой Урбаном IV и последние 13 л. прожил на свободе. По удачному выражению Виндельбанда, Кампанелла в отношении к Бруно как бы переход от поэзии к прозе; в писаниях своих он серьезен, спокоен и ясен, но силы творчества ему недостает. Как философ он особенно важен своей теорией знания — тем, что отчасти предвосхитил новейший идеализм и феноменализм, признав, что человек знает вещи только в форме своих субъективных душевных впечатлений и состояний. Но этот субъективизм приводит его, как впоследствии Локка, к некоторому сенсуализму (sentire est scire) и даже, как Юма, к скептицизму, ибо и он тоже отрицает возможность познания сущности вещей. Учение о мире Кампанелла строит на элементах внутреннего опыта и самосознания. Главные основы существования мира («прималитеты» бытия) — сила, знание и воля, находящие высшее примирение в Боге. Развитие мира есть ряд эманации божественной силы (влияние неоплатонизма). Любопытно еще его учение об обществе и утопические мечты о его преобразовании (Civitas solis). В жизни общества играет роль то же самое двойное движение, какое происходит с небесными телами: это — эгоизм и общественные стремления.

III. ГЛАВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ НОВОЙ ФИЛОСОФИИ. — ЭМПИРИЗМ И НАТУРАЛИЗМ: БЭКОН И ГОББЕС

Эпоха возрождения философии, как мы видели, была переходным периодом и звеном от эстетического миросозерцания греков к чисто логическому миропониманию новых народов и от нравственно-практических тенденций средневековой философии к теоретико-рационалистическим — философии нового времени.

Однако, если новая философия преимущественно интересовалась проблемой истины, вопросом о существенных элементах и приемах знания, то направления в решении указанной проблемы были различные. Не вдаваясь пока в подробности, можно указать на два главные направления, которыми характеризуются важнейшие учения о знании, а с ними вместе и философские системы в их целом, в истории философии XVII и XVIII вв. Одно — опытное, или эмпирическое и натуралистическое, другое — рациональное в тесном смысле, математическое и метафизическое. Совершенно точно выразить их противоположность уже потому не удавалось ни одному историку новой философии, что эти направления и фактически не были совершенно резко разграничены и принимали самые разнообразные формы выражения, — иногда примирительные, посредствующие. Кант называл второе направление догматическим, ибо оно выходило не из критического исследования природы нашего разума, а из догматического предположения о непогрешимости его логических функций. Но новейшая критика справедливо указывает, что и эмпиризм докантовский, или, по крайней мере, долокковский, был так же точно догматическим, ибо не исследовал критически, в какой мере мы можем черпать из опыта знание совершенно достоверное, и из чего состоит наш опыт «психологически и логически», т. е. из каких душевных и умственных процессов он слагается. Всего удобнее выразить противоположность двух указанных направлений специальными терминами априоризма и апостериоризма, ибо метафизики с Декартом во главе признавали основные истины знания данными разуму a priori, независимо от опыта и ранее опыта, а эмпирики с Бэконом во главе думали, что все самые отвлеченные истины знания приобретаются нами апостериори, т. е. после опыта, из опыта. На этой почве некоторые эмпирики, напр. Гоббес, пытались построить и метафизику особого рода, вследствие чего нельзя без особой оговорки противополагать эмпириков метафизикам, — тем более, что и Бэкон не отрицал метафизики.