Воскресшая душа

I Минька гусар

В грязной чайной вблизи огородов и пустырей за Обводным каналом хрипел граммофон. Его никто не слушал. Было слишком рано, только начинались сумерки морозного ноябрьского дня. Обычные посетители этой трущобы — мусорщики, поденные рабочие, босяки и вообще всякий люд неопределенных и темных профессий — еще отсутствовали. Пользуясь безлюдьем, за прилавком похрапывал буфетчик. В дальнем углу прикорнул на стуле его единственный слуга, парень крепкого сложения. Хрипенье граммофона было привычно для них и не мешало спать. Керосиновая лампа коптила и чадила, но и противный запах не будил спавших.

Однако их сон все-таки был чуток. Едва слышное бряцанье колокольчика на наружной входной двери вмиг пробудило обоих. Буфетчик уставился суровым взглядом на дверь. Слуга вскочил со стула. В этот момент внутренняя входная дверь распахнулась, в чайную ворвались с улицы клубы морозного воздуха, и в них обрисовалась человеческая фигура.

При взгляде на вошедшего суровое выражение сбежало с лица буфетчика.

Посетитель был маленького роста, подвижный старичок с мелкими чертами лица, крючковатым носом и гладко выбритым подбородком, его глаза были прикрыты очками в металлической оправе. Одет он был небогато, но чисто: в теплое пальто с барашковым воротником и такого же меха островерхую шапку. Старичок вошел в чайную с видом завсегдатая, уверенного в хорошем приеме.

— Огня-то в лампе, Дмитрий, убавь! — закричал он еще с порога. — Ишь, как коптит! Эх, креста на вас нет: не бережете хозяйского добра. — Затем, обращаясь к буфетчику, добавил: — Сергею Федоровичу почет!

Буфетчик был уже около гостя и с заискивающей улыбкою лепетал:

— Евгению Николаевичу… Сколько лет, сколько зим! Разоблачайтесь. Позвольте, помогу…

— Ничего, ничего, я сам, — запротестовал гость, впрочем, не особенно уклоняясь от любезных услуг буфетчика. — Мало привычен я к деликатностям-то… А вот насчет лет и зим, так это вы как будто того…

— Как же-с, помилуйте! — заегозил буфетчик. — Вы у нас, можно сказать, редчайший гость…

— Ну, уж и редчайший… Так, по знакомству, бываю… — Евгений Николаевич говорил и в то же время протирал стекла своих очков. — Ты бы, Сергей Федорович, машине-то своей пасть заткнул. Беда от этих граммофонов: гудят, и слова из-за них сказать нельзя.

Это было сказано спокойно, даже шутливо, но Сергей Федорович бросился к граммофону. Евгений Николаевич между тем надел очки, достал из кармана сюртука платок, отер им лицо и направился к столику у окна.

Дойдя до столика, он сел на стоявший около него стул.

— Чайку? — подлетел к нему Дмитрий.

— Можно. Собери-ка. Сергей Федорович, а Сергей Федорович!

Буфетчик, уже справившийся с граммофоном, очутился около гостя.

— Что прикажете, Евгений Николаевич?

— Да вот садись-ка, прежде всего. Одни мы?

— Одни-с, Евгений Николаевич.

— А повар?

— Что же повар? Он — свой. Да и нет его в настоящую секунду.

— И прекрасно! Ну, что скажете хорошенького?

— Относительно чего, Евгений Николаевич?

— Ну вот, непонятливый! О чем же нам говорить- то? О заказе спрашиваю…

В это время Дмитрий подлетел с подносом, на котором громыхали чайник и чашки.

— Скатерку, скатерку, Дмитрий, да почище! — засуетился Сергей Федорович. — Так вы, Евгений Николаевич, относительно заказа? Исполнено-с!

Лицо старика оживилось при этом сообщении.

— Да ну? — воскликнул он. — Нашли?

— Как же иначе? Сказано — сделано: у нас все так.

— Где же он?

— Раненько пожаловали, Евгений Николаевич, — произнес буфетчик, усмехаясь. — Сами знаете, кто же из них в эту пору у нас бывает? Теперь все в разброде: кто где… Обождать придется.

— Ну что же, подожду. Так вы уверены, что это тот самый, который мне нужен?

— Еще бы! Уж я свое дело знаю… Все сходится, как вы указали. Да вот что: разве попытать счастья. Дмитрий! Сбегай-ка на огород Кобранова, туда сегодня народ сбивали парники рогожами покрывать, спроси Миньку Гусара. Ежели там — тащи сюда, скажи, я требую…

Схватив шапку и обернув горло какой-то тряпкой, Дмитрий выскочил за дверь.

Сергей Федорович и гость остались одни. Несколько секунд они молчали, меряя друг друга взглядами.

— Смею спросить, Евгений Николаевич, — заговорил первым буфетчик, — на что это вам так Минька Гусар занадобился? Пропащий ведь он совсем: никакого толка. Из отпетых отпетый.

— Вот его судьба теперь и выходит: хочу человека осчастливить.

— Та-ак… — протянул с заметным недоверием Сергей Федорович. — Только вряд ли что выйдет. Даром хлопотать будете… Позволите налить чайку?

— Пожалуйста. А почему вы думаете, добрейший, что даром?…

— Докладывал я вам: человек отпетый. У него даже образа и подобия человеческого нет… Сущая грязь он — вот что. Никаких стараний не стоит.

Сергей Федорович, видимо, ожидал, что его сообщение произведет впечатление на собеседника, но тот сперва нахмурился, а потом вдруг засмеялся и воскликнул:

— Вот, добрейший, нам это самое и нужно!

— То есть что же? — не понял буфетчик.

— Да вот то, что образа и подобия человеческого у этого вашего — ну, как его? — Миньки Гусара нет.

Тон Евгения Николаевича был игривый, Сергей Федорович хотел что-то сказать в ответ, но в это мгновение в чайную ворвался Дмитрий, крича:

— Идет! Минька Гусар идет! Нашел я его… на кобрановских огородах.

Евгений Николаевич при этом окрике вздрогнул.

— Трезвый Минька-то? — спросил у Дмитрия буфетчик.

— Не то чтоб первой трезвости, но как следует… Он, Сергей Федорович, спрашивал, какая в нем у вас надобность, я не сказал ничего. Требуют, да и все!

— Молодец! — похвалил его буфетчик и, обращаясь к гостю, сказал: — Если побеседовать думаете, так у меня, Евгений Николаевич, для этого каморочка найдется… как бы вроде отдельного кабинета.

— Прекрасно! — ответил гость. — А что, Митя, Гусар-то ваш, как по внешности? Хорош?

— Картина — да и все! — кинул Дмитрий, захохотав. — Хоть сейчас на выставку, ежели кого напугать нужно.

— Да я не про то… Как он? Очень оборван?

— Не только оборван — общипан весь!

— Ну, вот-вот, я про это и спрашиваю. А что, Сергей Федорович, одежонки какой-нибудь для этого человека у вас не найдется?

— Одежонки? Так разве вы его с собой взять хотите?

— Именно взять.

— Не советую-с, хоть и не мое это дело, — проговорил буфетчик, отставляя в сторону стул. — С таким, можно сказать, субъектом в одной комнате быть противно, а не только что с собой его брать… а насчет одежонки, ежели вы, Евгений Николаевич, приказываете, похлопочу… Найдется для вас.

Евгений Николаевич раза два сердито сдвинул брови, но потом воскликнул:

— Вот и прекрасно, если найдется! Поторопитесь же, достойнейший. Знаете, это ничего, если ваш костюм не по последней моде будет, только бы мне вашего Гусара с собой вывезти… А за мной ваши хлопоты не пропадут…

— Знаю-с, — успокоил его Сергей Федорович. — Так я пойду, поищу… Да позвольте! — вдруг воскликнул он, взглядывая в полузамерзшее окно. — Вот и Гусар собственной персоной…

Действительно, двери с шумом распахнулись, и в чайную ворвался не человек, а, скорее, человеческая фигура, закутанная в невообразимой пестроты лохмотья. Последние были запорошены снегом, кое-где на них висели примерзшие ледяные сосульки. Голова фигуры была покрыта изорванным женским платком, подвязанным концами под подбородком. Сверху из-под платка выбивалась копна густых, черных, слипшихся и смерзшихся волос, а снизу во все стороны торчала густая, всклокоченная борода.

— Минька Гусар, полюбуйтесь, ежели не противно! — ироническим тоном провозгласил Сергей Федорович, указывая гостю на ворвавшегося босяка.

II Последняя ценность

Ядовитое презрение, сквозившее в словах буфетчика, не обидело, а, наоборот, развеселило Миньку Гусара. Он захохотал и стал выкрикивать отвратительно гнусавым голосом, обращаясь то к буфетчику, то к Дмитрию:

— Верно, любезнейший, верно! Любуйтесь, кому не противно. Вот я как есть, во всей моей неподражаемой красе. Монстр! Уника! Фурор! Этуаль особого рода! Перл мироздания и в то же время последняя степень человеческого падения. Что, милостивый государь, как вы находите? Хорош? — вдруг обратился он к Евгению Николаевичу.

Тот не спускал с него пристального взгляда. Минька, очутившись в теплом помещении, согрелся и успел развязать и сбросить платок, закутывавший его голову. Теперь можно было разглядеть его лицо. Оно было моложавое, со следами былой красоты. Волосы на голове слиплись, перепутались и лежали копной, свисая редкими жесткими космами к плечам, а на щеках переходя в густую бороду. Лицо, опухшее, отекшее, с багровым цветом кожи, резко выделялось на фоне волос. Под глазами темнели синяки, на правой щеке виднелась еще свежая царапина. Тело Миньки было завернуто в лохмотья, державшиеся на нем только потому, что он ухитрился обвязать их через плечи и вокруг туловища бечевками и мочалом. На одной ноге была стоптанная, рваная галоша, на другой лапоть.

— Хорош? — переспросил Минька, не дождавшись ответа Евгения Николаевича.

— Уж что и говорить, — картина, да и все тут, — вставил свое замечание Сергей Федорович, — свой брат Исаакий-босяк и то брезгует.

— Совершенно справедливо, любезнейший, но зато в этом моя сила и гордость. Понимаете ли вы, какая гордость? Гордость падения! Ты кто? — вдруг подскочил Минька к буфетчику. — Ты — человек! А я кто? И я — человек! Но ты возвышен, а я унижен. Ты — верхняя ступень, я — подножка самой последней. Ты — красота, я — грязь, нечисть. Смотри же на меня со своей высоты и любуйся на то, чем ты можешь быть внизу. Но я выше тебя. Я совершенен в своем падении, а ты?…

— Поехал! Не раз мы эти твои представления видели. Надоело. Вот тут тебя по делу спрашивают, — указал буфетчик на Евгения Николаевича.

Минька в одно мгновение очутился около старичка.

— Так это вы, господин хороший, меня, Миньку Гусара, из тьмы кобрановских огородов на тусклый свет сего учреждения призвали?

Евгений Николаевич утвердительно кивнул головой.

— Вы? — тон Миньки ясно выражал его искреннее удивление и недоумение. — Вы? Позвольте же на вас посмотреть? Вы тоже в своем роде единственный! Ушам не верю. Вот не ожидал-то, что моя персона, которой, как вы изволили слышать, свой брат Исаакий брезгует, кому-нибудь на этом свете занадобится!… Интересно знать зачем? Впрочем, это праздное любопытство. Приказывайте, весь к вашим услугам, но, конечно, не даром. Вы понимаете, в наш век презренный металл — это все. Итак, чем я могу быть вам полезен?

— Садитесь, — указал ему на стул Евгений Николаевич. — Вот стул, прошу присесть… Мне нужно сказать вам конфиденциально несколько слов. Да что же вы? Садитесь!

Но, несмотря на это настоятельное предложение, Минька продолжал стоять, переминаясь с ноги на ногу.

— Позвольте, это недоразумение, — лепетал он, беспомощно разводя руками, — мне говорят «вы» и даже просят садиться! Что же это такое? Может быть, я сплю и вижу сон? Ущипните меня, милостивый государь! Нет, не ущипните, а дайте мне хорошенько вот по этому месту, — указал Минька на затылок, — прошу вас, не стесняйтесь, тогда я проснусь, приду в себя. Но я вижу, что вы изволите хмурить брови! Вы гневаетесь? Пардон-с. Повинуюсь и сажусь. — Он присел на краешек стула, но тотчас же развалился на нем, положив ногу на ногу. — Итак, — сказал он, — насколько я сужу по предисловию, у нас должен быть деловой разговор.

— Да, — подтвердил Евгений Николаевич, — очень серьезный. Одну минуту! Сергей Федорович, похлопочи, о чем я просил!

— Это для него-то? — кивнул головой на Миньку буфетчик.

— Вот, вот… Пусть и Митя там с тобой побудет… Нам тут два слова по секрету сказать нужно…

— Понимаю. Пойдем-ка, Митька, поищем.

Евгений Николаевич и Минька остались одни.

— Вы меня пугаете, милостивый государь! — заговорил босяк. — Это ваше появление, эта таинственность, переговоры с глазу на глаз… Тут что-то кроется! Может быть, какой-нибудь криминал? Так предупреждаю заранее, что я на него не пойду! Прошу помнить: я беден, но честен!

— Верю, дорогой мой! — воскликнул Евгений Николаевич. — И можете быть спокойны: дело, которое я к вам имею, ничего криминального не содержит.

— Чего же вы от меня хотите?

— Экий человек! Да ведь сказал я вам, что жажду беседы с вами. Только и всего. Ежели вы насчет костюмчика своего стесняетесь, так не беспокойтесь. Он удобен лишь для пребывания во тьме кобрановских огородов, но я это предусмотрел. В настоящее время Сергей Федорович подыскивает вам что-либо более подходящее для нашего предполагаемого путешествия.

Минька молчал, только его глаза так и бегали по фигуре собеседника, не перестававшего улыбаться.

— Ничего не понимаю, — сказал он, — кому я понадобился? Зачем понадобился? Хоть убей меня, не разберу… Вы видите, что это такое? — указал он на фонарь под глазом и царапину.

— Превосходно вижу: били вас недавно.

— Ага! И как еще били-то! Смертным боем! Думал, живым не уйду… И меня часто бьют, бьет всякий, кто находит в этом удовольствие… Я, знаете-с, даже не противлюсь. Пусть!… Так видите, каков я?! И говорю я это к тому, что желаю знать, чего вы от меня хотите? Чего в вашем лице люди от меня хотят? У меня нет ничего, совсем ничего такого, что может иметь какую-нибудь ценность. Нет даже человеческого достоинства… Ничего! Ничего! Скажите, зачем вы пришли за мной? Зачем разыскивали меня?

— Именно, как иголку в стоге сена…

— Зачем? Скажите, без этого я не пойду с вами… Я не боюсь никого и ничего, но хочу знать, зачем иду. Это — мое право, мой каприз. Не я к вам пришел, а вы ко мне, я могу требовать и ставить условия.

— Эге, как вы заговорили-то! — засмеялся Евгений Николаевич. — А еще хвастается: «У меня и человеческого достоинства нет!» Да разве так поступают те, у кого оно отсутствует? Ну, да все равно. Признаю ваши права. Вы ошиблись, уверяя меня, будто у вас ничего нет. Есть кое-что, добрейший, есть! Так, по нонешним временам, пожалуй, и пустячок, да вот мне этот пустячок и понадобился. Я пришел за ним, и беседа наша об этом пустячке будет, и куплю я его, ежели мы с вами сторгуемся, а если не сторгуемся, ну что поделать? Разойдемся — вот и все… Итак, в пустячке дело!

— О чем вы говорите? — забормотал ничего не понимавший Минька. — Что есть у меня ценного?

— Что? А вот, милостивый государь мой, что, — и, перегнувшись через стол, Евгений Николаевич глухим шепотом бросил прямо в лицо Миньке: — Ваше имя!

Сказав это, он спокойно сел, наблюдая за реакцией собеседника. Минька сидел с побледневшим лицом, беспомощно опустив руки.

— Водки бы! — жалобно прохрипел он.

— Водочки? Можно! Только уж не здесь, а там, где наша приятная беседа продолжаться будет.

— Нет, теперь, сейчас! Жжет меня! Я с ума схожу!

— Охотно верю. Так тем более надо немедленно идти со мной… Сергей Федорович! — крикнул Евгений Николаевич, подойдя к двери за прилавком, куда ушел с Дмитрием буфетчик. — Готово там у тебя?

— Все готово, как по мерке подобрал, — раздалось из-за двери. — Пусть идет.

— Слышите? — обернулся к Миньке старик. — Идете? Если идете, так идите… Чего валандаться-то в самом деле? Ну!

Теперь Евгений Николаевич говорил уже грубо.

— Да, вы правы, — поднялся со своего стула Минька. — Я похвастал, что у меня потеряно все… Вы правы. Пожалуй, кое-что и осталось. Так все равно: пусть ничего не будет! Иду. Одевайте меня, ведите, куда хотите. Пропадай последнее! Куда идти? Сюда?

— Вот и хорошо! — потирая руки, воскликнул Евгений Николаевич. — Пойдемте, сейчас мы вас преобразим, и станете вы таким красавцем, что хоть под венец…

Минька смерил его с ног до головы презрительным взглядом и молча прошел в каморку.

Несколько минут чайная оставалась пустой. Потом из каморки вышли Сергей Федорович и Дмитрий. Первый презрительно усмехался, Дмитрий казался растерянным.

— Что же это, Сергей Федорович, — бормотал он, — нас как будто прогнали?

— Слышал? Сам с сокровищем захотел возиться! — усмехнулся буфетчик. — Неспроста это! Козодоев не такой человек, чтобы без выгоды что-нибудь делать. Ох, неспроста! Только, Митька, помни: наше дело — сторона. Обо всем молчок! В нашем положении Евгений Николаевич — сила!

III Босяк-граф

Прошло несколько минут.

— Ну, каков? — вдруг раздался возглас Евгения Николаевича.

Козодоев прошел из каморки на середину чайной и обернулся, любуясь вышедшим за ним Минькой.

В самом деле, босяк переменился до неузнаваемости. На нем было надето довольно чистое пальто. Копна волос подобралась и укрылась под шапкой, борода и усы были приведены в порядок. Но изменила Миньку не одежда, в нем самом произошла заметная перемена. Он глядел гордо, даже высокомерно, от прежней забитости и беспомощности не осталось и следа.

— Ай да Минька! — воскликнул Сергей Федорович. — Да тебя ли я вижу?… Евгений Николаевич, да вы — сущий маг и волшебник!

— Не будем терять времени, — обратился старик к Миньке, — пойдем! Дай-ка, Митя, мне мое пальтишко… Федорыч, сосчитаемся потом… Я еще забегу.

— Не извольте беспокоиться, Евгений Николаевич! Ну, Минька! Не ожидал! — Сергей Федорович даже прошел вперед и сам распахнул дверь перед уходившими Козодоевым и Минькой. — И дивные же дела! — воскликнул он. — Если бы своими глазами не видел, ни за что не поверил бы!… Ты это, повар, откуда появился?

Вопрос относился к мужику, появившемуся в чайной, пока Сергей Федорович и Дмитрий провожали Козодоева и Миньку.

— Как это откуда? — удивленно произнес он. — Из кухни! Откуда же еще?

— Да ты разве дома был? А я-то сказал, что ты отлучился.

— Где там отлучился? На печке спал. Слышь-ка, Федорыч, ведь это Козодоев сейчас был? Да? И, никак, Минька Гусар с ним?…

— И Минька был… Ты к чему речь-то ведешь?

— А к тому, что кабинет наш от моей кухни всего-навсего перегородкой отделен, так с печки я кое-что слышал. Именно дивные дела! Слышь, твой Козодоев Миньку раза два сиятельством называл, да не в шутку, а всерьез.

— Да ну? — присел от удивления буфетчик. — Не причудилось тебе спросонья?

— Какое там спросонья! Явственно слышал. Они там заговорили, я и проснулся, притих на печке-то и все от слова до слова слышал. Козодоев ему, Миньке то: «Ваше сиятельство», — а Минька дерзит: «Вы, мол, откуда про это дело разнюхали?»

— Ну, ну! Что же ему старик-то на это?

— Засмеялся и говорит: «Моя обязанность такая, чтобы все узнавать, вот я про ваше сиятельство все и знаю. А знаю я про вас затем, что хочу малую толику детишкам на молочишко заработать». Потом больше ничего такого не говорили, и старик только переоблачаться Митьку заставлял да торопил все, а затем к вам вышли.

— Сиятельство, сиятельство, — заговорил сам с собой Сергей Федорович, — стало быть, или граф, или князь… Может, так, может, не так. Вернее всего, что так… Эх, маху я дал. Кабы знать да ведать про это «сиятельство», можно было бы к Козодоеву приснаститься… Эх!… Чего там! Опять, молодцы, говорю, вы про себя держите все это дело. Никому ни гугу! Пусть оно и с «сиятельством» до поры до времени, как в могиле, будет похоронено, а там посмотрим, что будет… Иди-ка, повар, разводи свой куб.

Между тем Козодоев со своим спутником, оставив чайную, первое время шли молча. Так они миновали всю улицу, и вышли на другую, более оживленную. Здесь, на углу, стояла карета. Евгений Николаевич направился к ней.

— Федор, ты? — крикнул он кучеру.

— Я, я, Евгений Николаевич! — раздался голос.

— Замерз, поди? Ничего, скоро отогреешься! Прошу вас, садитесь, — обратился Козодоев к Миньке и раскрыл перед ним дверцу кареты.

— Послушайте, куда вы меня увозите? — прохрипел тот.

— Опять! Экий вы, право! — тихонько засмеялся старик. — Ведь кое-что уже обговорено между нами, а потом во время переодевания вы сами дали мне слово следовать за мной… Да садитесь же!

Он легонько подтолкнул своего спутника. Минька, решившись, вошел в карету, за ним вскочил и Козодоев.

Карета тронулась.

— Я не сомневаюсь, что вы, граф Михаил Андреевич, — начал Козодоев, — удивлены всем, что происходит с вами.

— Послушайте! Молчите об этом… Я сам давно забыл, кто я и что я… Слышите? Ни слова!

— Мы одни, нас никто не слышит.

— Все равно, прежнее давно похоронено… Нет никакого графа! Понимаете, нет прошлого, нет, и я не хочу, чтобы оно было!

— Полно, как это человеку быть без прошлого? Прошлое у каждого из нас есть. Будем откровенны: я пришел не к вам и не за вами, а к вашему титулу… то есть к вашему прошлому. Мне нужен граф Михаил Андреевич Нейгоф, а вовсе не какой-то никому в мире, даже самому себе, не интересный Минька Гусар.

— Что вам нужно от меня?

— Что мне нужно, это я скажу потом, когда мы приедем туда, куда я вас везу, а везу я вас в свою квартиру. Пока же я вам лучше расскажу кое-что про себя самого. Ведь вы не знаете, кто я?

— Нет, но подозреваю. Вы — какой-нибудь ловец рыбы в мутной воде, если не хуже.

Козодоев расхохотался.

— Благодарю! Одолжили! Спасибо за откровенность! Ничего, я тоже не обидчив и за откровенность отплачу вам откровенностью. Вы, ваше сиятельство, почти угадали, кто я такой. Рад вашей проницательности. Что поделать? Жизнь вертит нами, как ей угодно. Не мы, как вы говорили, «перлы мироздания», — господа над нею, а она, жизнь, — владычица наша. Вот и выходит, что не так живи, как хочется… Вы это на самом себе изволили испытать. Вряд ли кто желает попасть «из князи да в грязи», а с вами как раз это самое и случилось.

— Не смейте касаться меня! — злобно закричал недавний босяк. — Еще одно слово — и я выскочу из кареты!

— Не выскочите, граф, так как я вам могу пригодиться.

— На что?

— Мало ли на что. Да прежде всего хотя бы на то, чтобы выпить водки, которой жаждет в настоящее время все ваше существо. Не правда? Вы, кажется, вздохнули. Эх, ваше сиятельство! Вам тридцать семь лет, из них одиннадцать вы провели среди мизераблей, сиречь отверженцев, а ваша житейская опытность осталась прежней… Первое впечатление, порыв — и вы уже пылаете, пышете огнем, словно вулкан. Да как же можно не знать, на что человек человеку пригодиться может! Если не я вам, так вы мне нужны. Кабы не это, разве стал бы я с вами нянчиться! А что, выпить-то, ваше сиятельство, очень хочется? — Козодоев подтолкнул локтем своего спутника. Тот молчал. — Сейчас мы должны приехать, — посмотрел Евгений Николаевич в стекло. — Знаете что, граф? Ведь вы на свои кобрановские огороды, пожалуй, не вернетесь. Что скажете?

— А вот что! — крикнул граф и быстрым движением распахнул дверцу со своей стороны.

Однако выскочить ему не удалось. С силой, которую трудно было предположить в тщедушном, старом теле, Козодоев схватил его одной рукой за воротник пальто, а другой обхватил туловище.

Завязалась борьба.

— Пустите, я закричу! — отбивался Нейгоф.

— Не закричишь, ваше сиятельство! Мой ты! Куда тебе уходить? Или забыл, что у меня угощение приготовлено и хмельной влаги вдоволь будет: хочешь — пей, хочешь — обливайся!

Граф-босяк бессильно опустился на свое место. Козодоев воспользовался этим и захлопнул отворенную дверцу.

— Измучил ты меня, старина! — сказал он. — Шебарша ты, шебарша! Бежать хотел, когда на место приехали! — И, открыв оконце к кучеру, крикнул: — Федор! Не к подъезду, а во двор!

Экипаж сделал крутой поворот и остановился.

— Вот и приехали, — объявил Евгений Николаевич. — Милости прошу в мою убогую хижину. Выпьем, закусим, побеседуем, а там, если не пожелаете остаться, можете уходить на свои огороды. Пожалуйте, выходите!

С этими словами Козодоев взял графа за руку и с силой дернул к себе. Граф покорно, как пленник, последовал за Евгением Николаевичем.

Как только он вышел, карета отъехала, и Нейгоф увидел, что находится на обширном дворе большого дома. Было темно, и только фонарь у крыльца, перед которым они стояли, разгонял сумрак надвигавшегося вечера.

— Сюда, сюда! — повел графа Козодоев. — Подниматься невысоко, всего на второй этаж, да если бы и на пятый шагать пришлось, все равно вы, ваше сиятельство, об этом не пожалели бы, так как у меня для вас завидный сюрприз есть. Взглянете — сразу обо всех ваших трущобах позабудете.

IV Завидный сюрприз

Лестница, по которой поднимались Козодоев и Нейгоф, была чиста и поднималась до второго этажа. Евгений Николаевич нашел нужным объяснить своему спутнику, почему так.

— Особнячок у меня надворный, — проговорил он, останавливаясь у обитой клеенкой двери, — живу не то в крепости, не то в монастыре. Нельзя иначе при такой профессии, как моя, — всякие дела случаются.

Он нажал кнопку звонка.

Горничная, отворившая дверь, должно быть, давно привыкла ко всякого рода посетителям. По крайней мере, на ее лице не отразилось ни малейшего удивления при виде опухшей физиономии гостя. Она приняла от него пальто. Под ним оказался просторный пиджак, из-под которого виднелась чистая синяя блуза. На ногах Нейгофа были сапоги. Козодоев осмотрел его и, видимо, остался доволен.

— Пойдемте, граф! — умышленно громко произнес он. — Я проведу вас в кабинет. Вот сюда, следуйте за мною! Маша, посветите нам!

Коридор был длинный и темный. На другом конце виднелась дверь. К ней и повел Козодоев своего гостя.

В кабинете Евгений Николаевич усадил гостя в темный угол, потом зажег лампы и поставил их так, что свет падал на переднюю часть комнаты, оставляя остальное в полумраке. Затем он сел спиною к двери и лицом к Нейгофу. Вообще во всех его хлопотах можно было подметить приготовление к чему-то такому, что вот-вот должно произойти.

— Итак, дорогой мой гость и несомненный будущий друг, — начал он вкрадчиво, — мы здесь потолкуем с вами по душам.

Позади него раздался шорох. Нейгоф вздрогнул и отодвинулся еще дальше в темноту своего угла. Евгений Николаевич встал и повернулся. На пороге стояла женщина. Она была молода и красива. Темные, пышные волосы оттеняли нежную белизну ее лица с гармоничными чертами. Большие черные глаза лучились, розовые губки были капризно сжаты, что придавало еще больше прелести ее милому личику. Стояла она так, что свет от ламп падал прямо на нее и подчеркивал ее красоту.

— Софья Карловна! — кинулся к ней Козодоев. — Простите! Только что намеревался явиться к вам! — и он, почтительно склонившись, поцеловал протянутую ему руку.

— Это меня нужно бранить, — с чуть заметным акцентом ответила красавица. — Я думала, что вы одни… Я помешала?

— О, нет, нет! Как вы можете говорить? Но я знаю: ведь вы ко мне по делу? Прошу вас в гостиную. Граф, простите, я оставлю вас ненадолго одного!

При слове «граф» красавица прищурила свои лучистые глаза и бросила взгляд в угол, куда забился Нейгоф. Потом она перевела взор на Козодоева.

— В гостиную, в гостиную прошу, — засуетился тот. — Не место царице красоты в убогой келье старого отшельника.

Он подал ей руку и вывел из кабинета, откуда они молча прошли в гостиную.

— Этот? — спросила Софья Карловна, и на ее лице появилось злое выражение.

— Он самый, — кивнул головой Козодоев. — Не нравится?

— Нравится, не нравится — говорить нечего, вопрос решен. Но все-таки я ожидала увидеть что-нибудь более приличное. Фи! Он противен с этими своими синяками.

— Что же ты, Соня, хочешь от босяка? Но ты молодец у меня, твое появление произвело несомненный эффект! Ты сделала то, что нам нужно, молодец!

— И неужели это — граф? — спросила Софья Карловна.

— Самый настоящий: граф Михаил Андреевич Нейгоф, один из представителей древнейшего аристократического рода.

— Тот, который нам нужен?

— Именно тот!… Но знаешь что, Соня, прощай! Я вернусь к нему… Не следует упускать первое впечатление.

— Я более сегодня здесь не нужна? — холодно спросила Софья Карловна.

— Не нужна. Иди к себе. Ты, деточка, сегодня вполне достойна награды… Ну, давай, птичка, свой мраморный лобик…

Козодоев притронулся губами ко лбу молодой женщины, а затем поспешил в свой кабинет к Нейгофу.

Софья Карловна некоторое время стояла в задумчивости, потом пришла в себя и так сильно стиснула свои пальцы, что даже послышался хруст.

— Что же, — проговорила она, — пусть, пусть! А все-таки ужасно… Да, впрочем, мне-то какое дело?… Я буду в стороне.

Она встряхнулась, гордо подняла свою красивую головку и вышла из гостиной.

Когда Евгений Николаевич вошел в свой кабинет, то его слух поразили какие-то странные звуки, доносившиеся из того темного угла, куда забился граф-босяк. Последний рыдал.

— Михаил Андреевич, голубчик! — склонился над ним Козодоев. — Что с вами? Что значат эти слезы?… Поверьте, вы видите перед собой искреннего друга… Скажите, откройтесь!

— Всколыхнулось… прошлое все всколыхнулось! — залепетал Нейгоф. — Все воскресло, что я хотел потопить в проклятом дне… Зачем вы показали мне эту женщину?

— Да успокойтесь, это случайность! Кто вам показывал ее? Видели, сама без зова зашла!

— Случайность! А эта случайность разбередила все прошлые раны… все, все! Сколько лет я не видал порядочной женщины… И вот внезапно… так близко…

Слезы струились по опухшим щекам графа, царапины стали сочиться кровью. Он вновь был отвратителен и страшен.

Козодоев, казалось, любовался этим видом человеческого унижения. По его губам проскальзывала насмешливая улыбка, но стоило только его странному гостю пошевелиться, как лицо его принимало сочувствующее выражение.

— Стало быть, моя хорошая знакомая и клиентка произвела на вас впечатление? — спросил он. — Стало быть, она понравилась вам?

— Что вы, что вы! Да разве я смею даже помыслить об этом?

— Вот это вы напрасно! В чайной вы что-то замысловатое про свою гордость говорили, а теперь опять принялись унижать себя. Нет, нет, поддержитесь. Вы сейчас сказали, что прошлое воскресло, воскресните и вы сами… Стойте! Вот Маша несет нам закусочку, мы и начнем с того, что утолим голод и жажду по-человечески — за столом, застланным скатертью, с приборами, словом, в чистоте и не в обиде. Ставьте, ставьте, Маша, скорее на стол все, что у нас имеется, — приказал Козодоев вошедшей с подносом горничной. — Расставляйте и уходите, а мы тут пировать будем. Граф, вот ваше место. Покиньте свой угол и вновь вступите в среду себе подобных. А хороша Софья-то Карловна! На что уж я старик, а и то нет-нет, да и защиплет ретивое. Ну, ваше сиятельство, подходите. За ваше здоровье, чокнемся!

Нейгоф выполз из своего угла, подошел к столу и уже жадно глядел на рюмки с водкой.

Они выпили, повторили и опять выпили.

— Ну, друг мой, — заговорил Козодоев, — теперь, несколько придя в радужное настроение, будем говорить откровенно. Поверьте, я не прочь устроить ваше счастье, если вообще счастье — не звук пустой. Будете говорить и отвечать?

— Спрашивайте, — ответил Нейгоф.

— Очень понравилась вам Софья Карловна?

— К чему такой вопрос?

— Нужен он… нужен и для вас, и для меня. Буду откровенен. Я заметил, что она произвела на вас сильное впечатление. Так? Хотите стать ее мужем?

Козодоев произнес эту фразу и сам испугался того впечатления, которое она произвела. Нейгоф, с красным, перекосившимся от злобы лицом, с трясущимися губами, вскочил из-за стола и, стуча по нему, закричал:

— Да что же это, издевательство, что ли? Так нет! Довольно того, что было! Всему есть конец! Или вы сегодня хотите меня с ума свести? Да выпустите меня отсюда, иначе я стекла разобью и из окна выброшусь!…

Козодоев рассмеялся и сказал:

— К чему такие страсти? Ведь я же говорю совершенно серьезно. Я вас и привез сюда только затем, чтобы предложить руку этой молодой особы. Заметьте, руку, а не сердце. Сердце завоевать — это уже ваше дело. Пока ей нужна ваша рука. Понимаете вы меня, ваше сиятельство: рука, то есть ваш графский титул. Вот зачем я вас разыскивал и разыскал. Ну, решайте с места в карьер: да или нет?