Ссора (Гольдебаев) — ДО

I.

Василій Петровичъ Маровъ — первоклассный машинистъ депо Криворотово, сорокапятилѣтній мужчина высокаго роста, сухощавый и желчный, съ небольшими, но строгими глазами, съ рѣденькой клинообразной бородкой, непредставителенъ съ перваго взгляда, но при ближайшемъ съ нимъ знакомствѣ внушаетъ къ себѣ большое уваженіе. Говоритъ онъ медленно, съ трудомъ, особенно когда волнуется, и начинаетъ заикаться; но рѣчь его всегда основательна и охотно выслушивается. Его очень цѣнитъ начальство и уважаютъ сослуживцы. Непрочь онъ со старыми пріятелями выпить въ свободное время, пображничать на семейныхъ празднествахъ; но на службѣ, на дѣлѣ Маровъ всегда трезвъ, строгъ къ себѣ и къ помощникамъ, а добросовѣстенъ, какъ никто изъ сослуживцевъ. Среди первоклассныхъ машинистовъ депо Криворотово есть люди старше Марова по лѣтамъ, по выслугѣ, но Маровъ превосходитъ ихъ служебной аккуратностью, знаніемъ дѣла, способностью сохранять хладнокровіе въ опасныхъ случаяхъ, столь частыхъ, столь обычныхъ въ отвѣтственной службѣ машиниста. Поѣзда чрезвычайной важности, когда съ ними ѣдутъ особы, чаще всего поручаются Марову, и у него имѣются благодарности со стороны иноземныхъ и отечественныхъ особъ, благополучно прослѣдовавшихъ съ Маровымъ мимо Криворотова. Со своимъ начальствомъ, всѣхъ чиновъ и величинъ, Маровъ держится почтительно, но съ достоинствомъ, безъ заискиванія, въ глаза забѣгать не любитъ и рѣжетъ правду.

Но прямота и независимость Василія Петровича не вредятъ ему. Строгій начальникъ участка тяги, Николай Эрастовичъ Чернозубъ, инженеръ очень дѣльный, на похвалу скупой, такъ отзывается о Маровѣ:

— Маровъ — лучшій машинистъ мой! Маровъ и Стратановичъ — несравненные работники! У меня, слава Богу, около дюжины безукоризненно-отличныхъ машинистовъ, но Стратановичъ и Маровъ — украшеніе депо Криворотово!

Въ особенную заслугу Марову ставятъ его честность. Онъ гордо гнушается сдѣлокъ съ казнокрадами, и безсовѣстные сослуживцы его побаиваются.

А тѣ, кому нѣтъ особенной надобности смущаться презрительно-прищуренныхъ сѣрыхъ глазъ Василія Петровича, любятъ его, несмотря на его придирчивый, ворчливый характеръ, уважаютъ въ немъ справедливаго человѣка и вѣрнаго въ словѣ товарища. Внѣ службы, въ компаніи, Маровъ, правда, ворчливъ, но онъ беззлобенъ, терпѣть не можетъ ссоръ, дрязгъ, пререканій и готовъ лучше уступить вздорному забіякѣ, чѣмъ поднимать шумъ. За полтора десятка лѣтъ, пока онъ служитъ на нашей дорогѣ, у него не было ни одной крупной ссоры, а стычки съ движенскими, неисправимыми кляузниками и сутягами, были лишь самыя незначительныя. Только въ собственной своей семьѣ, съ женой, съ дѣтьми, къ которымъ Василій Петровичъ относится такъ же сурово и строго, какъ и къ служебнымъ обязанностямъ, онъ становится неуступчиво-требователенъ, твердъ до безжалостности. «Дай бабѣ волю, она возьметъ двѣ», — говоритъ Василій Петровичъ, и потому не даетъ воли почтенной Агафьѣ Михайловнѣ, боящейся его, какъ огня. Дѣтей же, какъ изстари извѣстно, надо учить, пока они поперекъ лавки укладываются, когда же лягутъ вдоль — сами учить примутся.

Но у безукоризненнаго машиниста есть крупный недостатокъ, причиняющій и ему самому горе, и Николаю Эрастовичу непріятности: онъ мѣняетъ помощниковъ чаще, чѣмъ шилинты у буксъ, гораздо чаще, чѣмъ дымогарныя трубы у своего отличнаго паровоза, серіи Я., номеръ сороковой. Требовательный, ревнивый къ дѣлу и къ благополучію своего стараго друга-паровоза, суровый машинистъ не умѣетъ снисходить къ слабостямъ молодыхъ людей, не щадитъ ихъ неопытности, ѣстъ ихъ за каждый ошибочный, жестъ, за крошечный вентилекъ, не начищенный до блеска, за прядочку концовъ, кинутую не тамъ, гдѣ указано, за малѣйшую промашку при исполненіи команды по обслуживанью котла… Да вѣдь какъ ѣстъ-то! — съ бѣшенымъ скрежетомъ, съ необузданными вспышками брани, съ не прекращающейся воркотней, то бѣшеной, то — что еще обиднѣе для самолюбивой молодости — презрительной и уничтожающей. Больше трехъ мѣсяцевъ переносить «маровскую каторгу» нѣтъ силъ человѣческихъ, какъ увѣряютъ помощники. Но силы человѣческія до послѣдняго времени и не заходили такъ далеко, — самый долгій срокъ службы помощника у Марова до сихъ поръ не превышалъ одного, много двухъ мѣсяцевъ.

Чаще всего назначаютъ къ Марову какихъ-нибудь строптивцевъ, заводящихъ контры съ машинистами, и паровозъ серіи Я, номеръ сороковой, принадлежащій Василію Петровичу, обыкновенно является послѣдней инстанціей въ службѣ молодого строптивца: недѣля-другая «маровской каторги», и молодой человѣкъ уже бѣжитъ къ Николаю Эрастычу.

— Заявляю разсчетъ! Какъ угодно, а продолжать службу съ господиномъ Маровымъ никакъ невозможно! Не служба, а, надо прямо говорить, Сибирь, адъ кромѣшный!… Лучше увольте!

Его увольняли, а къ Марову ставили слѣдующаго. Если же не находилось кандидата на увольненіе, то всегда былъ новичекъ въ депо, прибывшій надняхъ; назначали его къ Марову, и черезъ двѣ-три недѣли, черезъ мѣсяцъ шла та же исторія: ссоры, жалобы, зубовный скрежетъ съ одной, отчаяніе съ другой стороны, — и неизбѣжный финалъ.

— Какъ угодно, господинъ начальникъ, а съ господиномъ Маровымъ работать невозможно!… Лучше послѣднимъ слесаремъ въ депѣ быть, чѣмъ у господина Марова въ помощникахъ!

Забракованный Маровымъ помощникъ, перемѣстясь къ другому машинисту, менѣе придирчивому и умѣющему смотрѣть сквозь пальцы на дѣло, оказывался сноснымъ работникомъ, исправно служилъ, выходилъ въ дѣло.

Сослуживцы старожилы, люди солидные и, конечно, кумовья, сватья, свояки Василія Петровича, время отъ времени пытались его усовѣщевать.

— И какъ это ты, Василій Петровичъ, не найдешь человѣка себѣ по нраву? Мѣняешь ты помощниковъ что мѣсяцъ, себя изводишь, обременяешь начальника!… Вѣдь ты всю молодежь супротивъ себя возстановилъ!…

— Ничего подѣлать съ собой не могу! — сокрушенно сознавался Маровъ. — Не люблю безпорядка, лѣности на службѣ, недоглядокъ… Лучше я самъ все сдѣлаю, всю грязную работу, лучше найму парня изъ депо вымыть, вычистить, чѣмъ грѣшить съ какимъ-нибудь негодяемъ, шалопаемъ!… По-моему — какъ? Взялся ты за дѣло, сдѣлай его такъ, чтобы комаръ носу не подточилъ! Вѣдь наша работа, други мои, огонь, бѣда! Вѣдь не навозъ, а души человѣческія возимъ, и отвѣтъ на себя принимаемъ передъ Богомъ, передъ совѣстью!… Потому и обязаны каждый болтикъ, каждую гаечку обнюхать, облизать, провѣрить… А вѣдь они что, лѣнтяи! Языкомъ болтать ихъ дѣло, баклуши бить, да за сельскими дѣвками бѣгать!… О службѣ и не думаютъ!… Нѣтъ того сознанія, что въ каждую поѣздку сотню душъ человѣческихъ на вѣрную смерть, быть можетъ, веземъ!… Терпѣть не могу!…

— Ежели такъ понимать, Василій Петровичъ, то и служить нельзя!… Всѣ не безъ грѣха.

— Вотъ погоди, ужо дождешься нагоняя отъ самого за частую мѣну помощниковъ! — смѣясь, припугнутъ Марова кумовья.

— Увидимъ! — отвѣтитъ онъ съ легкой дрожью въ голосѣ. — До сихъ поръ Богъ хранилъ… Не говоря нагоняя, а даже замѣчанія не заслужилъ… И за пятнадцать лѣтъ управленія паровозомъ, слава Богу, ни одного случая не было, — добавитъ онъ не безъ гордости.

— Еще бы у тебя да случаи!… Чай ты бѣжишь няньчиться со своимъ паровозомъ за сутки до поѣзда! — хохочутъ машинисты.

— На людей не надѣюсь — это правда, — отрѣжетъ имъ Маровъ. — А оттого и исправность…

— Мученикъ ты, Василій Петровичъ! — закончатъ свои увѣщанія старые паровозные волки, убѣдившись лишній разъ въ неисправимости Марова.

«Самъ», нагоняемъ котораго пріятели попугиваютъ Марова, то-есть начальникъ тяги, лицо полумиѳическое и недосягаемо-далекое, обитающее въ недоступныхъ нѣдрахъ управленія, этотъ «самъ» давно уже знаетъ о роковомъ недостаткѣ Марова. Но онъ умѣетъ при случаѣ больше Марова снисходить къ недостаткамъ и смотрѣть сквозь пальцы на слабости тѣхъ изъ подчиненныхъ, которыхъ цѣнитъ. Раза два въ десятилѣтіе, прислушавшись къ ропоту помощниковъ, къ докладамъ ревизоровъ, «самъ» писалъ криворотскому начальнику своимъ до жесткости сжатымъ стилемъ: «Г. нач. XI уч. тяги. Маровъ слишкомъ часто мѣняетъ людей. Потрудитесь объяснить, чѣмъ это вызывается». И Николай Эрастовичъ столько же разъ давалъ отвѣтъ, приблизительно такого рода: «Г. нач. тяги. На надпись № 47898 и. ч. сообщить, что частая смѣна обусловливается лишь строгимъ отношеніемъ къ дѣлу со стороны Марова. Это безукоризненный машинистъ. Что же касается помощниковъ, большинство изъ нихъ нуждается именно въ строгомъ къ нимъ отношеніи».

И «маровская каторга» оставалась въ томъ же положеніи. Мучился онъ самъ, ежемѣсячно начиная одно и то же дѣло передѣлывать снова, поѣдомъ ѣлъ помощниковъ, скрежеталъ зубами и вызывалъ проклятія молодежи.

Съ годами этотъ маровскій обычай всѣмъ примелькался до того, что на него уже не обращали и вниманія.

II.

И вотъ произошло истинное чудо, заставившее о себѣ говорить и основное депо Криворотово, и оба подчиненныя ему оборотныя депо — Сухожилье и Малютино, и всѣ три дежурки, въ которыхъ сбирались на отдыхъ паровозныя бригады трехъ сосѣднихъ участковъ:

— У Марова новый помощникъ ѣздитъ сряду два мѣсяца.

— Да не можетъ быть?! Кто такой этотъ страстотерпецъ, ежели онъ не чортъ?

— Чортъ не чортъ, а что хохолъ, такъ это вѣрно… Хлѣбопчукъ какой-то, называютъ.

— Вотъ исторія-то!… И не гонитъ его Маровъ?

— Куда тебѣ! Не надышится!…

— А все-таки, надо ждать, скоро прогонитъ.

Но за вторымъ мѣсяцемъ прошелъ и третій, а новый помощникъ Марова, на удивленье всѣмъ тремъ участкамъ, преблагополучно оставался у Марова. Любители поспорить на закладъ пропили немало пива и водки, держа пари, что обычная маровская исторія непремѣнно должна произойти черезъ недѣлю, черезъ двѣ, черезъ три, наконецъ. Но недѣли шли одна за другой, а необыкновенный человѣкъ, удивительный Хлѣбопчукъ, твердо стоялъ на своемъ служебномъ посту, по лѣвую сторону котла на паровозѣ серіи Я., номеръ сороковой, принадлежащемъ Марову.

— Кто онъ такой, этотъ чудесникъ? Что онъ сдѣлалъ съ нашимъ Васильемъ Петровичемъ?

Хлѣбопчукомъ заинтересовались, какъ истиннымъ чудомъ. О диковинномъ молодомъ человѣкѣ говорили всѣ криворотовцы, старъ и младъ; дѣвицы же бѣгали табунками къ его окнамъ, чтобы подсмотрѣть подъ покровомъ темноты, что онъ дѣлаетъ, чѣмъ онъ занятъ. — «Чита-атъ!… Чита-атъ!» — слышался шепотъ и смѣхъ этихъ шпіонокъ.

Онъ былъ чрезвычайно необщителенъ, пріятелей не заводилъ; — какъ появился въ Криворотовѣ, такъ и сталъ сразу затворникомъ, ни съ кѣмъ не сходясь ближе служебныхъ отношеній. Средняго роста, пониже Марова, но значительно шире его костью и полнѣе, молодой человѣкъ былъ смуглъ лицомъ, волосомъ черенъ, скуластъ и непригляденъ. Широкія черныя брови на низкомъ и смугломъ лбѣ, покрытомъ морщинами, старили Хлѣбопчука лѣтъ на десятокъ; а когда онъ хмурилъ эти широкія брови, глядя понурымъ и печальнымъ взглядомъ темнокарихъ глазъ, его смуглое безбородое лицо принимало совсѣмъ старческое и мрачное выраженіе, не располагавшее къ пріятельской болтовнѣ. Людей онъ сторонился, и люди стали его сторониться, послѣ тщетныхъ попытокъ сблизиться съ нимъ ради выпивки, картъ, дѣвченокъ. Жилъ онъ монахомъ, водки не пилъ ни капли, въ карты не игралъ, и все читалъ книги, принадлежащія лично ему, привезенныя имъ съ собой въ большомъ ящикѣ, который онъ хранилъ подъ кроватью и держалъ на замкѣ.

Явился онъ въ Криворотово откуда-то съ юга, — изъ Херсона или изъ Житоміра, — и поступилъ въ депо слесаремъ, сдавши пробу сразу на рубль съ четвертакомъ. А мѣсяца два спустя, присмотрѣвшись къ людямъ и къ порядкамъ нашего депо, новичокъ-слесарь улучилъ минуту, когда на паровозѣ серіи Я., номеръ 40 началась обычная исторія съ помощникомъ, чуть ли не сто пятидесятымъ по порядку, и отправился къ начальнику проситься къ Марову въ помощники. Николай Эрастычъ ушамъ не повѣрилъ, когда услышалъ безпримѣрную просьбу.

— Къ Марову? — спросилъ онъ, вскидывая глаза на понураго смуглаго парня, стоявшаго въ почтительномъ отдаленіи у стола въ начальническомъ кабинетѣ, — гм!… А тебѣ извѣстно, что Маровъ очень строгій и даже тяжелый человѣкъ?

— Да, господинъ начальникъ, — спокойно отвѣтилъ Хлѣбопчукъ.

Инженеръ Чернозубъ всталъ изъ-за стола, прошелся по линолеумовой дорожкѣ взадъ-впередъ и далъ себѣ время подумать надъ необычайной просьбой слесаря.

«Работникъ превосходный, по отзывамъ монтера, — думалъ онъ о Хлѣбопчукѣ, — работникъ какихъ не много… Если онъ оборвется у почтеннѣйшаго Василья Петровича да, — что очень возможно,: — смутится отъ неудачи, — уволится, пожалуй, и депо лишится полезнаго слесаря, каковыхъ у меня весьма маловато»…

— Что же, послушай, Хлѣбопчукъ, тебѣ такъ хочется на паровозъ?

— Да, господинъ начальникъ, — признался хмурый парень.

— Такъ повремени до осени, когда усилится товарное движеніе, — тогда можно будетъ тебя помѣстить на какой-нибудь паровозъ.

Но это обѣщаніе, повидимому, не удовлетворило просителя: онъ потупилъ глаза и не трогался съ мѣста, а на его смугломъ и черномъ отъ копоти лбѣ заходили морщины.

— Тебѣ хочется непремѣнно къ Марову? — спросилъ Николай Эрастычъ.

— Такъ точно, — съ живостью отвѣтилъ слесарь, морщины котораго быстро разгладились. — Жеконскій у него не проченъ, — добавилъ онъ вполголоса.

— Гм!… Къ Марову хочешь!… Что-жъ, — отлично, — согласился начальникъ, усмѣхаясь. — Жеконскій дѣйствительно непроченъ и и, вѣроятно, на-дняхъ откажется ѣздить съ Маровымъ. Но поладишь ли ты съ нимъ?

— Да, господинъ начальникъ, — твердо отвѣтилъ Хлѣбопчукъ. Судя по твердости тона и по увѣренности взгляда, слѣдовало заключить, что этотъ угрюмый, но бравый парень хорошо обдумалъ свою просьбу.

— Я былъ бы очень радъ, знаешь… Въ сущности Маровъ далеко не злой человѣкъ, лишь строгъ и нервенъ. Угодить ему трудно, но при желаніи возможно: стоитъ только заниматься дѣломъ добросовѣстно, не лодарничать, точно исполнять инструкціи.

— Я знаю, что это такъ, господинъ начальникъ.

— Хорошо. Ты уже работалъ на паровозѣ?

— Такъ точно. На Жабинко-Пинской… Паровозъ я знаю, господинъ начальникъ.

— Ну, отлично, — поѣзжай съ Маровымъ. Я скажу ему, когда уйдетъ Жеконскій отъ него.

— Слушаю, господинъ начальникъ.

Хлѣбопчукъ отступилъ къ выходу съ довольнымъ видомъ, съ яснымъ лбомъ. Чернозубъ нашелъ не лишнимъ однако остановить его для новаго предупрежденія, которымъ какъ бы закрѣплялось пріятное для начальника соглашеніе.

— Только, послушай, помни, что ты нѣкоторымъ образомъ далъ обѣщаніе твердо держаться на мѣстѣ. Ты самъ просишься къ Марову, почему самъ же будешь обязанъ заботиться о прочности своего положенія.

— Такъ точно, — согласился Хлѣбопчукъ съ этимъ выводомъ, глядя начальнику прямо въ глаза серьезно и увѣренно.

Дня черезъ три онъ началъ ѣздить съ Васильемъ Петровичемъ и приводить своей безпримѣрной прочностью всѣхъ въ изумленіе, которое росло съ каждой новой недѣлей его несмѣняемой службы у суроваго, требовательнаго, ворчливаго, невыносимаго, капризнаго, грознаго машиниста.

III.

— Хохолъ точно опѣлъ, околдовалъ этого лютаго пса! — говорили помощники, вызнавшіе по личному опыту «маровскую каторгу». — Такъ обмякъ, людоѣдъ, такъ притихъ, присмирѣлъ, — точно и нѣтъ его!… Просто шелковый сталъ, злой чортъ!… И ужъ на паровозѣ не торчитъ, какъ бывало прежде, — сталъ святого лодыря праздновать, собака цѣпная… Даже, гляди, улыбаться выучился, рожа его злющая просвѣтлѣла… Видно, — калугуромъ своимъ понурымъ доволенъ.

— Колдуны они, эти калугуришки, — вотъ въ чемъ вся суть, голова. Тутъ, какъ хочешь, дѣло не чисто. Просто-на просто, опоилъ Марова чѣмъ-нибудь хохолъ. Вѣдь, помни, пятый мѣсяцъ ѣздитъ, и, — не то что ссориться или бы жаловаться другъ на друга, — водой ихъ не разольешь!… Тутъ не безъ колдовства, братцы!…

И на самомъ дѣлѣ, при видѣ Марова, значительно измѣнившагося къ лучшему, мысль о колдовствѣ приходила сама собой въ голову даже и тѣмъ изъ молодыхъ криворотовцевъ, которые обучались въ техническомъ и зачерпнули изъ кладезя невѣрія вмѣстѣ съ геометріей и геодезіей.

Василій Петровичъ, что ни день, становился все благодушнѣе. Его сухощавое нервное лицо стала освѣщать пріятная, нѣсколько лѣнивая улыбка, глаза почти разучились щуриться, а въ походкѣ, въ движеніяхъ появилась солидная неторопливость человѣка, вполнѣ увѣреннаго, что его бездѣятельность къ худымъ послѣдствіямъ не поведетъ. Угрюмый слесарь въ совершенствѣ выполнилъ обѣщаніе угодить Марову, и Николай Эрастычъ вздыхалъ спокойно: наконецъ то у его любимаго машиниста нашелся достойный помощникъ. Встрѣтится онъ гдѣ-нибудь у мастерской, на платформѣ съ «украшеніемъ депо Криворотово» и задастъ ему веселый вопросъ:

— Ну, что, Василій Петровичъ, довольны своимъ помогалой?

— Н-ничего, — сдержано отвѣтитъ Маровъ, точно боясь сглазить своего Саву, — пока Богъ милостивъ, Николай Эрастовичъ.

— Хлѣбопчукъ хорошій работникъ! — съ жаромъ похвалитъ скупой на похвалу Чернозубъ.

— Ничего, — снова подтвердитъ Маровъ, такъ же осторожно, — работникъ, слава Богу, исправный…

И тотчасъ же поспѣшитъ перемѣнить тему, заведя дѣловой разговоръ о необходимомъ ремонтѣ.

— Поршневыя кольца, записалъ я, смѣнить, Николай Эрастычъ… У задняго тендернаго ската, какъ я докладывалъ вамъ, выбоины въ четыре съ половиной милиметра, — переточить бы бандажи…

А въ вечернюю пору, сидя съ собственнымъ своимъ помощникомъ за составленіемъ наряда бригадъ, причемъ идетъ поминовеніе «ввѣренныхъ», какъ за проскомидіей, встрѣтится Николай Эрастовичъ съ любезной ему парочкой сорокового паровоза и высказываетъ съ отеческимъ умиленіемъ свое удовольствіе юному инженеру.

— Неразлучны, голубчики!… Я всегда, знаете, былъ того мнѣнія, Михаилъ Семенычъ, что не Маровъ причина частой смѣны помощниковъ, а неимѣніе хорошихъ добросовѣстныхъ работниковъ среди нашихъ шалопаевъ. Посмотрите на Хлѣбопчука! — ѣздитъ же вотъ человѣкъ пять мѣсяцевъ съ Маровымъ, и — ни одной жалобы, ни малѣйшаго неудовольствія. Молодецъ, Хлѣбопчукъ!…

Хлѣбопчукъ покорилъ суроваго машиниста сразу, привлекъ къ себѣ его сердце въ первый же день, какъ поступилъ къ нему подъ начало. Прибѣжавши къ паровозу чуть не за три часа до расписанія, — какъ привыкъ дѣлать это всегда, не надѣясь на помощника, — Маровъ нашелъ, что его машина уже готова къ отправленію, и даже глазамъ не повѣрилъ. Вычищенъ, вылощенъ, заправленъ, бодръ и свѣжъ, молодецъ-паровозъ мѣрно и спокойно щелкаетъ, качая воздухъ въ тормозный резервуаръ и радостно вздрагиваетъ, какъ сытый молодой конь, ожидающій веселой пробѣжки. Поднялся изумленный, невѣрящій себѣ машинистъ въ будку, глянулъ придирчивымъ взглядомъ туда и сюда, потрогалъ тотъ и другой краникъ, — рѣшительно не къ чему прицѣпиться… Слѣзъ, обошелъ своего желѣзнаго друга кругомъ, посмотрѣлъ на работу Хлѣбопчука, крѣпившаго гайки у параллелей, — все въ порядкѣ, все какъ слѣдуетъ быть… Нечего и сказать этому новичку. Фонари хоть сейчасъ на выставку, ихъ рефлекторы — какъ серебро, стекла у лампъ вычищены до совершенной прозрачности… Даже досада разобрала было въ первую минуту отъ неожиданной необходимости молчать, не ворчать, не скрежетать зубами, даже какъ-то тоскливо на сердцѣ стало отъ сознанія, что у паровоза и дѣла нѣтъ никакого. Все готово! — садись, машинистъ, и трогай подъ нефть, подъ трубу…

Но эта легкая досада, пріятная тоска бездѣйствія была только въ первую минуту и больше уже не повторялась, уступивши мѣсто чувству довольства, которое росло съ каждой новой «турой» при участіи добросовѣстнаго помощника. «Злая собака» Маровъ былъ отнынѣ кротокъ, какъ ягненокъ.

Строгаго работника ничѣмъ такъ не разнѣжишь и не смягчишь, какъ добросовѣстнымъ отношеніемъ къ дѣлу: Василій Петровичъ, благодаря дѣловитости своего новаго помощника, сталъ неузнаваемъ даже для самого себя, — спокоенъ, ровенъ, ясенъ, тихъ. Съ теченіемъ времени онъ до того обмякъ и разнѣжился, что началъ вдаваться въ поэзію и сталъ посвящать свои досуги мечтамъ, задушевнымъ бесѣдамъ о такихъ вопросахъ, какіе прежде ему и въ голову не приходили, — о далекихъ странахъ и о порядкахъ въ нихъ, о чувствахъ и предчувствіяхъ, о звѣздахъ и безпредѣльности Божія міра, о судьбѣ человѣка здѣсь и на томъ свѣтѣ…

Подчасъ, сидя въ залѣ перваго класса, — а за послѣднее время у него, благодаря Хлѣбопчуку и свободѣ, нерѣдко являлось желаніе покичиться передъ сослуживцами своей бездѣятельностью и посидѣть, въ ожиданіи звонка, за бутылкой пива, — подчасъ онъ подвергался незлобивымъ насмѣшкамъ кумовьевъ и сватьевъ, и не прищуривалъ глазъ, не металъ искорокъ, — не гнѣвался, какъ это было раньше, но спокойно выслушивалъ насмѣшки, зная, что его удачѣ завидуютъ.

— Сидишь? — подмигнутъ на него машинисты, — паровозъ-отъ бросилъ?

— Сижу, — отвѣтитъ, не торопясь, Василій Петровичъ. — Не все вамъ однимъ лодарничать, — пришелъ и мой чередъ.

— Крѣпостного нашелъ!… Ва-ажничаетъ!… — «Я ли, не я ли, гуляю въ вокзалѣ»… Бѣги скорѣе къ машинѣ! Савка твой паровозъ на кругу свалилъ.

— Ну, и ладно… Онъ, братъ, порядки-то не меньше васъ знаетъ, и безъ машиниста съ мѣста не тронется.

— Когда прогонишь хохла-то?

— Что мнѣ его гнать-то?… Дай Богъ вамъ такихъ хохловъ!…

— Что говорить, — парнина завидный, — перемѣнитъ тонъ насмѣшникъ. — Ужъ не даромъ, братцы, пошвыркивалъ народомъ, какъ щепками, нашъ Василь Петровичъ! — вотъ и дошвыркался до заправскаго человѣка… А теперь, вишь, важничаетъ.

— Хитрый!… Онъ потому и баталился вѣкъ съ помощниками, что дожидался, когда Хлѣбопчукъ припожалуетъ… Не стоишь ты, сварливецъ, такого помощника!…

— Вотъ видно стою, ежели у меня прижился.

— Прижился!… Велика важность! Поманить только пальцемъ! Сейчасъ же отъ тебя, тирана, къ кому угодно перейдетъ съ удовольствіемъ…

— Помани-ка, — подзадоритъ Василій Петровичъ съ загадочной усмѣшкой.

— А что, старики, давайте отобьемъ у Марова Савву! — предложитъ кто-нибудь изъ кумовьевъ при дружномъ смѣхѣ остальныхъ.

Смѣется и Василій Петровичъ. Но, въ то же время, у него проскальзываетъ тѣнь безпокойства на лицѣ.

— Нѣтъ, господа, не удастся вамъ это! — говоритъ онъ едва слышно и какъ-то растерянно.

— Почему? Клятву, что ли, далъ онъ въ вѣрности до гроба? — хохочутъ машинисты.

— Клятвы не давалъ… А отъ меня не уйдетъ, — закончилъ Маровъ, потупивши глаза и хмуря брови.

На чемъ основывалъ Маровъ свою увѣренность, что Хлѣбопчукъ отъ него не перейдетъ къ другому машинисту? Онъ и самъ не отдавалъ себѣ въ этомъ отчета. Помощники съ машинистами ничѣмъ, кромѣ службы, не связаны; продолжительность ихъ совмѣстной службы въ большинствѣ случаевъ не длится свыше трехъ лѣтъ, — вполнѣ солидный срокъ для пріобрѣтенія права экзаменоваться на управленіе паровозомъ, — и помощнику надо быть феноменальнымъ тупицей, если онъ и четвертый годъ остается на томъ же мѣстѣ. А Хлѣбопчукъ, по отзывамъ самого Василія Петровича, настолько солидно зналъ паровозное дѣло, — ремонтъ, управленіе, казуистику случайностей, инструкціи, что ему можно было безбоязненно поручать паровозъ въ пути и спать спокойно. Такимъ образомъ, Хлѣбопчукъ, случись нужда въ машинистахъ, могъ получить завтра же отъ Николая Эрастовича приказаніе отправиться въ городъ на экзаменъ и вернуться оттуда съ правомъ на управленіе паровозомъ на маневрахъ, чѣмъ и обусловливалась бы неизбѣжная съ нимъ разлука. И, тѣмъ не менѣе, Василію Петровичу думалось, что послѣдній его помощникъ не уйдетъ отъ него, чувствовалось, что они съ Хлѣбопчукомъ неразлучны.

Почему? Въ чемъ причина?

Среда, воспитаніе, трудовая жизнь съ малыхъ лѣтъ, отвѣтственная служба, полная роковыхъ возможностей, — всѣ эти условія не пріучили Василія Петровича къ самоуглубленію, къ умѣнью находить объясненіе сложнымъ явленіямъ міра внѣшняго и внутренняго, давать самому себѣ послѣдовательные отвѣты, которые удовлетворяли бы собственную любознательность, успокоивали бы тревогу сердца и ума, подчасъ тяжелую и неразрѣшимую. За свои сорокъ пять лѣтъ машинистъ Маровъ, какъ и всякій пожившій человѣкъ, немало сталкивался съ необъяснимыми случаями, съ явленіями, которые ставили втупикъ, съ собственными чувствами и побужденіями, сила которыхъ была и ясна, и властна, а происхожденіе загадочно; но, какъ и большинство изъ нашего брата, криворотовцевъ, — разгадокъ найти не могъ, и отходилъ къ своему будничному дѣлу съ налетомъ недоумѣнія на душѣ. Тамъ прервалъ счастливую жизнь пулей богатый молодой человѣкъ, тутъ разошлись прочь мужъ и жена, прожившіе душа въ душу полсотни лѣтъ; тамъ у почтеннаго, всѣми уважаемаго отца, выросъ сынъ негодяй, тутъ богобоязненный мужъ и примѣрный семьянинъ, честно доживши до старости, началъ пить и развратничать… Отчего? Въ чемъ причина?

Также не могъ онъ объяснить и своей увѣренности въ Хлѣбопчукѣ. Чувствовалось ему, что межъ нимъ и его послѣднимъ помощникомъ возникла связь, нисколько не похожая на обычную пріязнь съ кумовьями, сватьями, сослуживцами и добрыми собутыльниками; чувствовалось, что не нужно о ней разсказывать добрымъ собутыльникамъ, такъ какъ и не разскажешь имъ толкомъ, въ чемъ вся суть, въ чемъ заключается непонятная и самому ему пріятность общенія съ «хохликомъ», задушевной съ нимъ бесѣды, касавшейся такихъ предметовъ, о которыхъ Василію Петровичу еще не приходилось разсуждать съ кумовьями-сослуживцами… Надо сознаться, что всѣмъ, знавшимъ Василія Петровича за человѣка очень умнаго, — по нашей, криворотовской, мѣркѣ, очень «серьезнаго», казалась странной, удивительной, чудной, его необыкновенная нѣжность къ угрюмому хохлику, ведущему затворническую жизнь, избѣгавшему общества, вина, табаку, женщинъ, читавшему какія-то книги, къ человѣку «маленечко того», — однимъ словомъ, не въ полномъ разсудкѣ; и эта общественная оцѣнка не ускользала отъ сознанія Василія Петровича, педагогически-невоздѣланнаго, но очень чуткаго; и она оказывала свое вліяніе, затрудняя попытки найти отвѣтъ на вопросъ: въ чемъ причина, что ему такъ милъ и дорогъ его послѣдній помощникъ, и почему онъ такъ хочетъ вѣрить, что съ Хлѣбопчукомъ они неразлучны?

IV.

На паровозѣ, въ шестичасовыя «туры» изъ конца въ конецъ участка; на большихъ станціяхъ, въ получасовыя остановки; на малыхъ полустанкахъ, разъѣздахъ, платформахъ, гдѣ почтовый стоитъ отъ одной до десяти минутъ; въ дежуркахъ, наконецъ, гдѣ приходится часами ожидать обратной «туры», — пользуясь каждымъ случаемъ уединенія вдвоемъ, безъ помѣхи со стороны другихъ ожидающихъ, гуляя по полю, если есть въ дежуркѣ эти другіе, купаясь или забираясь съ Хлѣбопчукомъ въ уютную тѣнь рощицы, Василій Петровичъ говорилъ, говорилъ съ своимъ помощникомъ и, казалось, не могъ наговориться.

Медленно, не спѣша, съ длинными паузами, ставилъ онъ Хлѣбопчуку вопросы, какихъ никогда и никому другому не ставилъ, затрудняясь и выборомъ словъ, и непривычной, головоломной и изнурительной работой размышленія; медленно, спокойно, съ такими же длинными паузами, давалъ Хлѣбопчукъ отвѣты. Для одинокаго чужанина Саввы эти задушевныя бесѣды съ Василіемъ Петровичемъ были трогательны, какъ добрая, сулящая привѣтъ улыбка для сироты; для Марова же онѣ являлись какой-то мучительной отрадой, которая терзала умъ и душу, опьяняя ихъ и томя.

Возвращаясь домой въ Криворотово, «снявшись» съ паровоза, они замолкали для этихъ бесѣдъ на все время, пока домовничали, и каждый изъ нихъ велъ свою отдѣльную жизнь, почти не встрѣчаясь другъ съ другомъ. Но тѣмъ охотнѣе, тѣмъ любовнѣе стремились оба къ другу — паровозу въ предписанный нарядомъ часъ ихъ поѣздки, тѣмъ сердечнѣе было ихъ торопливое, какъ бы стыдящееся собственной теплоты, рукопожатіе, которымъ они молча обмѣнивались, сойдясь у котла ихъ паровоза послѣ цѣлыхъ сутокъ разлуки. И они снова говорили, говорили, опьяняя другъ друга музыкой голосовъ, согрѣтыхъ обоюдной симпатіей. И ихъ сердца бились повышеннымъ, облагороженнымъ ритмомъ.

Изъ этихъ интимныхъ и задушевныхъ бесѣдъ выяснилось, между прочимъ, для Василія Петровича, что его помощникъ не нашей вѣры, что недавно еще онъ былъ счастливъ въ жизни и что въ настоящее время у него разбито сердце: дифтеритъ отнялъ у него жену, которая была ему «по совѣсти», и двоихъ дѣтей, которыхъ онъ «такъ любилъ». Когда Савва, глуша волненіе порывистой возней съ поддуваломъ, выжималъ изъ горла признанія въ неутѣшномъ горѣ, Василій Петровичъ не сумѣлъ побороть досадной «бабьей» слабости и высунулъ голову на волю, чтобы смигнуть слезы… Среди продолжительнаго молчанія, наступившаго за этой гнетущей минутой, у Василія Петровича впервые появилась теплая мысль утѣшить какъ-нибудь разбитое сердце бѣднаго сироты… И лучше всего утѣшить такимъ способомъ, который закрѣпостилъ бы. это сердце ему, Василію Петровичу, — выдать за Савву старшую дочь Лизурку, когда ей выйдутъ года, то-есть года черезъ полтора. Сообщать Хлѣбопчуку этотъ планъ Василій Петровичъ до поры до времени не желалъ; но мысль породниться съ симпатичнымъ человѣкомъ пришлась такъ по душѣ, что не останавливала православнаго христіанина-церковника даже передъ соображеніями о разницѣ вѣроисповѣданій.

Хлѣбопчукъ по дружески довѣрчиво открылся Марову въ томъ, что находилъ необходимымъ тщательно скрывать отъ всѣхъ: Маровъ зналъ, что его помощникъ вѣруетъ въ Господа Вседержителя, признаетъ Сына Божія, Святую Дѣву, апостоловъ, но молится не по нашему, въ церковь не ходитъ и принадлежитъ къ сектѣ, которую строго преслѣдуютъ урядники, такъ какъ ея послѣдователи не пріемлютъ многаго изъ нашего закона, не зовутъ попа для совершенія требъ, — сами брачатся, сами напутствуютъ покойниковъ… Жутко было православному вообразить самого себя на мѣстѣ еретика-отщепенца!

Но чувство симпатіи пристрастно и лицепріятно; какъ ни страшна казалась вражда Саввы съ церковью, въ сердцѣ Василія Петровича нашлось, однако, оправданіе еретику-другу, и именно въ томъ, что онъ былъ образцомъ высокой нравственности. И всѣ они, эти еретики, по описаніямъ Саввы, оказывались таковыми же, какъ и онъ, такъ что высоконравственный Сава не составлялъ исключенія, — всѣ они жили дружно, честно, трезво, всѣ готовы были жертвовать послѣднимъ ради братской поддержки ближнему, кто бы онъ ни былъ, свой или чужой, гонимый или гонитель. Ихъ любили и уважали сосѣди всѣхъ вѣръ, — нѣмцы, поляки и русскіе, ихъ жалѣло начальство, обязанное гнать ихъ и преслѣдовать, а урядникъ, случалось, прежде чѣмъ наскочить на ихъ мирное стадо, спѣшивался съ коня и въ тиши ночной подходилъ къ ихъ околицѣ, чтобы шепнуть о своемъ завтрашнемъ наскокѣ. Такъ признавался другу-машинисту Савва, безхитростный, прямой мужикъ, а Василій Петровичъ слушалъ дружескія признанія достойнаго, честнаго человѣка, искренно имъ любимаго и думалъ:

«Нѣтъ словъ, они наврядъ ли попадутъ въ царство небесное, — хоть бы Хлѣбопчукъ и другіе-прочіе его вѣры… Въ церкву не ходятъ, живутъ безъ причастія, хоронятъ — не отпѣваютъ, дѣтей растятъ некрещеныхъ… Ну, только то сказать, что все это — дѣло ихъ совѣсти, на все на то, чего они не исполняютъ, у нихъ есть резонъ, въ отвѣтѣ же передъ Богомъ не кто иной, какъ они сами. Что же касаемо остального прочаго, то люди они такіе, какихъ поискать — не найдешь. Взять хоть бы Савву опять же: что добрый, что скромный, что трудящій… Поищи-ка такихъ среди нашихъ, православныхъ!»

Всего же больше нравилось Марову въ Хлѣбопчукѣ то, что Савва былъ такъ ли, сякъ ли свѣдущъ во многомъ, чего совершенно не зналъ Василій Петровичъ и о чемъ ему приходилось впервые думать и разсуждать лишь при разговорахъ съ его послѣднимъ помощникомъ. Чужанинъ-раскольникъ, угрюмый и молчаливый со всѣми, кромѣ Марова, жилъ и въ Нѣмцахъ, и въ Турціи, и среди венгерцевъ, сталкиваясь съ людьми разныхъ странъ и націй, степеней развитія и политическихъ окрасокъ, а, между прочимъ, и съ тѣми изъ русскихъ, кому вольготнѣе живется, по ихъ политическимъ или религіознымъ особенностямъ, у сосѣдей, чѣмъ дома. Такимъ образомъ, землепроходу-Саввѣ было о чемъ поразсказать любознательному другу-домосѣду, съ которымъ такъ пріятно складывалась бесѣда, такъ хорошо думалось вслухъ. Савва описывалъ Василію Петровичу, насколько самъ это зналъ, по слухамъ и по книгамъ, какъ живутъ люди въ разныхъ земляхъ, въ Америкѣ, даже въ Австраліи, какъ тамъ понимаютъ рабочаго человѣка, какія тамъ существуютъ вѣры, обычаи, нравы и диковины. Сообщалъ иногда, къ разговору, такіе факты изъ текущей жизни Россіи и изъ ея исторіи, которые въ газетахъ не напечатаны, въ хрестоматіяхъ и лѣтописяхъ не упомянуты, но которые, дойдя окольнымъ путемъ до слуха нашего брата-криворотовца, заставляютъ воскликнуть: «Та-та-та!… Во-отъ оно въ чемъ штука-то!…»

Еще и еще больше, чѣмъ эти запрещенные предметы, еще глубже ихъ и сильнѣй волновали Василія Петровича бесѣды о томъ, что позволено къ обсужденію всѣмъ, что нигдѣ никѣмъ не запрещено, и, тѣмъ не менѣе, никому и никогда не доступно, это всѣхъ и навсегда сокрыто, — о тайнахъ мірозданія, о загадочныхъ свѣтилахъ, разсѣянныхъ въ пространствѣ, о головокружительномъ, леденящемъ умы представленіи безконечности…

Блѣднѣя отъ душевной муки и закрывая глаза, говорилъ онъ о разстояніяхъ между землей и ближайшей къ ней звѣздой, какой-нибудь Вегой, попутно объясняя, какъ могъ, какъ умѣлъ, и способы, которыми опредѣляли астрономы разстоянія, непостигаемыя умомъ простыхъ людей; и съ горячимъ благоговѣніемъ вполнѣ убѣжденнаго человѣка онъ утверждалъ, глядя на звѣзды, что люди земли не одиноки въ мірозданіи, что за милліонами милліоновъ верстъ у насъ есть сосѣди, наши подобія, но лучше насъ и, быть можетъ, милѣе для Создателя, чѣмъ мы, злыя и грѣшныя дѣти земли… Съ знаніемъ дѣла разсказывалъ онъ также о Лунѣ, о Марсѣ, о Сиріусѣ, котораго считалъ солнцемъ тѣхъ планетъ, что окружаютъ Сиріусъ, оставаясь незримыми для насъ, за дальностью разстоянія.

Такія рѣчи были для Василія Петровича не только новы, но и мучительно привлекательны; онѣ вспугивали и терзали его умъ, заставляя сердце замирать отъ ужаса и наслажденія, какъ отъ взгляда въ бездонную пропасть. Ни о чемъ такомъ онъ не задумывался никогда, до близкаго знакомства съ Хлѣбопчукомъ, до задушевныхъ бесѣдъ съ нимъ. Читалъ онъ мало вообще, а о какихъ-либо Фламмаріонахъ не имѣлъ понятія даже и по наслышкѣ. И рѣчи Саввы открыли передъ нимъ новый необъятно-безконечный міръ, полный и ужаса, и наслажденія.

Когда онъ въ первый разъ, подъ впечатлѣніемъ разговора о вселенной, отдался мысли о страшной безднѣ, называемой пространствомъ, ему пришлось распроститься съ мыслью объ отдыхѣ и провздыхать всю ночь.

«Ну, хорошо, — разсуждалъ онъ самъ съ собою, среди темноты и тараканьяго шороха, — ну, пускай, оказался конецъ этому пространству коробка этакая громадная. А за коробкой что?… Опять пространство, которому конца нѣтъ?…»

Тупая тоска леденила сердце. Василій Петровичъ шепталъ:

«Какъ же это такъ? Почему же? Въ чемъ же причина?»

Двѣ-три «туры», захватывающія ночное время, онъ боялся наводить бесѣду на страшные вопросы, не смѣлъ глазъ поднять къ таинственной безднѣ, разверзавшейся надъ нимъ и надъ землей въ торжественно-грозномъ уборѣ неисчислимыхъ загадокъ-свѣтилъ, сіявшихъ, какъ крупные брилліанты, тогда какъ земля, по словамъ Саввы, была видна жителямъ тѣхъ далекихъ міровъ лишь едва замѣтной блѣдно-голубой звѣздочкой…

— Господи, Твоя воля! — говорилъ Василій Петровичъ уже безъ трепета, съ тихой покорностью человѣка, примирившагося съ неотстранимымъ ужасомъ и слѣдя за указующимъ перстомъ Саввы, — Творецъ всемогущій! Неужели же и тамъ такіе же, къ примѣру, люди, города, луга, рощицы? И поѣздъ, быть можетъ, такъ же стоитъ на станціи, и механики, какъ мы, которые смотрятъ на насъ и разговариваютъ о блѣдной звѣздочкѣ!… Ума помраченье!… Неужели же, Савва Михайлычъ, жительствуютъ и тамъ Божьи твари?