Русский чудо-вождь

Граф Суворов-Рымникский, князь Италийский, его жизнь и подвиги

Содержание

От автора

Глава I. Маленький стратег

Глава II. Первая победа

Глава III. На пути к фельдмаршальству

Глава IV. Школа войны

Глава V. Повторительный курс

Глава VI. Боевой экзамен

Глава VII. На новых местах по-старому

Глава VIII. На чужой ниве

Глава IX. Суворовские чудеса

Глава X. Дело не по душе

Глава XI. Новые лавры

Глава XII. Тернии лаврового венца

Глава XIII. Под голубым небом Италии

Глава XIV. Солнца суворовской славы

Глава XV. Поход титанов

Глава XVI. В ловушке

Глава XVII. Последнее «Вперед!»

Хронологический указатель событий из жизни графа А. В. Суворова-Рымникского

От автора

Жизнь Александра Васильевича Суворова полна трудов и подвигов, представляющихся в настоящее время прямо легендарными. Потомство отнеслось бы ко многим делам русского чудо-вождя как к вымыслу, если бы о них не свидетельствовала история. Столовичи, Козлуджи, Кинбурн, Рымник, Измаил, Ланцкорона, Прага, Треббия-Тиддона и, наконец, весь Альпийский поход, не говоря уже о не менее славных, но не столь значительных победах, создали Суворову славу гения и возвели его в народные герои. Сам собой еще при жизни великого полководца создался цикл суворовских легенд, и вот теперь, когда миновало уже сто лет с его смерти, нет в России грамотного человека, не знающего о Суворове и об его подвигах. Память Суворова покоится незыблемо на его победах, прославивших русский народ, и будет жить, пока жива Россия…

В настоящем очерке автор не ставил себе задачею дать читателю строго историческое описание жизни и трудов русского гения. Предполагалось в возможно простом и удобопонятном изложении рассказать подробно жизнь великого русского человека, согласно имеющимся историческим данным и свидетельствам современников. Насколько это удалось автору — пусть судит читатель.

В конце книги для интересующихся приложен хронологический указатель наиболее известных событий из жизни русского чудо-вождя.

Глава первая Маленький стратег

Стояла ранняя осень 1742 года. Лето уже прошло; но следы его так и чуялись и в светлых солнечных днях, и в беззнойной теплоте вечеров, и в чудных, незаметно наступавших сумерках. Но вместе с тем чуялось и наступление осени. Лучи солнца были блестящи — ярко блестящи, но нежгучи; в воздухе стояла заметная влажность — предвозвестница близких дождей; кое-где на деревьях листья начинали блекнуть, ежиться, а отростки скошенной травы подернулись уже золотистой желтизной. Словом, это было начало настоящей русской осени, светлой и ясной, но вовсе не похожей на так еще недавно миновавшее лето.

Один из деньков этой осени заметно уже клонился к сумеркам. Солнце шло к закату, кое-где по земле легли характерные предсумеречные тени. Над полями носился легкий, но свежий ветерок. Он, налетая на деревья лесной опушки, тихо шелестел их листьями, и только этим шелестом несколько нарушалась тишина, царившая на окружавших большую проезжую из Москвы дорогу лугах. На дороге было тоже тихо и безлюдно, хотя по некоторым признакам можно было судить, что где-нибудь неподалеку должен был быть человек.

По крайней мере, на это ясно указывал стоявший несколько поодаль от проезжей дороги распряженный дорожный возок, сильно накренившийся в одну сторону. Около возка, ось которого была надломлена, валялось колесо и паслись две стреноженные лошади.

Тут же прямо на голой земле растянулись двое людей, судя по их нанковым казакинам, принадлежавших к дворовым владельца возка.

— Нужно же так близко и такому греху случиться! — говорил один из дворовых. — Теперь бы нам на кухне отдыхать, а тут вот сиди на поле да жди, когда коваль подойдет…

— Что поделать! Сказано сидеть, и должны сидеть… Такое уж наше дело — подневольное! Нужно в самом деле было за версту от села оси сломаться.

— Сам-то не высидел… вперед ушел… как бы еще не заблудился!

— Чего там заблудиться… дорога до села что стрела, а там и усадьба недалеко… с полверсты… пройдет за милую душу, а мы, пока кучер с ковалем не вернется, отдохнем здесь… Шутка ли, без передышки от самой Москвы трясемся… Больно спешит наш-то сюда!

Тот, о ком говорили эти люди, был от них не более как в четверти версты. Это был высокий, мощный человек, необыкновенно плечистый, с тяжелой, слегка раскачивающейся походкой. Одет он был в генеральскую форму того времени, как-то неуклюже облегавшую его рослую фигуру. Лицо этого человека было совершенно темное, но это вовсе не был загар. Темнота лица была природная. Красные, толстые губы, резко выделявшиеся на темном лице, щеки с острыми скулами, узкие глаза с выступавшими белками, курчавые, хотя и с сильной проседью волосы, большие мускулистые руки такого же цвета, как и лицо, не оставляли ни малейшего сомнения, что этот русский генерал был по происхождению чистокровный африканский негр.

Так оно было и на самом деле. Этот старик действительно был негр: знаменитый крестник Петра Великого Абрам Петрович Ганнибал, волею судьбы занесенный из-под знойного неба родимой Африки в Россию, ставшую для него с течением времени второю родиной.

Ганнибал шел, тяжело ступая и каждую минуту отдуваясь.

Он, видимо, уже устал и теперь подыскивал глазами местечко, где бы можно было немного отдохнуть от непривычной ходьбы.

Взор его упал вправо от дороги на опушку придорожного леса. Там он увидел еще не убранный стог сена. Легко, несмотря на свою грузную фигуру, перепрыгнув через придорожную канаву, Абрам Петрович большими шагами направился к нему. Здесь он огляделся и, заметив, что со стороны леса гораздо больше тени, обошел стог, раскинул прямо на земле дорожный плащ, который дотоле нес в руках, и улегся, тяжело дыша, прямо на землю. Темное лицо его сразу приняло характерное выражение желанного покоя. Даже глаза прищурились, словно их дремота смыкала. Так прошло несколько минут. Вдруг Ганнибал быстро приподнял голову, поднялся на локте и стал прислушиваться. До него откуда-то доносился громкий крик и гомон многих детских голосов. Слов разобрать было нельзя, но в самом крике слышалось какое-то странное ожесточение. Абрам Петрович заинтересовался, поднялся на ноги и вышел из-за стога. Там, где он отдыхал, был пригорок, и спустя всего несколько шагов дорога, а с нею и все поле начинали понижаться, так что то место, где стоял старый негр, являлось прекрасным наблюдательным пунктом.

Абрам Петрович поглядел, усмехнулся и проговорил сам себе:

— Баталия, хотя и не Полтавская!..

Действительно, перед его глазами происходило целое сражение в миниатюре. В придорожной лощине ожесточенно дрались две партии ребят. Одни из них, которых было больше и которые наступали, судя по пестрядинным и посконным рубахам, были крестьянские ребятишки, все рослые, сильные, здоровые; другие, числом поменьше, в длиннополых казакинах, очевидно, были дети дворовых.

Обе стороны дрались с заметным ожесточением. Шли «стенка на стенку» но видно было, что в конце концов крестьянские ребята сильно побьют своих противников. Последних было значительно меньше, силачей среди них не замечалось, тогда как у наступавших было много уже развившихся в юношей подростков.

Отступая, дворовые ребята подходили все ближе к тому месту, откуда с большим интересом наблюдал за своеобразной «баталией» впечатлительный по самой своей природе негр. В самом деле Абрам Петрович не на шутку увлекся этим зрелищем. Несмотря на свои уже пожилые годы, Ганнибал сохранил всю свою природную живость характера. Горячая африканская кровь не остыла еще в его жилах. Борьба, где бы она ни была, между кем бы она ни велась, всегда была для него привлекательна. Так и теперь он весь погрузился в интересное для него зрелище и внимательно наблюдал за бойцами, не замечавшими его.

Среди дворовых ребятишек почему-то особенно бросился ему в глаза один высокий худощавый подросток, с рыжеватыми щетинистыми волосами, с угрюмым лицом, очень нескладный по фигуре, но крепкий и мускулистый. Дрался он крепко и стойко, но с таким выражением на некрасивом, покрытом веснушками лице, будто, работая кулаками, он совершал какое-то великое дело. Все другие вокруг него кричали, гомонили, подбодряя друг друга, только он один молча и принимал, и наносил удары.

Свалка уже несколько минут продолжалась прямо перед глазами Ганнибала. Наконец сила взяла свое. «Стенка» дворовых заметно дрогнула, сопротивление переставало быть упорным, еще несколько моментов — и побитые мальчуганы должны были бы разбежаться. Так думал и Ганнибал. Но вдруг случилось нечто совершенно неожиданное. Абрам Петрович увидал, что с противоположной стороны прямо через поле на неоседланной лошади к бойцам во весь опор мчался еще один подросток с очевидным намерением принять в драке самое деятельное участие. Не доезжая сотни шагов до свалки, этот подросток кубарем скатился с лошади и бегом кинулся к дворовым ребятам. В эти мгновения Ганнибал успел рассмотреть мальчугана и при виде его даже усмехнулся.

— Вот так подмога подоспела! — по своей привычке сказал сам себе Абрам Петрович.

В самом деле «подмога», подоспевшая к дворовым ребятам, была с виду совершенно неважная. Мальчуган был очень мал ростом, тщедушен, даже хил. Одна только рубашонка с расстегнутым воротом была на нем, но старенькие, местами порванные панталоны были заправлены в сапожки, а это уже доказывало, что мальчуган по своему общественному положению гораздо выше тех, которые ожесточенно дрались до того пред глазами старого негра.

С великим удивлением заметил Абрам Петрович, что едва прискакавший мальчуган вмешался в толпу бойцов, словно что случилось с ними. У готовых за мгновение до того разбежаться дворовых ребятишек будто новые силы явились. Из роли побежденных они сразу перешли в наступление и с остервенением, не обращая внимания на сыпавшиеся на них удары, с громким криком кинулись на противников. На миг все стихло, и Абрам Петрович совершенно ясно расслышал звонкий ребячий голос, выкрикивавший:

— Боковик! Ходовик! Обходная деревня! Не сдавай — наваливай!

Тотчас после этого Абрам Петрович со все более и более возрастающим удивлением заметил, что от дворовых ребятишек отделилось несколько человек и в то время, когда оставшиеся все смелее и упорнее с раньше замеченным Ганнибалом рыжеватым угрюмым подростком напирали прямо на крестьянских мальчиков, отделившиеся обежали их справа и слева сзади и, таким образом, ударили на противника сразу с четырех сторон…

— Однако что я вижу! — удивлялся и восхищался впечатлительный Ганнибал. — Да ведь это же совершенно правильное стратегическое движение, по указаниям военной науки… Кто этот ребенок, которому ведомы тайны стратегии?..

Одновременное нападение с четырех сторон сразу же произвело свое действие. Недавние победители стали подаваться и наконец побежали во все стороны, а маленький стратег, сам, однако, не принимавший в свалке никакого участия и только распоряжавшийся, кричал своим звонким голосом:

— Наседай! Преследуй! Прошка, не выдавай, насядь! Гони!

Рыжеватый угрюмый подросток и без поощрений знал свое дело. По-прежнему молча гнался он с несколькими товарищами за бежавшими противниками, и плохо тому приходилось, кого им удавалось нагнать.

Вдруг и преследователи и преследуемые смешались в одну общую толпу, остановились и все кинулись врассыпную, громко крича:

— Барин! Сам барин!..

В одно мгновение поле опустело. Ребятишки все исчезли. Одни забились в канавы, другие спрятались в лесу, третьи удирали уже совсем далеко.

По дороге в сторону Ганнибала быстро мчалась таратайка, лошадью которой правил пожилой человек с несколько надменным выражением лица.

Увидав подъезжавшего, Абрам Петрович с легким криком радости кинулся вперед и в два-три прыжка очутился на дороге. В свою очередь, сидевший в таратайке, заметив негра, быстро остановил лошадь, соскочил на землю, и оба этих человека, белый и негр, слились в крепком дружеском объятии.

— Сколько лет, сколько зим не видались, друг и брат Василий Иванович! — с волнением в голосе говорил Ганнибал. — Как живешь-можешь?

— После, после поговорим обо всем, брат Абрам Петрович, — отвечал Василий Иванович. — Прослышал я, какой грех с тобой приключился, и как раз под моей усадьбой. Мастера уже высланы. Нужно же быть греху! Сам я поспешил к тебе… Садись-ка, брат мой, и поспешим. Не будем томить мою хозяйку, я там распорядился, чтобы она приготовила тебе закусить да отдохнуть с дороги.

Оба они уселись в таратайку; лошадь была повернута назад, и встретившиеся друзья помчались по дороге к усадьбе.

Спутник Ганнибала был местный помещик, капитан в отставке, Василий Иванович Суворов, точно так же как и старый негр, крестник великого преобразователя России Петра Первого.

— Так ты и живешь безвыездно в России? — спрашивал Абрам Петрович своего крестового брата. — Мы столько лет не видались, и я решительно ничего о тебе не знаю…

— И не только в России, а вот здесь, в этой самой деревне! — отвечал Суворов. — Даже в Москву боюсь показаться… Об одном день и ночь молю только Бога Вседержителя, как бы не вспомнили обо мне в Петербурге.

— Да, — согласился с ним Абрам Петрович, — в такое время, как теперь, счастливы только те, о ком не помнит, а забывает Бирон и его приспешники… Прошло, друг и брат, наше время… Нет в живых нашего великого Петра!..

— И горше всего русскому сердцу, — горячо воскликнул Суворов, — что любимое детище Петра, дочь его Елизавета, столь глубоко несчастна, что и ей постоянно грозит превеликая опасность.

— Что поделать! Судьбы Божий неисповедимы… Но верю я, не все так будет в России, настанет время, когда дочь нашего Петра воссядет на престол своего родителя…

Крестовые братья замолчали на мгновение.

— Скажи мне, брат Василий, — заговорил минуту спустя старый негр, — по письмам твоим сужу, есть у тебя горе какое-то великое. Не таись и откройся мне… Поведай, что на душе у тебя…

Тень грусти набежала при этом вопросе на лицо Василия Ивановича.

— Ты не ошибаешься, друг и брат мой, — с печалью в голосе произнес он, — есть у меня одно, что не на шутку тревожит меня.

— Что именно, поведай!

— Слушай… Господь Бог благословил брачный союз мой с супругой моею Евдокиею Феодосьевной двумя дочерьми и сыном Александром. Вот этот-то сын, весьма мною любимый, и есть предмет постоянного моего беспокойства.

— Что так? Поведай мне скорее, чем огорчает тебя твое дитя?..

— Не знаю, как и передать тебе об этом… Я — отец, и на мне лежит священнейшая обязанность не только вырастить детище мое, но и сделать из него полезного гражданина нашего отечества… А между тем страшусь я, удастся ли мне исполнить этот долг всякого гражданина свой пред родиной нашей… Вот что так тревожит меня…

— Что же, сын твой оказывает дурные наклонности, небрежен, непокорен, ленив?

— Какое! Думается, что Александр чересчур уже прилежен.

Ганнибал улыбнулся.

— Вот нашел беду!.. За такое качество Творца благодарить следует…

— Да, Абрам Петрович, но только при других обстоятельствах…

— Я не понимаю тебя, брат Василий!

— Сейчас мы приедем и ты увидишь моего Александра… Ах, Абрам Петрович! Сердце мое родительское болеет за это дитя. Подумай, единственный сын мой и вышел столь слабой комплекции и здоровья, что я боюсь за него постоянно. Сам же он, несмотря на свои малые лета, упорно не желает беречь себя. Вот живем мы в деревне, и мой Александр, какова бы ни была погода, полуодетый бегает по полям, пропадает в лесу, купается, пока не замерзнет река… Словом, повторяю, не бережет он своего здоровья, не хочет его беречь, и хотя, слава Богу, несмотря на свою хилость, он еще ни разу не хворал, но ведь это только до поры до времени… Да, вот мы и приехали…

Таратайка остановилась у крыльца барского дома. Дворовая челядь окружила барина и гостя, с испугом и удивлением поглядывая на темное лицо последнего. На крыльцо вышла, по обычаю того времени, встретить приезжего сама хозяйка, Евдокия Феодосьевна, еще нестарая женщина, красивая, полная. Около нее были две девочки, очень миловидные, крепенькие на вид. Они, глядя на черного гостя, со страхом жались к матери, но, когда отец, познакомив Ганнибала с женой, приказал им подойти к старому негру, девочки преодолели свою робость и поцеловали черную руку знаменитого любимца великого Петра.

— А где же сын твой? — спросил Абрам Петрович. — Я будто не вижу его здесь… Или ты не хочешь его показать мне…

Василий Иванович махнул рукой.

— Вот в этом-то и горе мое… — сказал он, — нелюдимый он у меня. Все дети как дети, а мой Александр совсем не под стать им… Или сидит за книгами целыми днями, так что от них и оторвать его нельзя, или, как я уже тебе говорил, носится по полям да лесам, или — статочное ли это дело для дворянина! — дерется на кулачки с деревенскими парнями… Подумай, друг мой, что обещает выйти из него в будущем?

— Лихой солдат выйдет из него! — отвечал Ганнибал, вдруг вспомнив ту сцену, свидетелем которой ему пришлось быть в поле.

Суворов нахмурился при этих словах старого негра, но ничего не сказал.

Евдокия Феодосьевна между тем, исполняя роль хозяйки, с низкими поклонами просила гостя в столовую подкрепиться с дороги чем Бог послал. За столом Суворов и Ганнибал разговорились о тех временах, какие переживала Россия, вспомнили свое прошлое, вспомнили и своего великого крестного, которому они оба были обязаны всем в своей жизни.

В самом деле, благодаря Петру Абрам Петрович Ганнибал из жалкого, проданного в рабство негритенка стал одним из выдающихся государственных деятелей своего времени. Карьера же Василия Ивановича Суворова хотя и не была так блестяща, как карьера его темнокожего брата, но воля великого преобразователя России создала из него, незаметного недоросля из дворян, образованного человека, прекрасного администратора, искусного инженера, и только смерть императора Петра остановила дальнейшую служебную деятельность этого его крестника.

Долго говорили друзья о пережитых временах, но Василий Иванович в конце концов все-таки вернулся к той теме, которая была так близка его родительскому сердцу.

— Вот, друг мой, Абрам Петрович, — начал он, — сказал ты давеча, что из сына моего должен выйти лихой солдат… Сего более всего и боюсь я…

— Почему же?

— Я уже докладывал тебе, что мой Александр очень здоровьем своим слаб, и ясно я вижу, что не рожден он для военной службы. Место ли в рядах русских войск хилым заморышам?..

— Но, надеюсь, ты записал его уже в полк, как повелел наш великий Петр? — спросил Ганнибал.

— Нет!.. Я думаю его пустить по гражданской службе. И на этом поприще можно быть полезным отечеству.

— Это справедливо. Но как относится твой сын к этому твоему решению? Василий Иванович махнул рукой.

— Когда я говорю ему об этом, он плачет… Не в силах я победить его упорства и не знаю, что мне делать. Мой Александр не слушает никаких убеждений и бредит одной только военной службой.

— Где же он? Покажи ты мне его! — воскликнул Абрам Петрович и опять невольно вспомнил полуодетого мальчугана, примчавшегося на драку дворовых на неоседланной лошади и одним своим появлением сумевшего воодушевить окончательно уже готовых разбежаться бойцов.

В ответ на это Василий Иванович захлопал в ладоши.

— Пусть Степан сейчас же позовет сюда к нам Александра Васильевича, — приказал он явившемуся на зов казачку.

— Нет, нет! — остановил Суворова впечатлительный негр. — Позволь мне, друг Василий, самому пройти к твоему сыну… Не скрою, твои слова и еще кое-что виденное мною сильно заинтересовали меня… Я верю в правдивость первого впечатления и никогда не ошибался в нем. Так позволь же мне пройти к твоему маленькому упрямцу и взглянуть на него. Обещаю тебе по дружбе и по свойству нашему не скрыть от тебя своего мнения и откровенно высказать его тебе.

— Ты пойдешь к мальчишке?! — воскликнул Суворов.

— А что же? Вспомни великого Петра! Разве сам он не шел туда, где надеялся найти полезного России слугу… Разве не из низов вытащил он Меншикова и многих других, прославивших его царствование… Нет, Василий Иванович, прошу тебя, позволь мне пройти к твоему сыну…

— Тогда я провожу тебя…

— Останься, друг мой, здесь. Сын твой при тебе не будет со мной столь откровенен, как нужно мне. Я же хочу заглянуть в его душу, и верится почему-то мне, что твой Александр вовсе не таков, каким ты мне его представляешь…

— Делай, как тебе угодно, Абрам Петрович, — согласился Суворов, — но помни, что ты сказал: ты откровенно выскажешь мне свое мнение об Александре, каково бы оно ни было…

— Я уже обещал и еще раз обещаю тебе это!

— Тогда милости прошу… Проводи гостя к Александру Васильевичу, — распорядился Василий Иванович. — Я же тем временем, — сказал он Ганнибалу, — озабочусь вместе с женою об ужине. Прошу тебя… Иди, дорогой друг, а я буду ждать твоего возвращения с превеликим нетерпением…

Ганнибал в это время был уже на пороге комнаты.

Когда он вышел, Василий Иванович тяжело вздохнул.

— Эх, Дуня, — сказал он, обращаясь к безмолвствовавшей во все время его разговора со старым негром жене, — не на радость, а на горе да на заботы тяжкие послал нам Господь это детище…

Глава вторая Первая победа

Когда Ганнибал вышел из столовой, провожавшего его казачка сейчас же сменил старик дворовый, дядька Александра Суворова, Степан Дубасов. Старик был очень добродушен и даже болтлив. Абрам Петрович поспешил воспользоваться этим.

— Каков характер твоего барчука? — спросил он у Степана.

Тот чуть не захлебнулся при этом вопросе от восторга.

— Ангельская душонка он, барин милый! Доброта у Александра Васильевича неизреченная. Жалеет нас, людишек, не по-барски совсем!.. Верите ли, батюшка-барин милый, наш-то барчук совсем не то, что другие. Ни за ним хлопот, ни за ним забот. Ни одевать, ни раздевать себя не позволяет, никакой услуги не требует. «Я, — грит, — сам все должен делать! Я, — грит, — когда буду в солдатах, за мной ходить будет некому. Ко всему должен сам приучаться…» Вот он, барчук-то, у нас какой!.. Бредит солдатчиной… Бывает, через село отставные проходят. Так для него это что праздник светлый! Прибежит к ним, сейчас о войне заставит рассказывать, сам слушает, не шелохнется, глазоньки так и горят. Только не бывать нашему барчуку в солдатах…

— Отчего?

— Папенька ихний, барин наш, Василий Иванович, этого не желают, боятся, что здоровье не выдержит, хилым они Александра Васильевича счи-тают, а только вовсе барчук наш не хилый, в добрый час сказать — уж я ли этого не знаю! — крепыш, да и все… А худенький он — это действительно… Так то уже такое сложение… А вот сейчас в мезонинчике и их комнатка будет… Ну!.. С кем это барчук-то? Никак, мой Прошка-негодник опять забрался!.. Вот я его!

— Тс! — остановил его Ганнибал. — Молчи!

Оба они стояли около неплотно притворенной двери, из-за которой раздавались детские голоса. Один голос был грубый, с басовыми нотками, другой звонкий, но с оттенками повелительности.

Абрам Петрович с легкой улыбкой слушал ясно доносившийся к нему говор ребят.

— Брось же, барчук, свои книги! — говорил грубый голос. — Ну что в них хорошего… Сидишь ты, время только тратишь, а пойти бы нам в бабки, а нет — в рюхи играть, то ли дело… А то книги… Тьфу!

— Что ты, Прошка, про книги говоришь! — слышит Ганнибал звонкий голос. — Ты скажи, здорово мы сельчан поколотили?

— Еще бы не здорово! Попало им на орехи! Будут помнить…

— Так вот, то-то! А поколотили мы их, потому что я книги читаю… Книги, брат Прошка, великое дело… Все в них найдешь, все постигнешь: и как царю служить, и как врагов отечества колотить…

— Ну, пошел… Придется тебе врагов-то колотить!..

— Придется… Вот, посмотри, буду генералом…

— А никогда ты им не будешь…

— А буду…

— Нет, не будешь… Папенька не дозволят…

— Да как же это, Прошенька, что я генералом не буду, — слышит из-за дверей Абрам Петрович, и на этот раз в голосе уже так и звенит слезливая нотка, — как же я не буду генералом, когда я хочу этого?

— Чтобы стать генералом, нужно сперва сделаться солдатом! — громко сказал Ганнибал, отворяя дверь и входя в комнату.

С первого же взгляда Абрам Петрович узнал обоих ребят.

Пред ним был именно тот маленький, тщедушный на вид ребенок, который одним своим появлением в поле решил исход кулачного боя. Другой был тот рыжеватый подросток, который, будто делая какое серьезное дело, дрался во главе дворовых ребят.

Наблюдательный от природы Ганнибал сразу же окинул взглядом всю обстановку помещения маленького стратега. В ней как будто отразился весь своеобразный характер мальчика. Состояние Василия Ивановича Суворова было очень приличное, поместья его были известны своим благоустройством, а между тем комната его наследника-сына была обставлена со спартанской простотою. Простой деревянный стол, табурет, кровать с сенником вместо матраса, покрытая простеньким шерстяным одеялом, шкап также простой, сколоченный из досок, образ с ярко теплившейся лампадой в переднем углу — вот все, что было в комнате сына богатого помещика. Но зато наблюдательный взор Ганнибала в этой скромной комнатке заметил то, чего он не видал никогда даже и у многих взрослых и уже прославивших себя людей того времени. Везде — и в шкапу, и на кровати, и на столе, и на полу даже — были книги, бумаги, чертежи, ландкарты, планы… Словом, эта убого обставленная комната казалась скорее убежищем ученого, чем помещением богатого дворянского недоросля того времени.

Появление Ганнибала произвело на детей разное впечатление. Прошка казался перепуганным донельзя. Трудно сказать, кто больше на него нагнал страху, этот ли темнокожий человек или так внезапно появившийся отец. Но страх прошел очень скоро. Мальчуган опрометью бросился к окну, вскочил на подоконник и с ловкостью обезьяны перепрыгнул на сук росшего около окна дерева. Степан было кинулся за ним, но Ганнибал остановил его.

— Оставь нас! — приказал он и, обращаясь к маленькому Суворову, произнес: — Я гость и друг твоего отца и пришел к тебе, чтобы посмотреть на тебя и поговорить с тобой о многом… Не бойся, дитя мое, цвета моей кожи и не думай, глядя на меня, что я какое-то особенное существо…

— Да я и не боюсь, — простодушно отвечал мальчик, — я знаю, что вы родились в Африке, а у тамошних жителей такой цвет кожи и должен быть!.. Притом же я знаю вас…

С этими словами мальчик доверчиво подошел к негру и, по обычаю того времени, поцеловал его темную руку.

— Ты знаешь меня? — удивился Ганнибал. — Скажи на милость, откуда?

— Да вы крестник и сподвижник великого Петра… а узнал это я из книг и рассказов батюшки моего, который всегда называет вас своим другом и братом…

— Из книг, ты сказал… вот как! — удивился еще более Абрам Петрович. — Ты, стало быть, много читаешь? Но постой! Стань вот здесь, немножко поодаль, дай мне, дитя, посмотреть на тебя, каков ты есть из себя и так ли ты слаб и хил, как говорит про тебя твой отец?

Мальчик, смущенный и весь зардевшийся, стоял перед Ганнибалом, устремившим на него свой испытующий взор.

Этот осмотр продолжался минуты две.

Окончив его, Абрам Петрович покачал головой.

— Удивляюсь, — сказал он, — кто может говорить про твою слабость! Совсем напротив! Ты только худощав, но не хил вовсе. Руки твои мускулисты, грудь дышит ровно. Дай Бог всякому быть таким слабым и хилым, как ты, Александр!

Румянец так и заиграл на щеках Саши; глазенки его заискрились радостью, на губах заиграла веселая улыбка. Он кинулся к Ганнибалу, присевшему у стола на табурет, и еще раз поцеловал его руку.

— Благодарю, благодарю вас за такой отзыв! — восклицал он. — Ах, если бы вы сделали мне милость и сказали батюшке, что я здоров, совсем здоров…

— Что же будет, если я ему скажу это? — улыбнулся Ганнибал.

— Ах, может быть, благодаря вам я стал бы счастливым… Скажите батюшке, что я здоров, умоляю вас, скажите, он вам непременно поверит и отдаст меня в солдаты…

— А тебе хочется разве быть солдатом? Тяжелая это служба!.. Ты не знаешь ее… Труды, лишения, опасности постоянные…

— О них-то я и мечтаю… Я даже во сне себя солдатом вижу, а папенька хочет, чтобы я чиновником служил… О военной службе он мне и думать запрещает, а я не могу, я ослушиваюсь и всегда только об одной солдатской службе и мечтаю…

— Напрасно! И на гражданской службе можно с превеликой пользой и честью служить родине…

— Ведомо мне и это, но сам я не знаю, военная служба влечет меня к себе, и нет у меня сил противиться этому влечению…

— Ого, как говоришь ты! А сколько тебе лет?

— Уже одиннадцать! — с оттенком гордости в голосе ответил Саша.

— Только еще одиннадцать! — поправил его Абрам Петрович. — Но это ничего… А вот мы посмотрим, можешь ли ты быть солдатом!.. Скажи мне, пожалуйста, дитя мое, что это такое значит: «Ходовик, боковик, обходная деревня?»

Саша опять вспыхнул, но смущение его тотчас же прошло.

— Вы видели, стало быть, нашу баталию, — пробормотал он и, оправившись окончательно, стал быстро объяснять. — Я так назвал для удобопонятности движения с флангов и фронта; иностранные слова слишком мудрены для деревенщины нашей, а эти слова они понимают прекрасно, и когда слышат их, то каждый знает, что ему нужно делать. При наступлении же неприятеля последнее самое важное. В бою с врагами отечества каждый солдат должен сам знать свое место и свое дело. В этом отличие человека от машины. Командир только должен руководить солдатами, указывать им, а каждый солдат сам уже по силе своего разумения должен стараться выполнить эти указания. В сражении неприятеля нужно обойти с флангов и тыла, ударить одновременно на него и с фронта, тогда победа несомненна.

Со все возраставшим и возраставшим удивлением слушал старый негр своего маленького собеседника. По своему умственному развитию Абрам Петрович, получивший образование в Париже, тогда уже соединявшем в себе блеск первой европейской столицы и славу ученого города, стоял гораздо выше своих современников. Нервность и впечатлительность от природы, близость к такому проницательному человеку, каким был Петр Великий, развила в нем способность распознавать людей с одного взгляда и замечать в них те искры таланта, которые до поры до времени кроются в душе каждого. Заметив Сашу еще во время кулачного боя, Ганнибал инстинктом почуял, что этот ребенок не совсем такой, как все. Теперь же, слушая его бойкие, осмысленные ответы, он окончательно убедился, что обычная чуткость и восприимчивость и на этот раз не изменили ему и он в самом деле видит пред собой далеко не обыкновенного ребенка.

Но впечатлительный и пылкий от природы Ганнибал в то же время был очень осторожен. Несмотря на то что он уже был совершенно во власти первого впечатления, он все-таки боялся ошибиться.

— Постой, — остановил он Сашу, — все, что ты говоришь, — так, но откуда ты это все узнал?..

— Из книг! — с улыбкой ответил тот.

— Из книг? Это — хорошо! А покажи, что ты читаешь!

Саша кинулся к шкапу и стал одну за другой показывать книги, называя их своими сокровищами.

Удивление Ганнибала все росло и росло…

— Что я вижу! — воскликнул впечатлительный негр. — Да что это, сон или явь? В твоем возрасте Гибнер и Роллен, знаменитейшие географы, историки, философы Вольф и Лейбниц!.. А это что? Плутарх! Корнелий Непот! Цезарь! Походы Карла Двенадцатого! Жизнеописания Монтекукули? Конде! Тюрень! Да не может этого быть! Видал я на своем веку много вашего брата, дворянских недорослей, так они и постарше тебя Бову Королевича только слушали на сон грядущий, а не читали сами, а тут деяния и подвиги Аннибала, Александра Македонского, Цезаря, этих великих стратегов древности, деяния великого принца Евгения, маршала саксонского!.. Гм… Сомнение меня только берет, понимаешь ли ты, что читаешь? Вот постой-ка, это я сейчас досконально узнаю…

Абрам Петрович увлекся сим, стал задавать Саше вопрос за вопросом. Вышло нечто вроде своеобразного экзамена. Мальчик отвечал без запинки. Между прочим Ганнибал спросил его о Полтавской битве. Саша не только рассказал о ней со всеми подробностями, но показал старому сподвижнику Петра Великого план этой битвы, начерченный им самим. При этом тоже увлекся, и увлекся настолько, что обнаружил несколько ошибочных движений русских полководцев и указал, как нужно было бы действовать в этом случае королю Карлу.

— Ты это где прочитал? — спросил его Ганнибал.

— Я этого не читал, мне это самому так кажется, — скромно ответил мальчик.

Ганнибал более не мог скрывать своего восхищения.