Семейная хроника рода Струйских в связи с биографиею поэта А. И. Полежаева (Бобров) — ДО

Семейная хроника рода Струйскихъ въ связи съ біографіею поэта А. И. Полежаева1).

1) Во всѣхъ до нынѣ появившихся біографіяхъ нашего извѣстнаго поэта А. И. Полежаева имѣются крупные пробѣлы и даже ошибки, преимущественно, касательно его семейнаго положенія. Самъ Полежаевъ, по свидѣтельству Е. И. Бибиковой («Русскій Архивъ», 1882, ч. 3, стр. 241), никогда не говорилъ о своихъ родныхъ: «Когда съ нимъ заговаривали на эту тему, онъ всегда отвѣчалъ уклончиво и перемѣнялъ разговоръ; мы не знали, ни кто онъ, ни какого онъ происхожденія; замѣчательно, что человѣкъ, такъ явно всю жизнь шедшій въ разрѣзъ съ законами общества, такъ упорно ими пренебрегавшій, стыдился своего незаконнаго происхожденія». Позднѣйшіе біографы, собиравшіе свѣдѣнія о поэтѣ изъ вторыхъ рукъ, естественно, внесли въ свои труды не мало ошибочнаго. А между тѣмъ многія и при томъ важныя черты въ жизни и судьбѣ Полежаева объясняются именно его семейными обстоятельствами, о которыхъ у біографовъ либо нѣтъ ничего, либо даны ложныя показанія. Приведемъ нѣсколько образчиковъ.

Въ «Словаряхъ» Толя и Березина, въ указателѣ исторіи словесности Межова — поэта Полежаева называютъ Александромъ Петровичемъ, и годъ его рожденія показываютъ 1810. Въ «Христоматіи» Гербеля поэтъ именуется правильно Александромъ Ивановичемъ, но годъ рожденія указанъ 1807, мѣсто рожденія — Петербургъ, происхожденіе — небогатое дворянское семейство. Д. Д. Рябининъ называетъ его опять Петровичемъ и считаетъ («Русскій Архивъ», 1881, 1) сыномъ Петра Николаевича Струйскаго; фамилію, по предположенію Рябинина, Полежаевъ получилъ по крестному отцу. Біографъ не знаетъ, кто мать поэта; смѣшиваетъ дядей поэта — Александра Николаевича съ Юріемъ Николаевичемъ: Полежаевъ дѣйствительно былъ баловнемъ Александра Николаевича, но у Рябинина роль покровителя приписывается дядѣ Юрію, который также будто бы вызывалъ его къ себѣ изъ Москвы въ Петербургъ въ 1824 г. (стр. 328), тогда какъ Полежаевъ ѣздилъ къ дядѣ и своему крестному отцу — Александру Николаевичу, въ честь котораго и самъ получилъ свое имя. Юрій Николаевичъ, равно и все его семейство, были поэту недоброжелатели. На стр. 343 указано невѣрно, будто благодѣтель-дядя, какъ и всѣ родные, отчудилися отъ поэта, и даже (стр. 358) будто этотъ же самый «дядюшка-благодѣтель преслѣдовалъ его своей ненавистью, какъ говорятъ, не столько изъ негодованія за предосудительное поведеніе, сколько изъ корыстныхъ видовъ — завладѣть тѣмъ, что Полежаевъ могъ получить въ наслѣдство отъ отца». Извѣстное обращеніе къ отцу въ стихотвореніи «Арестантъ» біографъ (тамъ же, прим. 3) считаетъ обращеніемъ къ этому же самому «дядѣ съ мольбой о прощеніи». Правильный годъ рожденія и вѣрное отчество «Ивановичъ» установилъ лишь проф. Нилъ Александровичъ Поповъ, опубликовавши въ «Русскомъ Архивѣ» за 1881 г., ч. II, стр. 471—474, подлинное документы изъ московскаго университетскаго архива.

Въ біографіи Полежаева, приложенной къ улитинскому (московскому) изданію сочиненій поэта, мы опять натыкаемся на грубѣйшую ошибку, будто Полежаевъ «доводился ровнымъ сыномъ владѣльцу села Рузаевки, Ивану Николаевичу Струйскому» (стр. VI), какого никогда не существовало. И здѣсь (стр. VI) дядя, вызывающій поэта къ себѣ въ Петербургъ, оказывается Юрій Николаевичъ, а поѣздка въ Петербургъ, пребываніе тамъ и обратное возвращеніе въ Москву (на лошадяхъ) занимаетъ всего 6 дней (съ 21—27 октября 1821 г.).

Все, что до сихъ поръ достовѣрно извѣстно о семейномъ положеніи поэта, почерпается изъ весьма краткой замѣтки его двоюроднаго брата, Михаила Петровича Струйскаго («Живописное Обозрѣніе», годъ изданія 53-й, № 13 отъ 27-го марта 1888 г., стр. 211). Здѣсь указано впервые, что отецъ Полежаева былъ не Петръ, а Леонтій Николаевичъ Струйской, что мать поэта, крѣпостная, была выдана замужъ за мѣщанина Полежаева, отъ котораго поэтъ и унаслѣдовалъ фамилію. Но и М. П. Струйской допустилъ погрѣшности, напр., ошибочно назвалъ мать поэта не Аграфеной, а Степанидою.

Свѣдѣніями М. П. Струйскаго воспользовался составитель самой подробной біографіи Полежаева, П. А. Ефремовъ; но и онъ внесъ туда ошибки, допущенныя въ замѣткѣ «Живописнаго Обозрѣнія». Въ Ефремовской біографіи мы опять наталкиваемся на рядъ чисто произвольныхъ предположеній, вродѣ того, будто мужъ матери поэта назывался Евдокимомъ (стр. XIV); и здѣсь (стр. XXII) увѣряютъ насъ, что поэтъ, попавъ въ солдаты, остался «безъ всякой нравственной и матеріальной поддержки со стороны семьи» и (стр. XLIII), что «у него не было никого изъ близкихъ: ни родныхъ, ни знакомыхъ» (стр. XLIV), что «родные ничего ему не присылали, совсѣмъ прекративъ съ нимъ всякія сношенія», тогда какъ г. Рябининъ (стр. 358) признавалъ все-таки хоть то, что «родные присылали ему ничтожные денежные подарки».

А. Н. Дыпинъ («Вѣстникъ Европы» за 1889 годъ, т. 136, мартъ, «Забытый поэтъ») составилъ свою статью о Полежаевѣ по біографіи Ефремова. Поэтому онъ (стр. 170) тоже сообщаетъ, будто «родные и знакомые сторонились отъ поэта, какъ отъ зачумленнаго», и (стр. 173), что «родные совсѣмъ отказались отъ него и не подавали ему никакой помощи».

Не везетъ Полежаеву и въ новѣйшихъ компиляціяхъ, въ которыхъ отважно перевираются уже установленные факты; такъ въ книгѣ И. Игнатова «Галлерея русскихъ писателей» М. 1901 г., стр. 138, годъ рожденія поэта показанъ 1806. Не упоминаемъ еще другихъ курьезовъ, сконцентрированныхъ въ біографіи, занимающей всего одну страницу: поэма «Саша» будто бы исполнена рѣзкихъ соціальныхъ намековъ, тогда какъ эти намеки попадаются въ одной только строфѣ; или: университетъ даже ходатайствовалъ, объ исключеніи поэта изъ податнаго сословія въ виду всѣхъ его дарованій и успѣховъ въ наукахъ, тогда какъ такое исключеніе изъ податнаго сословія и до нынѣ еще является простою формальностью, предшествующей выдачѣ университетскаго диплома — и вовсе не есть какая-либо особенная льгота и т. д. Въ изданіи Г. Н. Баранта «Русскіе писатели въ портретахъ, біографіяхъ и образцахъ». Галлерея XIX в. (редакція Е. Л. Оленина), на стр. 139 говорится, что отецъ Полежаева тосковалъ въ разлукѣ съ Степанидой потому, что «въ концѣ концовъ она вышла замужъ за мѣщанина Полежаева». На самомъ дѣлѣ этотъ бракъ былъ чисто фиктивный, и ни какой разлуки не было.

Желая провѣрить біографическія свѣдѣнія о Полежаевѣ и съ самаго начала усомнившись въ нѣкоторыхъ показаніяхъ, я обратился къ упомянутому двоюродному брату поэта, Михаилу Петровичу Струйскому и просилъ его содѣйствія къ возстановленію истинной картины семейной обстановки и родственныхъ отношеній поэта Полежаева. Съ сердечною признательностію долженъ я засвидѣтельствовать, что М. П. Струиской принялъ въ моемъ предпріятіи самое живое участіе и переслалъ мнѣ много документовъ, касающихся рода Струйскихъ. Съ помощью этихъ документовъ, а равно и обширныхъ письменныхъ сообщеній Михаила Петровича, почерпнутыхъ частію изъ собственныхъ воспоминаній (онъ родился въ 1821 году), частію изъ воспоминаній другихъ его родныхъ, мнѣ удалось описать судьбу ближайшихъ родственниковъ Полежаева въ ихъ отношеніи къ жизни и участи поэта. Представляемыя свѣдѣнія образуютъ собою какъ бы семейную хронику Струйскихъ въ двухъ его поколѣніяхъ, — хронику, составляющую первую страницу въ біографіи нашего даровитаго поэта, А. И. Полежаева.

Первое мѣсто между всѣми семейными занимала бабушка поэта А. И. Полежаева, Александра Петровна, рожденная Озерова, вдова поэта Николая Еремѣевича Струйскаго. На 28-мъ году H. Е. женился вторымъ бракомъ — на 14-лѣтней А. П. Озеровой, которая приходилась родственницею Петру Хрисанфовичу Обольянинову, бывшему впослѣдствіи при Павлѣ I фаворитомъ и занимавшему должность генералъ-прокурора. Жена его, урожденная Симонова, была двоюродной сестрой А. П. Озеровой. Отъ этого брака Н. Е. Струйской имѣлъ 18 человѣкъ дѣтей, въ томъ числѣ четверыхъ близнецовъ. Одинъ ребенокъ родился мертвымъ, а пятеро дѣтей умерло въ малолѣтствѣ.

Николай Еремѣевичъ велъ жизнь уединенную и почти не вступался въ дѣла. Его главнымъ и любимымъ занятіемъ была поэзія и сочиненіе стиховъ, для печатанія которыхъ онъ завелъ у себя въ селѣ Рузаевкѣ особую роскошно обставленную типографію. Рузаевскія изданія по своей чрезвычайной рѣдкости и изяществу цѣнятся нынѣшними библіофилами чуть не на вѣсъ золота. Но и въ свое время изданія были настолько замѣчательны, что работами рузаевскихъ станковъ императрица Екатерина II хвалилась передъ иностранцами, а издателю-автору прислала драгоцѣнный брилліантовый перстень. Шрифтъ и всѣ принадлежности были до того хороши, что, бывъ въ началѣ сороковыхъ годовъ проданы Симбирскому губернскому правленію, долго служили еще въ губернской типографіи.

Еще при жизни мужа, Александра Петровна, въ виду его уединеннаго образа жизни и нервнаго настроенія управляла дѣлами, поддерживала и даже защищала Николая Еремѣевича отъ притѣсненій со стороны губернскаго начальства и разнаго рода приказныхъ, желавшихъ погрѣть руку около богатаго помѣщика. Владѣнія Николая Еремѣевича были въ разныхъ губерніяхъ. Центральной его резиденціей была Рузаевка, Струйское тожъ (Инсарскаго уѣзда, Пензенской губерніи), нынѣ узловая станція Московско-Казанской желѣзной дороги. Вокругъ Рузаевки разстилались помѣстья Н. Е. Струйскаго на нѣсколько верстъ. Въ самой Рузаевкѣ было 3 церкви, изъ которыхъ одна была построена Николаемъ Еремѣевичемъ во имя Св. Троицы. Усадьба была вся обведена валомъ; барскій домъ былъ выстроенъ по рисункамъ знаменитаго архитектора Растрелли. Выли еще имѣнія въ Уфимской и Московской губерніяхъ. Родъ Струйскихъ былъ записанъ въ московскомъ дворянствѣ.

По смерти Николая Еремѣевича, умершаго въ 1796 г., непосредственно послѣ кончины воспѣтой имъ Екатерины II, всѣмъ имуществомъ управляла его вдова, а въ 1804 г. произошелъ раздѣлъ. Сыновья Струйскаго были частью на службѣ, а частью еще дома. Александрѣ Петровнѣ предоставили въ пожизненное владѣніе рузаевскій домъ и 800 душъ Саранскаго уѣзда при селѣ Архангельскомъ-Голицинѣ съ деревнями, — съ обязанностью производить расходы на общія семейныя дѣла, а именно при условіи: поддерживать строенія, нести всѣ издержки по содержанію жившихъ въ домѣ наслѣдниковъ, дочери Маргариты, сыновей Александра и Евграфа, а также и другихъ сыновей, пріѣзжавшихъ гостить на неопредѣленное время. Рузаевское имѣніе досталось по раздѣлу: матери Александрѣ Петровнѣ и братьямъ Александру и Евграфу. Часть матери послѣ ея смерти предназначалась Юрію Николаевичу. Александра Петровна пользовалась у своихъ дѣтей громаднымъ авторитетомъ и полнымъ почтеніемъ, продолжая служить связующимъ семейнымъ центромъ. Опеку надъ несовершеннолѣтними дѣтьми она раздѣляла со своимъ любимцемъ, старшимъ сыномъ Юріемъ Николаевичемъ, котораго уважали и братья.

Изъ многочисленныхъ дѣтей Александры Петровны оставались въ живыхъ пятеро сыновей: Юрій, Петръ, Леонтій, Александръ и Евграфъ, и три дочери: Маргарита, Екатерина и Надежда. Изъ нихъ Екатерина Николаевна вышла замужъ за Коптева. Надежда Николаевна вышла замужъ за тамбовскаго дворянина Свищева изъ Шацкаго уѣзда. Маргарита Николаевна оставалась въ дѣвицахъ и скончалась на 82 году жизни — 2-го октября 1858 г. Евграфъ Николаевичъ, служившій въ военной службѣ, умеръ скоропостижно подполковникомъ въ отставкѣ въ г. Саранскѣ въ 1841 г. По его смерти оставшійся послѣ него капиталъ около 140 тысячъ рублей былъ расхищенъ. Въ дѣло въ качествѣ опекуна и наслѣдника вступился его братъ, Петръ Николаевичъ, но не добился правосудія. Процессъ послужилъ для него причиною многихъ огорченій и даже довелъ его до могилы. Онъ скончался 8-го ноября 1845 г. на 65 году жизни и погребенъ въ построенномъ имъ храмѣ села Починки. Процессъ же тянулся еще много лѣтъ… По многимъ подробностямъ онъ весьма характеренъ; но для опубликованія данныхъ его, кажется, еще не настало время.

Литературные вкусы Николая Еремѣевича ожили въ двухъ его внукахъ, поэтахъ А. И. Полежаевѣ и Д. Ю. Струискомъ.

Александра Петровна была выдающеюся женщиной. Всѣ, кому только приходилось съ нею въ жизни встрѣчаться, очаровывались ея личностью. Даже Наталія Огарева-Тучкова, вообще враждебно относящаяся къ семейству Струйскихъ («Русская Старика» за 1890 г., т. 68, октябрь, стр. 17), хвалитъ умъ и любезность Александры Петровны. Восторженное описаніе ея оставилъ поэтъ, князь Иванъ Михайловичъ Долгорукій. Въ своемъ «Дневникѣ» онъ отзывается о ней кратко: «Любезное семейство H. Е: Струйскаго привлекло къ себѣ любовь и почтеніе своихъ знакомыхъ. Жена его устроила свои дѣла, воспитала хорошо дѣтей, печется о нихъ (въ 1796 г.) понынѣ» («Русскій Архивъ» за 1865 г., стр. 486). Гораздо подробнѣе отзывъ въ «Капищѣ»: "вдова Н. Е. Струйскаго, Александра Петровна, урожденная Озерова, была женщина совсѣмъ другихъ, чѣмъ мужъ, склонностей и характера: тверда, благоразумна, осторожна, она соединяла съ самымъ хорошимъ смысломъ пріятныя краски городскаго общежитія, живала и въ Петербургѣ, и въ Москвѣ, любила людей, особенно привязавшись къ кому-либо дружествомъ, сохраняла всѣ малѣйшія отношенія съ разборчивостью, прямо примѣрной въ наше время. Мать моя въ старости и я донынѣ обязаны бывали ей многократно разными пріятными услугами, которыя грѣхъ забыть. Такъ, напр., однажды она, замѣтя, что дочери мои учатся играть на старинныхъ клавикордахъ, потому что я не имѣлъ средствъ скоро собраться и купить хорошихъ, купила будто для своихъ дочерей прекрасное фортепіано и подъ предлогомъ, что до зимы ей нельзя будетъ перевезти ихъ въ пензенскую деревню, просила насъ взять ихъ къ себѣ и продержать до тѣхъ поръ, какъ она за ними пришлетъ. Этому прошло уже близъ 20 лѣтъ; она не поминала о нихъ, и инструментъ обратился въ мою собственность.

«Можно всякому подарить, но съ такой нѣжностью едва-ли дано всѣмъ одолжить другаго. Все ея обращеніе съ нашимъ домомъ прекрасно; заочно всегда къ намъ пишетъ; бываетъ ли сама въ Москвѣ, всегда посѣтитъ и раздѣлитъ съ нами время; дома въ деревнѣ строгая хозяйка и мастерица своего дѣла, въ городѣ не скряга, напротивъ, щедра и расточительна. Я признаюсь, что мало женщинъ знаю такихъ, о коихъ обязанъ былъ бы я говорить съ такимъ чувствомъ усердія и признательности, какъ о ней… Когда вспомнишь подобныя отношенія въ жизни, твердыя, постоянныя, основанныя на чемъ-то нравственномъ я не воздушномъ, то нехотя о нихъ долго заговоришься: такъ и я пространно побесѣдовалъ о Струйскихъ, находя въ этомъ чистое, сердечное удовольствіе. Что пріятнѣе простой, искренней дружбы? Мнѣ случилось изъ одного побужденія благодарности, будучи свободнымъ по отставкѣ моей изъ Владиміра, съѣздить, побывавъ въ моей нижегородской деревнѣ, къ ней въ Рузаевку со всѣмъ моимъ семействомъ. Тамъ я недѣлю у нихъ прожилъ, по народному нарѣчью, какъ у Христа за пазушкой. Сколько ихъ я обрадовалъ (?) этимъ, столько самъ былъ доволенъ. Вошедши въ домъ и переступя порогъ, я съ слезами обнялъ Александру Петровну. Сколько лѣтъ не бывши въ этомъ селеніи, съ какимъ удовольствіемъ нашелъ я все въ покояхъ, все до послѣдней бездѣлки на томъ самомъ мѣстѣ, на которомъ что стояло при покойномъ. Казалось, никто послѣ него тутъ не шевелился. Казалось, я вчера только выѣхалъ оттуда… Отъ всѣхъ ощущеній, кои вкрались мгновенно въ мою душу, брызнули у меня слезы, и я долго не могъ спокойно вступить съ домашними въ посторонній разговоръ. Такія минуты глубоко врѣзываются въ умъ и сердце („Капище моего сердца“, изд. II, стр. 338—340)».

Старшій сынъ Николая Еремѣевича, Юрій Николаевичъ, служилъ въ Петербургѣ въ гвардіи. Въ 1775 г. онъ числился артиллеріи сержантомъ. М. А. Дмитріевъ («Мелочи изъ запаса моей памяти», II изд., стр. 87) сообщаетъ, что его двоюродный дядя, Иванъ Петровичъ Бекетовъ, служилъ въ гвардіи вмѣстѣ съ Юріемъ Николаевичемъ и выпросилъ у него ненаходимую рѣдкость, сочиненія его отца.

Бывая часто въ Петербургѣ и по выходѣ въ отставку, еще при жизни отца, Юрій Николаевичъ свелъ тамъ знакомство съ сильными и вліятельными лицами, между прочимъ и съ будущимъ министромъ финансовъ, Дмитріемъ Александровичемъ Гурьевымъ, извѣстнымъ, правда, не столько упроченіемъ русскихъ финансовъ, сколько изобрѣтеніемъ «гурьевской каши». Помощь этихъ знакомыхъ скоро ему пригодилась. Со своею крѣпостною крестьянкой, Наталіею Филипповой, Юрій Николаевичъ имѣлъ дѣтей внѣ брака. Задумавъ ихъ узаконить и руководствуясь совѣтами Гурьева, онъ прежде всего повѣнчался со своею сожительницею, а потомъ, не высказывая цѣли, отобравъ подписку о согласія на узаконеніе со стороны своей матери, Александры Петровны, и всѣхъ братьевъ, подалъ прошеніе на высочайшее имя. Прошеніе было уважено, какъ видно изъ указа Сенату, даннаго въ Царскомъ Селѣ 26-го августа 1818 г.: «Снисходя на представленное намъ отъ коммиссіи прошеній всеподданнѣйшее прошеніе объ узаконеніи дѣтей, прижитыхъ до брака, съ настоящею женою отставнаго гвардіи корнета Юрія Струйскаго, сыновей Сергѣя и Дмитрія и дочери Варвары — всемилостивѣйше дозволяемъ вышеписаннымъ дѣтямъ принять фамилію ихъ отца и вступить во всѣ права и преимущества по роду и наслѣдію, законнымъ дѣтямъ принадлежащія». Кромѣ перечисленныхъ дѣтей, Юрій Николаевичъ имѣлъ дочь Александру Юрьевну, прижитую послѣ брака.

Но успѣвъ въ тайнѣ отъ родныхъ узаконить своихъ собственныхъ дѣтей, Юрій Николаевичъ, подъ вліяніемъ своей жены, вовсе не желалъ, чтобы такая же мѣра была употреблена и для незаконныхъ дѣтей его брата, Леонтія Николаевича, отца поэта Полежаева. Напротивъ того, своими лицемѣрными совѣтами и происками онъ сумѣлъ сдѣлать узаконеніе дѣтей своего брата Леонтія, въ томъ числѣ и Саши, будущаго поэта, совершенно невозможнымъ, о чемъ скажемъ ниже. Когда его іезуитскій образъ дѣйствій обнаружился, то всѣ его родные, даже и мать, горячо его любившая, отъ него отшатнулись, и ему пришлось покинуть Рузаевку навсегда, хотя материнская часть въ этомъ имѣніи предназначалась по смерти Александры Петровны именно Юрію Николаевичу. Юрій Николаевичъ удалился въ свое имѣніе, въ село Растовку, Симбирской губерніи, гдѣ и жидъ до самой смерти. Онъ скончался около 1819 г. отъ водяной болѣзни. Когда начался уголовный процессъ его брата Леонтія, отца поэта Полежаева, Юрій Николаевичъ вызвалъ къ себѣ за 200 верстъ врача Абрама Матвѣевича Европеуса, который былъ по этому дѣлу медицинскимъ экспертомъ, чтобы отъ него узнать о сущности процесса изъ первыхъ рукъ.

Оба сына Юрія Николаевича, Сергѣй и Дмитрій, получили высшее образованіе. Они учились въ Московскомъ университетѣ одновременно съ Полежаевымъ. Любимая сестра Леонтія Николаевича, Надежда Николаевна, въ замужествѣ Свищева, жида въ то время въ Москвѣ, гдѣ лѣчилась. Она принимала у себя всѣхъ племянниковъ, какъ Сашу Полежаева, такъ и сыновей Юрія Николаевича, которыхъ она называла по отцу «Іудичами», — и съ послѣдними обращалась такъ холодно, что они перестали бывать у нея. Оба брата не походили другъ на друга ни наружностію, ни характеромъ. Сергѣй Юрьевичъ унаслѣдовалъ отъ отца его хитрость, молчаливость, сдержанность, неоткровенность. Прямою противоположностію ему являлся другой братъ, Дмитрій Юрьевичъ Струйской, подобно своему кузену Полежаеву, получившій отъ дѣда, Николая Еремѣевича, склонность къ литературѣ и даже стяжавшій себѣ въ 30-хъ годахъ нѣкоторую извѣстность подъ псевдонимомъ Трилуннаго: на щитѣ герба Струйскихъ изображены три луны или полумѣсяца. Кромѣ литературы, Трилунный занимался и музыкой, игралъ прекрасно на скрипкѣ и былъ участникомъ струннаго квартета у директора придворной капеллы, скрипичнаго виртуоза, Алексѣя Ѳедоровича Львова (автора гимна «Боже, царя храни»), Перу Дмитрія Юрьевича принадлежатъ: «Аннибалъ на развалинахъ Карѳагена», драматическая поэма, 1827, «Стихотворенія Трилуннаго», «Альманахъ» на 1830 г., въ 2 частяхъ, Спб., и повѣсть въ прозѣ въ «Литературныхъ Прибавленіяхъ къ Инвалиду», за 1837 г. Равнымъ образомъ сотрудничалъ онъ и въ другихъ альманахахъ и въ журналахъ: «Галатеѣ», «Атенеѣ», «Современникѣ», «Телескопѣ», «Литературной Газетѣ», гдѣ помѣщалъ стихи и рецензіи. Въ новыхъ «Отечественныхъ Запискахъ» на 1839 г., ч. I, онъ помѣстилъ статью «О современной музыкѣ и музыкальной критикѣ». Эта статья довольно любопытна по своимъ идеямъ. Указывая между прочимъ на обычную несоразмѣрность между пустыми либретто и глубокою музыкой въ оперѣ, Трилунный для геніальнаго композитора требуетъ и геніальнаго либреттиста — и только отъ такого сочетанія ожидаетъ вполнѣ совершеннаго произведенія.

Дмитрій Юрьевичъ легко владѣлъ перомъ, писалъ романсы и самъ же перекладывалъ ихъ на музыку, писалъ музыку и на чужія стихотворенія, какъ на слова князя П. А. Вяземскаго: «Сколько слезъ я пролилъ!» Эстетическія наклонности влекли его въ компанію артистовъ, вмѣстѣ съ которыми-омъ привыкъ къ разгульной и безпорядочной жизни: онъ сдѣлался ежедневнымъ гостемъ-завсегдатаемъ у Палкина, въ трактирѣ котораго Трилунный оставилъ и свое здоровье, и всѣ свои разнообразные таланты. Въ свое время его поэма «Аннибалъ» вызвала насмѣшливый отзывъ князя П. А. Вяземскаго въ «Московскомъ Телеграфѣ» за 1827 г. (см. Полное собраніе сочиненій, кн. II, стр. 52—58), укорявшаго его особенно за грубую ошибку противъ исторіи, ибо на развалинахъ Карѳагена скитался не Аннибалъ, а Марій. Признавая у Трилуннаго (стр. 57) нѣсколько хорошихъ и сильныхъ стиховъ {И. К. Мартьяновъ («Цвѣтъ нашей интеллигенціи. Словарь-Альбомъ русскихъ дѣятелей XIX вѣка», изданіе III-е, Спб., 1893, стр. 253) такъ отзывается о Трилунномъ-Струйскомъ:

Поэтъ сороковыхъ годовъ,

Прослывъ чувствительнымъ баяномъ,

Струю высокую стиховъ

Бросалъ въ печать, бія фонтаномъ.}, нѣкоторый жаръ въ выраженіи, нѣкоторую твердость и движеніе въ стихосложеніи, Вяземскій отдавалъ предпочтеніе стихамъ его дѣда, Николая Еремѣевича, рузаевскаго поэта {

Кн. П. А. Вяземскій съ уваженіемъ относился къ памяти Николая Еремѣевича. Въ письмѣ къ И. И. Дмитріеву изъ села Мещерскаго, Саратовской губерніи, отъ 24-го декабря 1824 г. («Русскій Архивъ» за 1865 г., стр. 1713) онъ сообщаетъ: «жалѣю, что не успѣлъ по обѣщанію своему, напечатанному въ „Телеграфѣ“, поклониться памяти поэта и живописца его (Зяблова), но лѣтомъ, когда буду опять въ здѣшней сторонѣ, съ набожною точностію исполню свой сердечный и журналистическій обѣтъ». Въ «Записной книжкѣ» того же года («Полное собраніе сочиненій», т. IX, стр. 69—70) отмѣчено: «не доѣзжая Пензы-знаменитая Рудзаевка (sic) поэта Струйскаго. Послѣ него остались вдова и два сына, живущіе въ околодкѣ».}. Въ позднѣйшей «Припискѣ» (1879 г.) критикъ винится предъ тѣнью Трилуннаго, «печатавшаго очень порядочные, а иногда и хорошіе стихи въ разныхъ повременныхъ изданіяхъ» (стр. 57), и сѣтуетъ на Гербеля, пропустившаго Трилуннаго въ своей «Христоматіи для всѣхъ», гдѣ онъ, по мнѣнію Вяземскаго, имѣетъ свое законное мѣсто — и не въ числѣ самыхъ послѣднихъ. Тутъ же князь Вяземскій сообщаетъ о своей личной встрѣчѣ съ Трилуннымъ во Флоренціи, въ саду Воболи, въ 1884 г. Оказывается, что Д. Ю. Струйской все заграничное путешествіе совершалъ въ форменномъ русскомъ фракѣ. Вяземскій сочувственно объясняетъ этотъ поступокъ Трилуннаго бѣдностію его. Около двухъ лѣтъ Трилунный чуть не пѣшкомъ путешествовалъ по Европѣ и ознакомился со всѣмъ, что было достойно вниманія. Наконецъ, Вяземскій встрѣтилъ Трилуннаго еще разъ уже въ Римѣ, гдѣ его дружелюбно встрѣтили русскіе художники. Но, кажется, мундирный фракъ, носимый Д. Юрьевичемъ за границей, надо отнести не на счетъ его бѣдности, а скорѣе чудачества.

Дмитрій Юрьевичъ не былъ женатъ. Брать его Сергѣй имѣлъ единственнаго сына Юрія Сергѣевича Струйскаго, слабаго сложенія. Для его здоровья необходимо было постоянное пребываніе на Кавказѣ, гдѣ и было пріобрѣтено Дмитріемъ Юрьевичемъ небольшое, но отличное имѣніе въ Кутаисской губерніи, и выстроена церковь. Тамъ же жила и его тетка Варвара Юрьевна; тамъ она и скончалась, завѣщавъ свое имѣніе женскому монастырю, близъ г. Кутаиса, при которомъ Варвара Юрьевна похоронена. По смерти Юрія Сергѣевича все имущество около полумилліона рублей перешло къ его теткѣ Александрѣ Юрьевнѣ Струйской, скончавшейся въ Петербургѣ, въ концѣ 1901 г., и оставившей свой домъ на Васильевскомъ Островѣ, для пріюта неизлѣчимыхъ женщинъ съ капиталомъ около 150.000 рублей. Остальное имущество завѣшено — деньги на благотворительныя цѣли, а недвижимое — родственнику Коптеву,

Подобно своему отцу, а особенно матери, всѣ члены семейства Юрія Николаевича относились къ поэту Полежаеву холодно и враждебно. Юрія Николаевича, какъ самъ Полежаевъ, такъ и отецъ его, Леонтій Николаевичъ, считали причиною всѣхъ своихъ несчастій. Г. Бѣлозерскій со словъ Е. А. Дроздовой сообщаетъ, что Полежаевъ среди своего безпросвѣтнаго пьянства (стр. 647) «все грозился отправиться и собственноручно убить какого-то своего дядю, который обобралъ его, присвоивъ завѣщанныя отцомъ поэту тысячъ 20 рублей». Эти угрозы и относились къ Юрію Николаевичу. Но замѣтимъ, что слова Полежаева, очевидно, переданы неточно: никакого духовнаго завѣщанія со стороны его отца не могло существовать, ибо Леонтій Николаевичъ умеръ въ Сибири, лишеннымъ всѣхъ правъ состоянія, и самъ жилъ на пособіе, даваемое ему его матерью, Александрою Петровною, бабушкой Полежаева. Лишеніе имущества надо понимать, очевидно, не въ томъ смыслѣ, что Юрій Николаевичъ утаилъ какіе-либо капиталы, оставленные Полежаеву его отцомъ, Леонтіемъ Николаевичемъ, а такъ, что Юрій Николаевичъ помѣшалъ Полежаеву узакониться и сдѣлаться юридическимъ наслѣдникомъ имущества своего отца по плоти.

Замѣтимъ, что о личности Юрія Николаевича есть въ литературѣ похвальный отзывъ князя И. М. Долгорукова, который въ своемъ «Капищѣ» (изд. II, 1890 г., стр. 339) пишетъ: «изъ всего семейства Александры Петровны Струйской, сынъ ея старшій — лучшій мой пріятель, и знакомство мое съ нимъ обратилось въ дружескую связь, которая, думаю, никогда не разорвется; я и прочихъ дѣтей ея люблю, но не такъ коротко съ ними сошелся, какъ съ Юріемъ Николаевичемъ».

Другіе два сына Николая Еремѣевича, Петръ Николаевичъ и Евграфъ Николаевичъ Струйскіе не играютъ особенной роди въ біографіи поэта Полежаева. Евграфъ Николаевичъ вообще держалъ себя особнякомъ. За то въ участи Полежаева очень важное значеніе имѣетъ его крестный отецъ и дядя, Александръ Николаевичъ Струйской.

Подобно своему брату Юрію, Александръ Николаевичъ служилъ въ военной службѣ, въ конной гвардіи, и былъ любимцемъ цесаревича Константина Павловича. Онъ участвовалъ во всѣхъ походахъ 1812—1814 гг., былъ болѣе, чѣмъ въ 30-хъ сраженіяхъ, и неоднократно былъ раненъ; но обыкновенно, перевязавъ рану, онъ возвращался опять въ строй, въ битву. Разъ, какъ онъ самъ разсказывалъ, онъ едва не лишился жизни, будучи задавленъ убитою подъ нимъ лошадью, и спасся только, благодаря своевременной помощи вѣрнаго своего слуги, Леонтія Ѳедорова.

Оставивъ службу подъ начальствомъ цесаревича, въ чинѣ полковника, Александръ Николаевичъ получилъ мѣсто чиновника особыхъ порученій при военномъ министерствѣ. Но большой карьеры онъ не сдѣлалъ, ибо не обладалъ нужными для этого, особенно въ то время, талантами, т. е., говоря словами Чацкаго, былъ радъ служить но не умѣлъ прислуживаться. По своему характеру онъ былъ полный контрастъ старшему брату Юрію. Александръ Николаевичъ былъ вспыльчивъ, но за то отличался откровенностью, прямотой, добродушіемъ и честностью, по тому времени изъ ряду вонъ выходящею. О его честности можетъ дать намъ понятіе слѣдующій разсказъ.

Александру Николаевичу была поручена постройка казармъ въ Ярославлѣ. Въ это время губернаторомъ былъ тамъ нѣкто А. М. Б., приходившійся Александру Николаевичу Струйскому родственникомъ по женѣ и занимавшій впослѣдствіи высокій постъ. Губернаторъ былъ предсѣдателемъ пріемной коммиссіи. За нѣсколько дней до окончанія дѣла, Отруйской былъ у Б. и сообщилъ ему, что онъ на-дняхъ представитъ отчетъ о постройкѣ, а также и получившіяся въ экономіи остаточныя суммы въ количествѣ 40.000 рублей съ нѣсколькими сотнями. Б. предложилъ строителю Струйскому поступить въ духѣ времени, а именно: сотни объявить и представить по начальству, а тысячи раздѣлить пополамъ. Такое предложеніе вывело честнѣйшаго Александра Николаевича изъ себя; онъ наговорилъ губернатору дерзостей, вышелъ изъ его кабинета, хлопнулъ дверью и на другой же день поѣхалъ съ отчетомъ въ Петербургъ. Но изъ этого ничего не вышло. Б. былъ по женѣ сродни всемогущему А. Ѳ. Орлову, который сталъ Струйскому мстить и преслѣдовалъ его до конца его жизни. Послѣ столкновенія съ В-ымъ А. Н. Струйской оставилъ службу и поселился сначала въ Петербургѣ, а съ 1831 года въ Рузаевкѣ.

Горячность, прямодушіе и чрезвычайная любовь къ справедливости, какою всегда отличался Александръ Николаевичъ, рельефно сказываются въ оставленіи имъ службы у цесаревича Константина Павловича.

У А. Н. Струйскаго былъ товарищъ по службѣ и но оружію, нѣкто Чичеринъ. Цесаревичъ очень любилъ обоихъ, какъ Струйскаго, такъ и Чичерина. Однажды дружба между Струйскимъ и Чичеринымъ нарушилась по слѣдующему поводу. Награды за военныя отличія раздавались и послѣ окончанія войны 1812 г. Награждали между прочимъ австрійскимъ орденомъ pour le mérite. При раздачѣ этого австрійскаго знака произошла ошибка. Александръ Николаевичъ взялъ въ плѣнъ небольшой отрядъ непріятелей, какъ сказано было въ приказѣ, удачно и безъ особаго кровопролитія. Въ реляціи же на мѣсто имени Струйскаго оказалась фамилія Чичерина, который и получилъ pour le mérite. Тогда возмущенный А. Н. Струйской потребовалъ отъ Чичерина, чтобъ онъ отказался отъ незаслуженной награды, доставшейся ему по ошибкѣ. Чичеринъ отказался выполнить требованіе Струйскаго, и тотъ вызвалъ его на дуэль. Цесаревичъ, узнавъ о происшедшемъ, немедленно прислалъ орденъ и Струйскому, а дуэль запретилъ; но Струйскій продолжалъ настаивать на томъ, чтобы Чичеринъ отказался отъ ошибочной награды. Константинъ Павловичъ, вытребовавъ А. Н. Струйскаго, строго замѣтилъ ему:

— Струйской, ты шалишь?

— Я не шалю, ваше высочество.

— Я не дозволяю драться съ Чичеринымъ на дуэли.

— А я не желаю долѣе служить подъ командою вашего высочества, — безстрашно отвѣчалъ Александръ Николаевичъ.

Личность Александра Николаевича хорошо обрисовывается въ сохранившемся письмѣ къ матери. Письмо представляетъ собою любопытный матеріалъ для обрисовки семейныхъ отношеній дома Струйскихъ и для характеристики быта того времени вообще. Мы приведемъ извлеченіе изъ него, не соблюдая орѳографіи подлинника.

«Теперь спѣшу вамъ сказать о себѣ, дражайшая матушка, какъ я счастливъ истиннымъ расположеніемъ ко мнѣ Саввы Михайловича и почтенной Маріи Степановны (Мартыновыхъ)…

«Извѣстная штатсъ-дама, фельдмаршальша, графиня Прасковья Васильевна Пушкина воспитываетъ у себя внучку, прекрасную собой, Авдотью Николаевну Чирикову. Я, не будучи знакомъ съ графиней, не имѣлъ другаго случая съ нею себя коротко познакомить, какъ не черезъ Марью Степановну и, наконецъ, просилъ ее узнать мнѣніе Авдотьи Николаевны, согласна ли она будетъ выйти за меня замужъ. Получа ея отвѣтъ, соотвѣтственный моему желанію, она, не теряя времени, довела до свѣдѣнія самой графини, и она по довѣренности ихъ къ Марьѣ Степановнѣ приняла предложеніе съ большою радостью. Спустя нѣсколько времени, графиня своеручно увѣдомляетъ Марью Степановну, что участь Авдотьи Николаевны съ того времени уже рѣшена, и что она сама, вытребовавши позволеніе отъ батюшки Авдотьи Николаевны располагать по ея согласію, проситъ покорнѣйше доставить случай меня къ себѣ представить въ назначенный часъ, въ пятницу, т. е. 5-го сентября. Вотъ до сего времени я болѣе вамъ ничего не умѣю сказать, кромѣ, что я поѣду туда съ Саввою Михайловичемъ, и должно ожидать въ субботу, или въ воскресенье, публичную помолвку, ибо графиня предупреждаетъ чрезъ Марью Степановну, что она никакъ не соглашается на долгое время отлагать свадьбу — по многимъ причинамъ городскихъ, обыкновенныхъ, нелѣпыхъ слуховъ, и далѣе сроку всему не предполагается, какъ въ концѣ этого мѣсяца или въ началѣ будущаго октября непремѣнно, дабы не сдѣлать убытковъ, не соразмѣрныхъ состоянію.

«Сколь лестно поздравить васъ съ радостнымъ извѣстіемъ, дражайшая матушка, но не менѣе того весьма больно положеніемъ своимъ предупредить, что, не имѣвши въ виду денежныхъ оборотовъ, крайне затруднительно устроить свое благополучіе. Я, теперь находясь въ необходимости имѣть карету, лошадей, квартиру, мебель, посуду, а судя по остаткамъ моихъ финансовъ, они не только не достаточны на употребленіе заведенія, но и едва-ли буду имѣть возможность расплатиться съ извощиками, ибо исканья знакомства съ ея родственниками стоютъ уже мнѣ не малое число суммы денегъ. Но какое же предпріятіе могло бы быть безъ оныхъ: таковъ уже нынѣ вѣкъ. Я, держась общей системы: «подъ лежащій камень и вода не потечетъ» поднялъ — и сильно вода потекла рѣкой.

«Ожидая отъ Вышняго покровительства удостоить меня милостивымъ вашимъ вниманіемъ, я беру смѣлость просить, если будете имѣть средства, вспомоществованіемъ усовершенствовать, не оставить воспользоваться счастьемъ черезъ другихъ.

«Цѣлую ваши дражайшія ручки, съ благословеніемъ пребыть честь имѣю покорнѣйшій сынъ и слуга. Александръ Струйской.

1818 г. 4-го сентября.

№ 20. Петербургъ.

Въ этомъ письмѣ отражается весь Александръ Николаевичъ Струйской со своей довѣрчивой душой и сердечнымъ отношеніемъ къ своимъ семейнымъ, особенно къ матери. Ему удалось составить свое счастье: онъ женился на Авдотьѣ Николаевнѣ, воспитанницѣ графини Мусиной-Пушкиной. Но бракъ этотъ оказался не вполнѣ удачнымъ.

Семейное положеніе Александра Николаевича Струйскаго было таково: единственный сынъ его Эммануилъ умеръ въ малолѣтствѣ; изъ двухъ дочерей одна, Прасковья Александровна, вышла замужъ за границу, за француза, виконта-де-Мовкабріе, состоявшаго при французскомъ посольствѣ; другая же дочь Александра Александровна, не любимая матерью, была гонима въ семьѣ, а послѣ смерти отца объявлена душевно-больною и отправлена во Францію къ сестрѣ. Только черезъ 10 лѣтъ удалось ей вернуться на родину и не безъ труда возобновить свои права. Сдѣлавшись болѣе француженкой, чѣмъ русскою, она продала имѣніе и вернулась во Францію, въ Тулузу, въ домъ своей сестры, а по ея смерти приняла на свое попеченіе осиротѣлыхъ ея дѣтей.

Для поэта Полежаева его дядя Александръ Николаевичъ Струиской былъ благодѣтелемъ. Онъ очень любилъ крестника и избаловалъ его въ конецъ. Въ бытность Полежаева въ университетѣ дядя Александръ поддерживалъ кутилу-студента; въ его же квартирѣ въ Петербургѣ жилъ Полежаевъ, когда на время бросалъ ученіе. Цѣнныя свидѣтельства о дядѣ Александрѣ Николаевичѣ сохранилъ Полежаевъ въ своей поэмѣ «Сашка», которая именно начинается описаніемъ поѣздки буяна-Саши изъ Москвы въ Петербургъ къ своему дядѣ для поправленія финансовъ. Вотъ какъ поэтъ характеризуетъ дядю, пародируя Пушкинскаго «Евгенія Онѣгина» (строфы I и II).

Мой дядя — человѣкъ сердитый,

И тьму я «браней» претерплю;

Но если говорить открыто,

Его немного я люблю:

Онъ — чортъ, когда разгорячится

Дрожитъ, какъ пустится кричать,

Но жаръ въ минуту охладится,

И тихъ мой дядюшка опять.

За то какая же мнѣ скука

Весь день при немъ въ гостиной быть,

Какая тягостная мука

Лишь о походахъ говорить,

Супругѣ строить комплименты,

Платочки съ полу поднимать,

Хвалить ей чепчики и ленты,

Дѣтей въ колясочкѣ катать,

Точить имъ сказочки, да лясы,

Водить въ саду въ день раза три

И строить разныя гримасы,

Бормоча: «Чортъ васъ побери!»

Пріѣхавъ въ Питеръ, Саша, однако, струсилъ прямо идти къ дядѣ: прислонясь къ монументу Петра, онъ стоялъ съ «потупленнымъ челомъ». За это поэтъ укоряетъ его (строфа V второй части):

Эхъ, Саша, какъ тебѣ не стыдно:

Сробѣлъ, лихая голова…

Когда ты былъ такою бабой?

Когда такъ трусилъ и тужилъ?

Такъ и раскисъ, и носъ повѣсилъ:

Пошелъ, братъ, къ дядюшкѣ, пошелъ!

Пріемъ соотвѣтствовалъ ожиданіямъ (строфа VI и VII):

И что жъ, друзья? Вѣдь справедливо

Онъ дядю «чортомъ» называлъ:

Вѣдь какъ же онъ краснорѣчиво

Его сначала отщелкалъ,

Такую задалъ передрягу,

Такую пѣсенку отпѣлъ,

Такъ отпривѣтствовалъ бѣднягу,

Что тотъ лишь слушалъ, да потѣлъ.

Потомъ все тише, да смирнѣе,

Потомъ не сталъ ужъ и кричать,

Потомъ все ласковѣй, добрѣе,