В тумане тысячелетия

Вместо предисловия

Густой туман десяти с лишним миновавших веков скрывает от наших взоров прошлое. Велика и обильна матушка-Русь. Почти на беспредельном пространстве раскинулась она. С гордостью может воскликнуть каждый русский, что на его родине никогда не заходит солнце! И он будет прав, более даже прав, чем известный испанский монарх, произнёсший эту фразу. Но как началось русское государство, каким порядком соединились в одно целое-неразделимое все разрозненные между собой славянские племена, наконец, в самом ли деле призваны были «княжить и владеть» землями и славянскими племенами какие-то северные витязи — всё это до сих пор точно не установлено.

Особенно последнее.

С детства мы привыкли к мысли, что славянские племена, утомлённые междоусобицей, призвали к себе из далёкой Скандинавии троих братьев-варягов: Рюрика, Синеуса и Трувора, которые и положили начало единодержавной власти на Руси.

Так, по крайней мере, говорят все наши историки, но чем ближе к концу XIX век, чем больше рассеивается туман, окутавший наше прошлое, тем всё чаще раздаются голоса, в корне опровергающие это основанное на предположениях мнение.

Не только опровергают, но и отвергают даже его!

В самом деле, можно ли с абсолютной точностью сказать в этом случае: да или нет!

Нельзя!

Очевидно, было с небольшим тысячу лет тому назад что-то похожее на передаваемое летописцами призвание варягов из-за моря, иначе преподобный Нестор не занёс бы в свою летопись такого рассказа. Но подлинников преподобного летописца не сохранилось, а кто может поручиться, что переписчики буква в букву копировали первый источник. Напротив, вполне достоверным может казаться, что все позднейшие списки являлись скорее самостоятельным трудом, чем точной копией несторовской летописи. Труд преподобного Нестора несомненно вызвал подражателей, составлявших свою летопись и переписывавших в неё эпизоды из летописи печерского отшельника. Если бы нашёлся какими-либо судьбами подлинник, может быть, и тьма минувшего несколько осветилась бы…

Несомненно, однако, что в первые годы, а затем и далее, вплоть до святого Владимира равноапостольного, на Руси преобладало именно норманнское влияние. Все герои первой эпохи русского государства — Олег, Игорь, Святослав, даже Владимир Красное Солнышко до принятия христианства, это — норманны и по внешности, и по складу ума, и по своей жизни. Они именно — те «скандинавские» хищники, гроза только что складывавшихся тогда государств Запада, и такими нам представляют их и современники, и история.

Но что же было на самом деле?

Неужели же наши предки не нашли достойного среди себя и обратились за море к варягам, которых они только что прогнали от себя (859—862 гг.)?

Кто знает?

Мы не берёмся вовсе разрешать этого щекотливого вопроса. Отвергать совсем призвания князей нельзя, но утверждать, что прогнанные только что иноземцы-разбойники званы были княжить и владеть землёй Русской, тоже и не хочется, и не соответствует новейшим данным по этому вопросу.

Наша цель — предложить читателям не мудрствуя лукаво рассказ о былых временах. Может быть, в нём найдётся много погрешностей (в чём мы не сомневаемся), но, приступая к чтению, надо помнить, что предлагаемый труд ни больше ни меньше как романтическое повествование, предназначенное для той свободной минуты, когда читатель отдыхает от трудов праведных. Этой мысли всё время и держался автор.

В интересах повествования приходилось иногда прибегать к источникам, которые считаются недостоверными некоторыми нашими историками (даже сами списки Нестора в рассказах о Гостомысле Н. Карамзиным), но надеемся, что читатель не осудит.

Всякий роман есть не что иное, как род поэтического повествования, а поэзия — это вымысел, похожий на правду. Вот почему мы надеемся, что в рассказе о призвании варягов если читатель и найдёт несколько не те сведения, которые внушены ему на школьной скамье, то не посетует за это…

Кроме того, автор нисколько не отвергает самого факта призвания. Он говорит только, что были призваны «княжить и владеть» не иноземцы, а русские — славяне…

Может быть, это и так, но кто поручится, что не так?..

В тумане тысячелетия всякое может скрываться…

Затем ещё одно замечание.

Вполне понятно, что отделённые от нас тысячелетием предки наши говорили далеко не тем языком, каким они говорят в предлагаемом романе. Но опять-таки исключительно в интересах повествования автор передал разговоры их современным языком, не прибегая к затемняющим смысл речи архаизмам.

В остальном пусть строгим судьёй явится сам читатель…

1. В солнечный день

Отраден солнца яркий свет, он душу оживляет… Старинное стихотворение

Что за чудный летний день!

Право, давным-давно уже не выдавалось такого денька на суровом севере. Над Ильменем вечно небо хмурится, бродят по нему грозные тучи, каждый миг буря зареветь готова, гром загрохотать, молнии засверкать.

А тут…

С выси поднебесной ярко, радостно весёлое солнышко смотрит. Рассылает оно свои лучи по поднебесью, заливает светом своим весёлым, радостным и поля, и дубравы, и Волхов старый…

Кто бы мог подумать, что с течением времени не только человек, но и природа сама меняется… И заметно меняется. Многими фактами доказано, что с небольшим тысячу лет назад на севере нашей необъятной матушки-России климат не таков был, каков он теперь.

В самом деле, в те времена глубокой древности, когда начинается наш рассказ, климат России был совсем другой. Пока дикие, непроходимые леса покрывали собой всю среднюю и южную полосу от севера до востока, климат южной России был куда благостнее нынешнего. На севере же России и в средней полосе между лесами и болотами было значительно холоднее, чем теперь.

Да что древние времена! Ещё в XVII веке виноград зрел в Киеве под открытым небом, а в южной России и представить себе никто из её обитателей не мог таких холодов, которые свирепствуют там в настоящее время.

Теперь климат нашей матушки-России уравнялся. На юге сделалось холоднее, на севере теплее.

Прежде не то было…

Оттого-то так и радуется народ приильменский весёлому солнечному деньку. Редки они, такие деньки.

Особенно веселятся в роду приильменского старейшины Володислава, занявшего место на левом берегу Ильменя, вблизи Перыни-холма, где стоял, возвышаясь над озером и сушей, гигантский идол грозного славянского бога Перуна — бога-громовержца.

Могуч и богат этот род. Немногие роды приильменские сравняются с ним в могуществе, богатстве и многолюдий. Сколько у него пушных товаров заготовлено к приезду людей урманских — видимо-невидимо! Мехов у него и довольствия разного на самом деле обилие такое, какое другим родам и во сне не снилось…

Не только богат и могуч, но и самостоятелен род Володислава. Ни от кого не зависит он. Даже к пятинам Новгорода не приписан, а уж на что этот последний усилился после того, как перенесли его со старого городища на левый берег да стали в него съезжаться и весь, и меря, и кривичи, и мужи торговые из далёкой Скандинавии.

Родовой старейшина Володислав никого не боится, а с ним никого не страшатся и его родичи.

Вот и теперь поёт, играет родовая молодёжь, собравшись на лугу за своим селением… Молодёжь и тысячу лет тому назад была молодёжью, даже, пожалуй, ещё лучшей, чем теперь. Слышен искренний весёлый раскатистый смех, видны раскрасневшиеся от игр и удовольствия лица, а порой зальётся, зазвенит и рассыплется звонкою трелью весёлая песня…

А солнышко ласково, приветно смотрит на развеселившихся под его лучами молодцов и девиц красных.

Даже старики вышли и греют на солнце свои болезные кости. Сам Володислав с ними. Степенно, серьёзно ведёт он беседу, а сам нет-нет да и кинет любовный взгляд в сторону веселящейся молодёжи, где в числе других находится и единственный сын его Вадим.

— Слышал ли ты, княже, — говорит Володиславу седой с обветренным лицом старик. — Прибыли к Новгороду из-за Нево люди неведомые, зовут себя норманнскими ярлами [В Скандинавии ярлы представляли собой сословие, соответствующее дворянству. Богатые ярлы водили отряды на войну, делались викингами, а в мирное время не брезговали и торговлей], и с ними варягов [*] великое число.

[*] — Особенно много споров возбуждено было по поводу слова «варяг». Одни толкователи видели в нем какое-то отдельное племя; другие под этим названием подразумевали вообще наемного воина; третьи настаивают, что «варяг» — слово русское, корень которого сохранился до настоящего времени в слове «пред-ва-ря-ть». Вообще же, по мнению последних, название «варяг» означало человека смелого, предприимчивого. Наконец есть указания на производность слова «варяг» от корня «вар» — «варить». Есть данные, по которым можно заключить, что у славян ильменских были свои собственные варяги. Так назывались отщепенцы и изгнанники разных славянских родов, поселившихся на берегах впадающей в Ильмень речки Варяжки и занимавшихся там солеварением. Многие из них уходили за Нево к скандинавам и поступали там в дружины викингов, сохраняя, однако, свое славянское наименование. С течением времени у скандинавов так стали называться вообще пришельцы, и так образовались варяжские дружины на скандинавском Севере. Очень может быть, что к общему названию для отличия одних пришельцев от других, то есть для различия их по национальностям, прибавлялось еще какое-нибудь особое прозвище и так образовались в Скандинавии варяго-россы, иначе говоря, выходцы с Руси — с Ильменя, которые потом были призваны для устроения порядка на Ильмени, так легко укоренившиеся там благодаря своему славянскому происхождению.

— Ох, слышал, отец Витимир, слышал… Что-то затевает этот новгородский посадник Гостомысл, торговлю ли, дело ли ратное — неведомо…

— А как бы за норманнскими варягами и наши с Варяжки не ушли…

— Что же? Пусть их идут… Без них у нас на Ильмене тише будет…

— Слышал ты, что и Гостомыслов племянник Святогор к солеварам с Варяжки примкнул?

— Слышал. Отчаянный он… Даром, что молод, а на медведя один на один ходит!

Володислав вздохнул.

Красив лицом, статен был его Вадим. Только в глубине души старик совсем не такого сына хотел иметь. Нельзя сказать, чтобы Вадим и трусом был, нет, он только характером совсем странный выдался. Хитры, ох как хитры были наши предки, но вместе с тем прямодушны они были. Хитры они были в охотничьих уловках, в погоне за зверем, в борьбе с врагом, но зато в отношениях между собой и в отношениях с друзьями более открытых и прямодушных людей не бывало.

А Вадим совсем не таким выдался. С малых лет в нём замечали вероломство. Обмануть, хотя бы первого друга, надсмеяться над ним, зло ему без всякой причины сделать — на всё это был способен Вадим.

За это его не любили в роду и только ради отца многое от него сносили, да и то жалоб на обиды от чужих людей не было конца…

Знал это Володислав и глубоко сокрушался.

— А всё сильнее и сильнее Новгород становится, — продолжалась беседа. — Много народу в него прибывает.

— Ещё бы, его на просторном месте срубили, будет во все стороны шириться…

— Не то что там, на острове [До сих пор еще у истока Волхова сохранился остров, на котором, по преданиям, основан был первоначально Новгород. С течением времени население выросло, и город перенесен был на новое место, где он и стоит до сих пор. По преданиям, в конце княжения Рюрика на месте старого Новгорода была устроена этим князем крепостца, отчего в настоящее время этот островок называется «Рюриковым городищем»].

— Там-то не раздашься!

— Да нам что Новгород! Пусть его ширится. Мы здесь в лесу сидим, земли много, зверя в чаще видимо-невидимо, Ильмень-кормилец близко совсем.

В это время громкий женский крик прервал беседу. Ну лугу разом оборвались песни, смех, веселье.

— Что там ещё? — спросил Володислав, нахмурив седые брови.

На лугу, между тем, отчаянно отбивалась от старейшинского сына молодая красивая девушка.

— Нет, Вадим, нет. Ни за что! Пусти меня! — говорила она, стараясь вырваться из объятий юноши…

— Не пущу, Любуша. Поцелуй! — приставал тот.

— Оставь, не тебе меня целовать, — упиралась ему в грудь она.

— Вот поцелую, — настаивал Вадим и протянул было губы к раскрасневшемуся лицу девушки.

Как раз в это время она с силой рванулась из его объятий, оттолкнув при этом.

Толчок был слишком неожиданный. Невольно Вадим выпустил девушку и, не удержавшись на ногах, упал.

Кругом раздался смех. Вадима, как известно, недолюбливали, потому не только подруги Любуши, но и сверстники Вадима только порадовались его поражению.

— Хорош молодец… девка повалила! — слышались насмешки.

С искажённым от злобы лицом вскочил Вадим на ноги и кинулся к Любуше, но в это время между ним и ею сплошной стеной стали юноши и девушки.

— Оставь, княжич! Ты в гневе необуздан! — заговорили кругом. — Что тебе в ней?

— Да и я не для тебя! — раздался звонкий смех девушки. — Не для тебя, нет, не для тебя!..

И девушка опрометью бросилась к селению.

Все в роду знали, что Володислав хоть и строг, но справедлив, и не допустит никакой обиды — даже если обидчиком будет его родной сын.

Любуша и не думала жаловаться на Вадима, но тот, зная, как строг его отец, во избежание неприятности, кинулся со всех ног прочь, сопровождаемый громким смехом.

Такое тоже было в его характере.

Отбежав довольно далеко, он остановился и сжал кулаки.

— Не для меня. Не для меня, — повторял он. — Знаю, для кого… Ох знаю! И не сносить ему головы. Клянусь в том Перуном.

Красивое лицо юноши было искажено злобой, глаза метали молнии, а лоб избороздили не свойственные его возрасту морщины.

В то время на лугу всё успокоилось, только прежнее веселье стало как-то тише, а беседа между стариками — оживлённее.

Толковали про Новгород, который всегда был бельмом на глазу у всех приильменских славян. Разговор от Гостомысла и намерений мудрого посадника перешёл к этой столице северной славянщины.

— Ох, посмотрите, не сносить нам от него, от Новгорода, головы, — толковали оживлённо старики. — Нельзя ему такой силы давать.

— Чего там! Много нас ведь на Ильмене. Да и не один Новгород срублен мужиками славянскими. Забыли, что ли, кроме Новгорода, ещё Киев, Смоленск, Чернигов есть, а кто из них сильнее?

Долго ещё продолжался спор между стариками на эту тему.

2. Первая искра

Русь сильна единодержавною властью. Историческая фраза

С особенным почтением все в кругу, даже сам Володислав, слушали древнего, высохшего от пережитых лет старика.

Это был Радбор, самый старый человек в роде Володислава. Долго жили тогда люди: никто из родичей не знал, сколько ему лет. Все, даже старики, помнили его седым и сгорбленным.

Несмотря на ветхость и древность, память Радбор сохранил крепкую. Он живо помнил старину и любил рассказывать про неё. Как только выдавался тёплый денёк, выползал Радбор на солнышко подставлять своё высохшее тело под ласковые его лучи, грелся и нежился, а вокруг него в это время собирались родичи, знавшие, что у Радбора всегда есть в запасе интересные рассказы про седую старину.

Так и теперь, когда повелась общая беседа, взоры всех обратились к Радбору. Все ждали, что он скажет, и всем интересно было знать, каково будет его мнение об ожидающихся событиях.

Когда в беседу вмешался Радбор, спор шёл о могуществе славян.

— Сколько нас по лицу земли рассеялось! — горячился высокий старик, подстарейшина в роде Володислава. — Разве по одному только Ильменю сидят роды наши? Куда ни пойди, от моря Варяжского и до Сурожского, и до Хвалынского морей, везде однородцы наши есть, всюду речь славянскую услышишь, везде одним богам кланяются.

— Так, так!

— Верно говорит! Много нас, сильны мы, — послышались одобрительные восклицания.

— Что и говорить! Вот хотя бы наши города взять! Чем не велик наш Новгород? Во всех странах, за всеми морями известен.

— Точно, везде известен! Мало, что ли, гостей [купцов] с разных стран сюда собирается торговать!

— А Киев-то!

— И Киев тоже! Родной он Новгороду.

— Да один ли Киев да Новгород в славянщине?

А Изборск у кривичей, а Смоленск. Сильнее-то народа славянского и нет нигде!

— Сильны мы, очень сильны! Что и говорить! — раздался слабый, дрожащий голос. — А всякий нас и обидит, и под пяту, коли захочет, положить может.

Это говорил Радбор.

Все в кругу с любопытством обратились в его сторону.

— Что же, отец? — послышались вопросы. — Скажи нам, почему это так?

— Да, отец, объясни нам, научи нас! Многое ты на своём веку повидал, мудрость твоя известна всему Ильменю, так поведай нам, почему ты говоришь, что при всей силе нашей слабы мы, однако, и всякий, кто ни захочет, может нас покорить.

— Нас вот на Ильмени никто не покорял.

— Так на то вы и ильменские! Сюда и птица не всякая залетает, и зверь не всякий заходит, кто же вас сюда в полон брать придёт? Разбежитесь по дубравам — и нет вас. А вот кто посильнее, придут и заберут всех, и данью обложат всех вас — все роды.

— Так мы прогоним их!

— Что ж, что прогоните! Сегодня прогнали, а завтра они опять придут и опять завладеют вами. А потому, что слабы вы, даже и на Ильмени, как все остальные.

Радбор, видимо, устал и замолчал, чтобы перевести дыхание.

— Вот живём мы, а как в самом деле живём-то? — снова заговорил он. — Правда, много нас на земле живёт, и все мы по одному говорим и одним богам кланяемся, а только беда наша в том, что нет между нами никакого согласия… Не живут в мире постоянном не только племена, но и роды даже. Всегда между нами бой смертельный идёт. Древляне с окольными полян, что по Днепру живут, обижают, вятичи до радимичей идут, дреговичи кривичей воюют, и всегда где-нибудь бой идёт, кровь льётся. И какая кровь-то? Братская! Ведь и древляне, и бужане, и полочане, и дреговичи, и лутичи, и мы, ильменские, — все родные братья, все от одного корня происходим, а вот от раздоров этих и беды на нас разные идут.

Старик снова замолчал.

Его слушали с затаённым дыханием, так как правдивость его слов была очевидна.

— Какие же беды, отец? — послышался робкий вопрос.

— Вот хотя бы с дулебами.

— Что такое с дулебами? Расскажи!

— Давно уже это было, так давно, что много поколений сменилось, а память, между тем, всё ещё свежа.

— Расскажи, расскажи, отец, что случилось в старинные времена с дулебами, мы же послушаем да поучимся. Опыт разуму учит!

— Слушайте же, если знать хотите… Пусть рассказ мой в прок идёт. Жили дулебы на своём Буге-реке, жили тихо, смирно, по зверя в леса ходили, рыбу ловили, никого они не трогали, только их самих иногда древляне дикие обижали. Братья-то Кий, Щёк и Хорив только что с Дуная пришли и на Днепровских горах у полян сели. Никто и подумать не мог тогда, что будет здесь город великий и нашему Новгороду равный… Это он уже потом, спустя много-много времени так вырос!

— А расскажи отец, как Киев-город построился, — раздался чей-то вопрос.

— Киев-то? Да много слышал я о Киеве разного. Чему и верить, не знаю. Каждый о Киеве по-своему толкует!

— А вот ты сейчас нам рассказал, что братья с Дуная пришли.

— Говорили мне так, когда я был в землях Полянских. Пришли три брата из далёких стран, что за Дунаем-рекой лежат, пришли они с дружиною сильной и осели на высотах киевских, благо поляне их добром пустили и боем на них не пошли… А осели они здесь с тем, чтобы с людей торговых, которые за Русское море в Византию ходили, дань собирать… Место-то там удобное! В обе стороны с гор далеко видно, кто чуть на Днепре появился, сейчас видно, а снизу если кто пойдёт, так пороги там, иначе, как волоком, и нельзя идти. Так и начали жить на высотах днепровских три брата, а с их старшего брата по имени и городок Киевом был прозван.

— А по-другому как рассказывают об его основании?

— По-друтому-то? А говорят, будто Кий, брат из трёх старший, просто перевозчиком был. Перевозил через реку, кому это нужно было, с одного берега на другой; около этого и кормился, а народу тут много переходило через Днепр, так много, что братьям и не справиться было. Люди задерживались, подолгу оставались тут, ну и чтоб время не терять, кто товары при себе имел, за торг принялся, а тут и мужи свейские, что из варяг в греки шли, тоже приставать начали, менять там, что у кого было, и пришлось осесть у ворот днепровских, осели и зажились, сперва селенье устроилось, а потом и город огородили…

— Ты бы, отец, про дулебов-то нам досказал, — вернул один из слушателей старика на прежнюю тему.

— Да, про дулебов! Вот ведь они какую беду вынесли.

— Какую, отец, какую? — раздались голоса.

— Пришли к ним мужи обрские, пришли с оружием и стали воевать дулебов; те народ мирный, не ратный, не могли против них силы выставить, и победили их обры. А были они телом великие и умом гордые.

— Что же, данью обложили их обры?

— Данью одной, это ничего ещё было бы… Не в первый раз племенам славянским дань платить! Привыкли они к этому. А обры всячески надругались над покорёнными. Вот тут и пострадали роды дулебские!

— Мучили их обры?

— И это бывало. А больше всего надругались они над жёнами славянскими. Страшно надругались… Вместо коней и волов они были у них!

Общий крик негодования прервал Радбора. Лица слушателей побледнели, глаза засверкали. Сказалось родственное племенное чувство. Ведь дулебы, как бы далеко они ни жили от Ильменя, но всё-таки они, как выразился Радбор, были братьями им. Всякая обида, нанесённая им, гулко отдавалась во всех сердцах славянских! Тёкшая во всех славянских жилах одна кровь брала своё. Ссорясь и воюя между собой постоянно, славяне никогда этого не забывали, и при всякой дурной вести из славянских племён, они готовы были кинуться за них на врага, но, увы, не было между ними объединяющего начала, единой власти, которой так сильна стала матушка-Россия в настоящее время.

— Как куда нужно поехать обрину, — продолжал свой рассказ старый Радбор, — сейчас приказывает он запрячь в телегу свою не волов и не коней, а жён славянских, садится сам, так и едет!

— И возили? — послышался вопрос.

— Повезёшь! Трёх-четырёх впрягали проклятые обрины!

— А мужи дулебские, что же?

— Слабы они были… Где же им одним против обров пойти, а древляне, им соседние, по своим лесам рассеялись. Поди, лови их там.

— И долго так обры издевались над дулебами?

— Ох, долго, и ничего с ними поделать было нельзя, ибо сильны были.

— Как же избавились от обрского ига они?

— Сами боги на помощь им пришли. Пошла ходить по обрам болезнь страшная [чума или холера], кто ни заболеет — все умирали, и дулебов много здесь погибло, но они всё-таки остались, а обры так и перемерли, так что на земле дулебской ни одного обрина не осталось!

— И теперь на землях днепровских говорят, — заметил внимательно слушавший рассказа Володислав, — «погиб, как обры!».

— Это про тех, кто рода после себя не оставил, — добавил к его замечанию Радбор.

Некоторое время весь круг молчал.

— Вот к чему ведут несогласие и раздоры, — заговорил опять старик, — восстанет в землях славянских род на род, и не будет правды, а тут враг близко, ждёт он этого, нагрянет с грозой ратной и с родами славянскими делает, что только хочет! А они все спорят между собой, кровь льют!

— Как же быть-то?

— Сплотиться всем воедино… Выбрать князя, чтобы всеми делами верховодил, на врага водил и от врагов со своими дружинами оборонял. Да чтобы не было ни вятичей, ни радимичей, ни полян, ни древлян, а были бы они все славяне… Вот тогда мы и сильны будем. Не найдётся врага, который бы одолел нас! Сами всех и всё сокрушим, как вода из прорвавшейся запруды все затопим, и не погибнет славянство во веки веков!

— Прав старик, прав! — раздались голоса.

Первая мысль об единодержавной, всё сплачивающей власти была заронена.

3. Славянские ручьи и русское море

Славянские ручьи сольются в русском море… А. С. Пушкин

Если взглянуть на карту современной Европы, то непременно бросится в глаза огромная площадь, занимаемая нашей матушкой-Россией. В то время, когда начинается наш рассказ, славянские племена жили на большем, пожалуй, ещё пространстве, чем занимаемое Россией ныне. Они говорили на одном, всем им понятном языке, проникнуты были одним духом, образ правления у всех был одинаковый — выборный, и религия, за немногими исключениями, одна и та же.

Широко во все стороны раскинулись земли, занятые русскими славянами, составлявшими ядро славянщины, — то русское море, в котором рано или поздно должны слиться остальные славянские ручьи…

Тысячу с небольшим лет назад, когда только что начало образовываться русское государство, большая часть страны была покрыта дремучими лесами и болотами. Между ними, как будто на островах, по возможности ближе к рекам и озёрам, жили отдельные славянские общины. Каждая из них управлялась своим старейшиной, но все эти общины составляли особые племена. В свою очередь, эти племена придерживались двух главных союзов: северного и южного.

Во главе первого стоял Новгород, во главе второго — Киев.

Такое первенствующее положение Новгорода и Киева в союзах славянских племён имело последствием то, что в них ранее, чем в других городах, развились торговля, гражданское устройство, просвещение. Здесь появились первые поэты-летописцы, в них сохранялись народные предания, память о всех делах союза, в них, наконец, творились суд и расправа и сосредотачивалась общеславянская деятельность.

Может быть, по этим соображениям северные саги и называют Россию «Гардарикой», то есть страной, подвластной городу, а византийские историки и восточные писатели называют Киев, близкий и более знакомый им, столицею земель славянских.

Первенствующим поселением в северном союзе были славяне новгородские. Они занимали площадь, вдававшуюся клином на север по Волхову, к озеру Нево (Ладожскому), на юг область новгородских славян простиралась не далее реки Межи, на восток примыкала к рекам Тихвинке, Чадогаще, Молоте, за которыми жили финские племена, и, наконец, на западе граничила с Ижорой, или Ингерманландией, и Эстляндией — маамиссами (чудью).

Другим могучим славянским племенем были кривичи, занимавшие нынешнюю Витебскую, Псковскую, Тверскую, Смоленскую губернии и часть Могилёвской. Они, кроме того, занимали верховья Днепра, Западной Двины и Волги.

Затем шли полочане — ветвь кривичей, жившие по берегам реки Полоты; дреговичи — между Припятью и Двиной, в нынешней Минской и Витебской губерниях, дулебы — в нынешней Гродненской губернии.

В южном славянском союзе главенствующее положение занимали тихие и кроткие поляне, населявшие нынешнюю Киевскую губернию и распространявшиеся по Днепру.

Далее, в лесах нынешней Волынской губернии жили древляне; по Бугу, впадающему в Вислу, — бужане. За бужанами к югу — волыняне; северяне — на берегах Десны и Семи, в губернии Черниговской; сулиги — на Суле, лютичи и тиверцы по Днестру, до Чёрного моря и Дуная; в губернии Подольской, части Галиции, Молдавии, Бессарабии — хорваты или Карпаты, одноплеменные с белохрабатами, принадлежавшими к союзу польских славян и жившие в части Галиции, примыкавшей к губерниям Волынской и Подольской; радимичи — в Могилёвской и Смоленской губерниях, по реке Сож; вятичи — по Оке, в губерниях Калужской, Тульской, Орловской.

Так разлилось русское море по лицу земли славянской. Им одним, русским славянам, удалось образоваться в крепкое, мощное государство с первых лет своего основания. Много бед претерпело оно в течение тысячелетней жизни, но не сломилось под ударами их, а напротив, окрепло верностью и преданностью своим обычаям, заветам старины и установленной по собственной воле и почину единодержавной власти. Живя под влиянием этих начал, Россия «достигла между народами исторического мира той степени, на которой с гордостью и любовью видим мы её ныне» [Слова «Наказа»].

Кроме чисто славянских племён, составлявших ядро славянщины, непосредственную связь с ними имели, а затем целиком вошли в состав образовавшегося Русского государства племена: чудь, обитавшая на пространстве от Лифляндской губернии через Чудское озеро, верховья Плюссы и Луги до Невы и Ладожского озера, в северной половине Лифляндской, Эстляндской и северо-западной части нынешней Петербургской губернии; весь, жившая от верховья Онеги через Бело-озеро, Шексну, Мологу, до Тверцы — в южной части Олонецкой, северо-восточной части Новгородской, половине Тверской и прилегающей к ней части Ярославской губерний; и меря, обитавшая в остальной, наибольшей части Владимирской и Московской губерний, занимая пространство по обеим сторонам Волги между Мологой и Унжой, и простираясь на юг через Клязьму до Москвы-реки и на север до водораздела между верховьями реки Костромы и Унжи и бассейном Северной Двины (Сухоны и Юга).

На юго-востоке ближайшими соседями русских славян были и находились в безусловной тесной связи с их судьбой козары, кочевья которых простирались от Крыма и низовий Днепра чрез нынешнюю Екатеринославскую, юго-восточные части Харьковской и Воронежской губерний и землю донских казаков до Нижней Волги, Саратовской и Астраханской губерний, а на юг до Кубани и Терека.

На западе соседствовали с русскими славянами их соплеменники, славяне вислянские — поляки, и на северо-западе племя литовско-латышское, по всей вероятности, тоже однородное со славянами.

Два главных племени российских славян — славяне новгородские и киевские — стояли даже во времена глубокой древности на гораздо более высоком уровне развития, чем остальные славянские племена. Северные славяне, живя по соседству с враждебной Литвой и финскими племенами, волей-неволей должны были войти с ними в близкие и дружеские отношения, установившиеся, по всей вероятности, после долгих кровопролитных войн, в которых то одно, то другое племя попеременно выходило победителем. В северном союзе чудь, племя сильное и многочисленное, имело большое влияние в последующие времена; оно было постоянным союзником ильменских или новгородских славян во всех их битвах за независимость и принимало участие в делах государственных. Это впоследствии привело к тому, что чудь слилась со славянами и вошла в общий состав их племён.

Между собой два главных союза славянских жили далеко не мирно. С одной стороны, не было крепкой власти, которая бы прочно соединила их, с другой — интересы их, в особенности интересы торговые, постоянно сталкивались. Кажется, именно это соперничество и порождало всегда неприязненные отношения между киевлянами и новгородцами. Все славяне торговали одним товаром, следовательно, встречаться им приходилось как конкурентам, а отсюда возникала и рознь между ними.

Казалось, сама судьба готовила ильменских (северных) славян к той роли, которую потом пришлось им сыграть в общем ходе исторических событий.

Славяне русские, и в особенности северные, всегда любили жить в больших селениях и деревнях. Это способствовало развитию у них начал демократии, усовершенствованию ремёсел и поддержанию духа общительности и соперничества. Малороссийские хутора и тогда, как и теперь, были неизвестны на севере. Вообще славяне были охотники до многолюдных собраний и терпеть не могли уединения. Нестеровы «игрища» на улицах и за селениями существуют и поныне. Женщины пользовались полною свободой, принимали всегда участие в забавах и играх и даже первенствовали в них. До позднейших времён — татарщины — не в обычае было у наших предков запирать своих жён и дочерей в терема, напротив, они пользовались полною свободою.

Пища у наших предков была та же самая, что и теперь у простого народа — мещан, мелкого купечества, — но и в этом отношении славяне ильменские, северные, значительно разнились от своих южных сородичей. Кушанья одних были совсем не употребительны и даже неизвестны другим. На севере любимыми блюдами были щи, каша, пироги, холодное мясо, кисель, квас. На юге — борщ, вареники, пампушки, жареное мясо. На севере не умели и не умеют печь южного хлеба, паляниц, на юге не знали и не знают северных саек, калачей…

В одном только отношении сходились как будто наши предки: пиво и хмельной мёд варились везде, и на Ильмене, и на Днепре, и, как кажется, везде по одному рецепту — как можно крепче, даже во времена глубочайшей древности.

Одежда северных славян всегда отличалась своим покроем от одежды южных.

Длинная одежда в старину употреблялась только почётными гражданами, а одежда простых славян была короткой, до колен: полушубки, полукафтанья и широкое исподнее платье. Нарядные шапки всегда были высокие. Покрой так называемой русской рубахи не употреблялся южными славянами. Русские древние сарафаны, кокошники, кички, повязки неизвестны и теперь на юге. Там женщины обёртывают голову холстом в виде тюрбана, а летом ходят в одном белье, надевая только поверх него панёву. Неизвестно, когда южные славяне стали брить бороду и голову, оставляя только чуб, но северные никогда не трогали волос ни на голове, ни на бороде, считая последнюю украшением мужа.