Ростепель (Гольдебаев) — ДО

I

Ранней весной въ Колошиновкѣ зажились противъ воли двое постороннихъ людей, захваченные бездорожицей: батюшка, отецъ Модестъ, второй священникъ изъ села Хохловки, и Александръ Яковлевичъ, званіе котораго осталось неизвѣстнымъ, такъ какъ онъ былъ издалека и паспортъ его, вмѣстѣ съ вещами, гдѣ-то затерялся.

Но, прежде всего, — два слова о Колошиновкѣ.

Есть въ ней церковь и, слѣдовательно, это село; но на картахъ оно еще не значится, такъ какъ село новое и маленькое. Длинная улица вдоль рѣчушки Мочи, къ іюлю пересыхающей, весной же, какъ всѣ степныя рѣки, многоводной и грозной; другая улица, короткая и въ одинъ порядокъ, — за балкой, зеленой лѣтомъ и едва проходимой при таяніи снѣга, — вотъ и вся Колошиновка, въ которой нѣтъ и ста дворовъ. За то двѣ трети домовъ деревянные, красиво-голубые или синіе, окрашенные масляной краской, съ желѣзными крышами; саманныхъ мазанокъ немного. Переселенцы изъ разныхъ мѣстъ Малороссіи, выстроившіе назадъ тому лѣтъ пятнадцать села и деревушки вдоль Мочи, явились сюда въ степь съ достаткомъ. Среди колошинцевъ есть богачи. Всѣ не прочь форснуть затѣйливой рѣзьбой по карнизу. До послѣдняго голода имѣли много скота; живутъ чисто, — дома и изнутри крашены по стѣнамъ и полу масляной краской, потолки оклеены глянцевой бумагой, нѣтъ ни клоповъ, ни таракановъ; на окнахъ — или занавѣски, или расшитыя полотенца, а гдѣ есть невѣсты, — видны и банки съ цвѣтами… Словомъ, — вполнѣ «жители».

Лишь та бѣда, общая у Колошиновки со всѣми нашими степными селами и деревнями, что на двѣ-три недѣли, на мѣсяцъ въ году тонетъ она въ непролазной грязи и отъ добрыхъ людей, отъ сосѣднихъ населенныхъ мѣстъ начисто отрѣзана, — гдѣ безпроѣздной дорогой, гдѣ бурной рѣчушкой, гдѣ и тѣмъ, и другимъ сразу.

Церковь колошиновцы выстроили, постояннаго же причта не имѣютъ: дорого, приходу не подъ силу; народъ скупой хохлы, прижимистый, хотя ко храму и очень приверженный. Отецъ Ѳедоръ изъ Смолинки, — большого и стараго русскаго села, верстахъ въ десяти, — наѣзжаетъ, когда время есть, въ Колошиновку, — перекрестить родившихся, отпѣть похороненныхъ, повѣнчать, «помасловать», понапутствовать. И, обдѣлавши всѣ требы дня въ два, домой спѣшитъ. Съ прибытіемъ отца духовнаго въ Колошиновку идутъ и ѣдутъ днемъ и ночью, въ морозъ и слякоть, утопая въ грязи и сугробахъ, — ползутъ православные со всей мочинской линіи: изъ Ивановки, Пушкарки, изъ далекой Борщовки, изъ ближней Горяиновки.

Но въ послѣднія недѣли Великаго поста у отца Ѳедора страда и въ своей Смолинкѣ. Пишетъ онъ тогда въ консисторію или отцу благочинному, чтобы въ Колошиновку отдѣльнаго попа командировали. И присылаютъ на это горячее время частыхъ службъ церковныхъ то іеромонаха изъ ближайшаго монастыря, верстахъ въ шестидесяти, то какого-нибудь второго священника изъ такого села, гдѣ въ церкви два штата.

Такимъ-то командированнымъ попомъ и былъ отецъ Модестъ, второй по чину священникъ села Хохловки, что на Большомъ Иргизѣ, верстахъ въ двадцати по лѣтнему тракту. Служилъ отецъ Модестъ истово и благочестивымъ хохламъ лучше іеромонаховъ нравился.

II

Въ страстной четвергъ, около обѣда, къ большому и свѣтлому дому Василья Марьина подползли съ превеликимъ трудомъ розвальни въ двѣ чахлыя лошади, и самъ Василій, молодой мужикъ, стоя на нахлесткахъ, дорогу показывалъ. Шести-оконный крашенный домъ Василья, одинъ изъ лучшихъ въ порядкѣ, за балочкой, смотрѣлъ большими окнами на гумна, за которыми разстилалась до горизонта безбрежная степь. Но день выдался изъ дней непогожій, — холодный, дождливый, пасмурный, и безбрежность потемнѣвшихъ сугробовъ нагоняла тоску.

— Баста! — сказалъ Василій, спрыгнувши въ глубокую грязь. — Останные и мы — черезъ Кутлукъ. Больше, похоже, никому не проѣхать… Дай Богъ тебѣ благополучно вернуться, Филатъ, — обратился онъ къ худенькому пожилому мужику, доставившему барина изъ Славинки.

— И то, парень, — согласился Филатъ, опасливо покосившись назадъ, въ сторону балки. — И лошаденки то притомились — ни къ шуту! Ну, да я — не кормя. Авось, Богъ дастъ.

Василій подошелъ къ барину помочь ему выбраться изъ вороха ржаной соломы и почти на рукахъ переправилъ его по шатающимся комьямъ снѣга до крыльца, а за нимъ и сумку его, подушки, армякъ перенесъ на крыльцо. Баринъ растерянно оглянулся на чахлыхъ лошадей, уронившихъ головы, на Филата, молившаго лошаденокъ не спать, поворачиваться, плестись домой, за добра ума. И перевелъ вопрошающій взглядъ на сумрачную даль съ ея потемнѣвшими сугробами.

Средняго роста, полный, въ дорогомъ хорьковомъ пальто, баринъ, — это и былъ Александръ Яковлевичъ, — какъ-то задеревенѣлъ весь. Не столько отъ холодной сырости и десятиверсткой пытки въ розвальняхъ, сколько отъ неожиданности, что — баста, уперлась дорога въ какую-то Колошиновку и дальше ѣхать нельзя.

Въ другое время и въ другомъ мѣстѣ онъ показался бы на рѣдкость красивымъ, — курчавый брюнетъ съ пушистой бородой и черными глазами. Но эта его растрепанная одеревенѣлость дѣлала красоту и силу жалкими, убитыми и Василій, которому привычное море грязи было по колѣно, смотрѣлъ уже на барина свысока. За часъ знакомства, изъ отрывочныхъ сообщеній, частью отъ Филата, Василій узналъ, что баринъ торопится по какому-то спѣшному дѣлу, ползетъ пятыя сутки отъ Самары, — сотня верстъ, на которую въ добрую пору и сутокъ дѣвать некуда; что на земской станціи въ Славинкѣ, отказывая въ лошадяхъ, предостерегали отъ поѣздки, совѣтовали вернуться, пока еще можно, съ грѣхомъ пополамъ, на ближайшую желѣзнодорожную станцію… Но выискался среди обывателей Филатъ, которому дороже всего было рубль-другой заработать, да пудъ муки голоднымъ ребятамъ, да отрубей конямъ, и баринъ обрадовался, поплылъ.

Ну, и поплылъ…

— Все-таки наказывали мнѣ, — говорилъ Василью Филатъ, — «ты его, баили, доставь въ Колошиновку, не покинь въ Ивановкѣ, а то и хлѣба крохи не достанетъ, не говоря… А тамъ, баили, завези къ Могутихѣ, — старуха она въ силѣ: птицу сохранила, курей… Есть и коровы. Тамъ, баютъ, пущай и сождетъ пути, коль ему больно ужъ неколи». Вотъ я и приволокъ.

Но у Могутихи жила сестра милосердія, кормившая отъ Краснаго Креста голодающихъ, помѣщенья не нашлось, какъ ни мало нуждался въ помѣщеньи проѣзжій, которому хотѣлось бы ѣхать и ѣхать. Василій Марьинъ, поговорившій съ Филатомъ у воротъ, зашелъ къ богатой старухѣ и вмѣшался въ переговоры: у него есть комната, домъ чистый, сельское общество поповъ къ нему на хлѣба ставитъ.

— Такъ неужели же нельзя дальше ѣхать? — повторялъ свое чудной баринъ.

— Да путь-то какая! — нешто сами не видите?

— И лошадей не найдешь?

— Какія тутъ лошади! Усю Колошиновку изойди, — за сто рублей коня не сыщешь. А ежели и найдется который, такъ дальше версты не провезетъ.

— Такъ неужели оставаться мнѣ?

Василій даже не отвѣтилъ на этотъ разъ, — отвернулся къ окну, какъ бы подумавъ: «Баринъ съ лица въ разумѣ, а дуракъ, похоже, простого дѣла не пойметъ».

Александръ Яковлевичъ внимательно вглядѣлся въ лицо, въ глаза мужика, быстрые и сведенные къ носу, въ характерный ротъ Василья Марьина, съ припухлой нижней губой, энергически оттопыренной влѣво; обернулся на старую толстую хохлушку, молчавшую холодно и негостепріимно… Подумалъ, помялъ бороду и смирился.

— Ну, — вздохнулъ онъ, — что дѣлать… Везите къ вамъ ужъ, видно…

— Какъ угодно. Дѣло ваше.

— А вы, кажется, говорили, что у васъ священникъ?

— Да, батюшка, отецъ Модестъ.

— Гм-гм… Не стѣсню я его? Курю я…

— Ничего! Онъ тоже табашникъ. Еще веселѣе двоимъ-то.

Вышли, всталъ Василій на запятки и привезъ къ себѣ новаго жильца.

III

Александръ Яковлевичъ проводилъ взглядомъ Филата, который, жалѣя тощихъ, понурыхъ одровъ, шагалъ по грязи; — доѣдетъ или не доѣдетъ онъ до Славинки, но онъ уѣзжалъ, а съ нимъ исчезала послѣдняя надежда…

— Айдате, — тихо сказалъ Василій, которому баринъ не давалъ пройти.

Александръ Яковлевичъ повернулъ къ нему лицо, на которомъ засвѣтилась улыбка, бодро кивнулъ головой.

— Поживемъ, значитъ, Василій… Какъ васъ по-батюшкѣ?

— Лексѣичъ, — бросилъ мимоходомъ Василій, пробираясь мимо барина по узкой галерейкѣ крыльца. И, вопреки ожиданію барина, не спросилъ какъ его звать.

Послѣ, во время безконечныхъ бесѣдъ съ отцомъ Модестомъ, Александръ Яковлевичъ отмѣтилъ эту изумительную нелюбознательность мѣстнаго населенія. Нигдѣ на станціяхъ, на взъѣзжихъ, въ дворянскихъ, гдѣ приходилось ждать лошадей, пить чай съ баранками, ночевать проѣзжему, никто и не подумалъ освѣдомиться, откуда онъ и куда, по какой надобности. Случалось на первыхъ остановкахъ сталкиваться съ урядникомъ, ждущимъ лошадей, пить чай съ однимъ становымъ, ощупывая въ карманѣ паспортную книжку и заранѣе сочиняя приличную ложь, если спросятъ, куда, затѣмъ. Но никто не спросилъ, и это такъ поощрило горожанина-западника, что онъ заперъ ненужный здѣсь «видъ» въ чемоданъ и самый чемоданъ сдалъ на храненіе почтенному старцу-ямщику, чтобы спѣшить налегкѣ.

— Отличная, знаете ли, комната! — весело похвалилъ Александръ Яковлевичъ боковую коморку въ одно окно, куда провелъ его черезъ обширную кухню и свѣтлую «горницу» Василій.

Комната, правда, была очень сносная для путника, которому за эти четыре дня приходилось ночевывать и въ саманныхъ избахъ, полныхъ прѣли, клоповъ и таракановъ; — маленькая, но чистая, безъ единаго пятнышка на крашеныхъ стѣнахъ. Только батюшкѣ признался потомъ Александръ Яковлевичъ, какъ покоробило его при мысли, что тутъ нечего и думать объ удобствахъ…

Пока готовили самоваръ, новый жилецъ счелъ нужнымъ познакомиться съ хозяевами, ихъ дѣтьми, даже съ работникомъ Иваномъ, приглуповатымъ и добродушно-грубымъ хохломъ. Отца Модеста не было, — служилъ въ церкви, и мысль о томъ, каковъ-то этотъ попъ, съ которымъ судьба велитъ жить неопредѣленно долгое время, очень безпокоила.

Собирала на столъ мать Василья, Григорьевна, — Александръ Яковлевичъ не преминулъ дознаться, что ее зовутъ Анна Григорьевна, — полная и крѣпкая пожилая женщина, напоминавшая зажиточную мѣщанку. Это она, конечно, поддерживала вполнѣ городскую чистоту въ «горницѣ», что нетрудно было заключить изъ того, какъ она услуживала, — солидно и въ то же время почтительно. Стоя на шагъ отъ стола съ чистой ветошкой, она бдительно слѣдила за стаканомъ барина, наливала ему чаю, сполоснувши и отерши посуду, клала сахаръ ложечкой, подвигала сливки и просила кушать. Съ разговоромъ не лѣзла, но на живые вопросы барина, желавшаго казаться и любезнымъ, и крестьянской нуждѣ не чуждымъ, давала отвѣты толковые; даже, пожалуй, болѣе толковые, чѣмъ были самые вопросы горожанина, впервые поставленнаго въ необходимость интересоваться «жатвой», «сѣяньемъ», «вѣяньемъ» и «подушными недоимками».

«Въ молодости она была, навѣрное, красавицей», — подумалъ Александръ Яковлевичъ, глядя на большіе темносѣрые глаза Григорьевны и правильное лицо, еще свѣжее и чернобровое. И, восхищенный ея респектабельной солидностью, спросилъ:

— Вы, Анна Григорьевна, изъ дворовыхъ будете?

— Мы? — сдержанно изумилась старуха. — Это, что при господахъ были, мабуть? Нѣ, мы споконъ вѣковъ вольные. У насъ тутъ, округъ, никого нѣтъ барскихъ, — одна Земчушка, за Мочей. Только она и есть, что крѣпостные были. Мы однодворцы, орловскіе. Такъ вотъ, — попутались съ хохлами, да и живемъ заодно. Привыкли. А ребятишки у насъ такъ и балакаютъ больше по-хохлацки… Сливочекъ-то берите, баринъ, — хорошія сливки у насъ.

Сливки, дѣйствительно, были хорошія, — густыя, вкусныя, какихъ и въ Варшавѣ не встрѣчалъ Александръ Яковлевичъ. За то ужасенъ для него былъ темно-сѣрый и кисловато-горькій пшеничный хлѣбъ, который здѣсь называли почему-то пирогомъ, и отъ котораго на душѣ становилось еще тяжелѣе. Дорогой Александръ Яковлевичъ, въ непреоборимомъ отвращеніи къ «пирогу», ѣлъ баранки, называемыя здѣсь кренделями. Но, по словамъ Григорьевны, въ Колошиновкѣ нѣтъ ни лавокъ, ни кренделей-баранокъ, и хоть плачь, а ѣшь «пирогъ».

Героически заставляя себя жевать и глотать эту тяжелую снѣдь, Александръ Яковлевичъ соображалъ:

«Ужь разъ судьба-злодѣйка велитъ жить среди этихъ людей, то надо жить съ ними въ дружбѣ, чтобы не больно кусались, и надо ѣсть ихъ пирогъ, чтобы не умереть съ голоду. Но какъ уяснить себѣ, однако, ихъ культурный уровень?.. Тактичное такое, вполнѣ европейское отсутствіе любопытства и — не угодно-ли? — ростепель!.. Невылазная грязь по уста на цѣлую, быть можетъ, недѣлю! Предупредительность, какой не найдешь у польскаго хлопа, не говоря уже о прусскомъ бауэрѣ, и — „пирогъ“, мѣсто которому въ музеѣ пытокъ!..»

IV

— А вотъ и батюшка, — сказала вдругъ Григорьевна, заставивши вздрогнуть задумавшагося барина.

Сквозь окно за его спиной пробѣжала по яркой мѣди самовара тѣнь, хлопнула дверь изъ сѣней въ кухню, гдѣ размѣщалась семья домохозяевъ, и лепетъ, хныканье ребятишекъ покрылись звуками глухого мужского голоса, что-то торопливо говорившаго; — стараясь напряженно вслушаться въ слова попа, — особы, отъ которой теперь зависѣло многое, — Александръ Яковлевичъ разобралъ, что рѣчь шла о сапогѣ: кто-то изъ ребятишекъ тащилъ съ ноги перепачканную по колѣно обувь, а глухой голосъ поощрялъ и ему вторила жена Василія, Карповна, — въ шуточномъ, конечно, тонѣ.

Александръ Яковлевичъ, испытывая легкое серцебіеніе, торопился опредѣлить, каковъ-то этотъ человѣкъ, говорившій въ кухнѣ отрывочными фразами… Правда, онъ табашникъ. Но что значитъ табашникъ? Развѣ нельзя любить табакъ и ненавидѣть тѣхъ, кто распялъ Христа? А особенно — въ эти дни!.. При слѣпомъ послушаніи русскихъ крестьянъ и хохловъ духовенству, стоитъ намекнуть имъ за обѣдней и — хорошая работка можетъ выйти… Не въ размѣрахъ добраго погромчика, а — по малости: оскорбятъ словами, накладутъ въ загривокъ… Да если и похуже что-нибудь, — кому жаловаться?.. Колошиновка!.. Разъ, разъ и — концы въ воду… О, какая тутъ нужна осторожность, осмотрительность!.. Эти попы — такая сила. Отецъ Иліодоръ, отецъ Восторговъ… И вотъ, очень можетъ быть, — отецъ Модестъ.

— А что же отецъ Модестъ не идетъ чай кушать? осторожно спросилъ Александръ Яковлевичъ у Григорьевны, приготовившей батюшкѣ стаканъ и наколовшей мелкими кусочками сахару.

— И впрямь, — чего это онъ?.. Мабуть…

Она не договорила, оглянулась на филенчатую дверь въ кухню и съ подозрительной торопливостью пошла туда, скрылась.

Прошло еще добрыхъ пятнадцать минутъ. Тамъ, за плотно притворенной дверью, шуркали сдержанные голоса, усиливая въ Александрѣ Яковлевичѣ тревогу… Положеніе складывалось не изъ пріятныхъ; сердце работало, какъ набатный колоколъ… И разъ что-нибудь тамъ готовилось, то надо было заблаговременно принять мѣры. Александръ Яковлевичъ сорвался и кинулся въ кухню.

Онъ увидѣлъ высокаго и сухощаваго мужчину съ длинными и рѣдкими волосами, стоявшаго лицомъ къ окну, а рядомъ съ нимъ, — въ полъ-оборота, — Григорьевну, что-то ему говорившую. Когда, при скрипѣ двери, попъ оглянулся, можно было различить въ надвигавшихся сумеркахъ смуглое худощавое лицо въ длинной рѣдкой бородѣ, длинный и широкій носъ и голубые глаза, взглядъ которыхъ напрасно старался уловить Александръ Яковлевичъ: они подозрительно-кротко избѣгали встрѣчи.

— Жду чай кушать, батюшка, — не безъ волненія началъ Александръ Яковлевичъ, стоя въ двери. — Раздѣлите компанію, будьте добры. Вотъ, — хе, хе, — вышелъ такой случай, какого и ждать никакъ не могъ: ѣхалъ себѣ по своимъ дѣламъ, а пришлось остаться здѣсь… Совершенно чужая среда, какъ говорится, чужіе люди и… все такое. Еще слава Богу, что счастливый случай, — не правда-жъ? — посылаетъ мнѣ такого почтеннаго, уважаемаго компаньона… Но я такъ, право, боюсь васъ стѣснить чѣмъ-нибудь, уважаемый батюшка, отецъ Модестъ…

— Ну-ну… Что за стѣсненіе! Устроимся какъ-нибудь, — бормоталъ глуховатый голосъ попа, бочкомъ пробиравшагося мимо полной фигуры, загородившей дверь.

Онъ сѣлъ на лавку у стола, несмѣло придвинулъ стаканъ узко-худощавой и жилистой, смуглой рукой. — «Не кусается» — подумалъ Александръ Яковлевичъ, чувствуя, что у него отлегло, и сѣлъ въ ожиданіи разспросовъ.

Но отецъ Модестъ смущенно молчалъ, не поднималъ глазъ и отводилъ ихъ, если сталкивался съ черными глазами Александра Яковлевича; приличную случаю бесѣду довелось начать послѣднему.

— Ну, какъ вы здѣсь живете, батюшка? — справился онъ. — Скучно, я думаю.

— Да скучать-то, похоже, некогда: службъ много. Все думаешь: «отдѣлаться бы да и домой», тахта. Я не здѣшній, въ командировкѣ, — глухо протараторилъ отецъ Модестъ.

Больше по необходимости, чѣмъ по общительности распространился онъ, откуда, какъ и что, и закончилъ:

— Что ваше же дѣло, не хуже: сиди теперь, тахта, въ Колошиновкѣ, пока путь не установится.

Александръ Яковлевичъ посмотрѣлъ на неувѣренную усмѣшку деревенскаго попа, столь поразительно кроткаго, на лампочку съ отломанной горѣлкой въ рукахъ Григорьевны, прилаживавшей ее на потолочную лиру, и перевелъ глаза къ окну, черному, какъ чернила, отъ прилипшей къ нему наглухо безпросвѣтной колошиновской ночи.

— Да-а, — протянулъ онъ, — вотъ и ночь… Сколько такихъ ночей дождешься и проведешь здѣсь… А тамъ, дома, — ждутъ… Третій день праздника… Полагалъ, что къ седьмому вернусь… Дѣло не важное для меня праздники, но всеже-жъ какъ-то, — по традиціи… А тутъ, — не угодно-ли? — ростепель… Мягкое этакое великорусское словцо, а… вродѣ катастрофы, если не хуже. И ты — жди, и тамъ — жди… Дѣтишки выбѣгаютъ при каждомъ звонкѣ въ переднюю… Э-эхъ!

— Вы… семейный? — спросилъ отецъ Модестъ тихо, — какъ будто боялся причинить боль такимъ вопросомъ.

— Семейный… Жена, о которой грѣхъ сказать дурное, четверо ребятокъ. Малютки еще, — старшей всего одиннадцать… И трое мальчугановъ, изъ которыхъ послѣднему всего годъ… Забавный ребенокъ! — съ грустной улыбкой мечталъ вслухъ Александръ Яковлевичъ, глядя въ полъ. — И вотъ — безъ папы…

Отецъ Модестъ порывисто смялъ окурокъ, тыкая въ разбитое блюдце.

— Чего подѣлаешь! — сказалъ онъ. — И мои, тахта, ждутъ… Да такъ и праздники пройдутъ, — не дождутся… Теперь, навѣрное, дочери пріѣхали, ежели успѣли до распутицы; — въ епархіальномъ учатся, въ Самарѣ… И — тоже…

Оба взглянули другъ на друга и стали близкими.

Александръ Яковлевичъ прислушался среди дружнаго молчанія къ нѣмой тишинѣ, вмѣстѣ съ черной ночью прильнувшей извнѣ къ окнамъ и стѣнамъ; полнокровный румянецъ на лбу и щекахъ поблѣднѣлъ, глаза испуганно расширились.

— Ни звука! — прошепталъ онъ. — Какъ это… Жутко, ей-богу… Безъ привычки… Въ Лодзи, у насъ, — гулъ, свѣтъ… Трамваи, автомобили, — непрерывно гудитъ мостовая, громадные дома не перестаютъ дрожать, звякаютъ стаканы въ буфетѣ… Трудно передать. Живали вы въ большихъ городахъ, батюшка?

— Въ Москвѣ… Наѣздомъ… Изъ Рязани часто приходилось… Самъ я рязанскій, учителемъ тамъ былъ. Сюда, въ степь, перебрался уже причетникомъ.

— А, скажите, — въ Рязанской губерніи, у васъ, — такъ же цивилизованный человѣкъ безпомощенъ передъ ростепелью, какъ и здѣсь, въ степи?

— Да, похоже, что — такъ же, — съ улыбкой, чуточку насмѣшливой, отвѣтилъ попъ. — Но чтобы совсѣмъ такъ, — этого нѣтъ: съ грѣхомъ, съ трудомъ, а можно все же добраться изъ глуши до станціи, — хоть телеграмму послать, при нуждѣ, врача, лекарство найти… А здѣсь…

Отецъ Модестъ скользнулъ взглядомъ по напряженному лицу собесѣдника и торопливо закончилъ:

— Черноземъ здѣсь, — почва не та. Оттого и грязь непроѣздная. Ну, и воды вешнія: степь!.. А вы сами — изъ Лодзи будете?

— Самъ я виленскій, батюшка, въ Лодзи живу, — служу. Александръ Яковлевичъ скомкалъ отвѣтъ. Оба замолкли. Григорьевна, — она ждала прибрать, постелить батюшкѣ на полу, гдѣ онъ предпочиталъ спать, находя деревянную кровать для себя коротковатой, — подремала, сидя на кровати, и ушла въ полутемную боковушку, гдѣ и похрапывала, — сдержанно, не измѣняя своей благовоспитанности. Не такъ, какъ храпѣли въ кухнѣ, откуда доносился и сквозь дверь трескучій храпъ Ивана.

— Что же понудило васъ… если не секретъ, — началъ было и смутился на половинѣ вопроса отецъ Модестъ.

— Ѣхать сюда? — поднялъ голову Александръ Яковлевичъ. — Секретъ, — это вѣрно, хе-хе… Но — не отъ васъ, батюшка. Я вижу, что вы, откровенно говоря, совсѣмъ не таковы, какъ я ждалъ… И мнѣ, признаться, стыдно немного, что я… Дѣло заключается въ слѣдующемъ. Начать съ того, — кто я по профессіи. Гм… Нужда въ заработкѣ, семья, ученье дѣтей, дороговизна жизни у насъ тамъ, въ большихъ городахъ… То. да это, однимъ словомъ, — надо было позаботиться о заработкѣ. И продалъ я свой трудъ капиталу, какъ говорится. Учился я на педагога, — люблю дѣтей… Ну, — для нашего брата, — не такъ живи, какъ хочется, а скачи, враже, якъ панъ каже. Хотя-жъ, по склонностямъ да по вкусамъ, — совсѣмъ я не коммерсантъ, — поэтъ скорѣе, мечтатель. Я люблю, мой милый батюшка, сбросивши, вмѣстѣ со смокингомъ, всю суету суетъ коммерціи, всѣ ея печали и радости, будь имъ пусто, запереться вечеркомъ дома, пошумѣть съ ребятишками моими, поговорить о божьемъ мірѣ, о звѣздочкахъ, о прошломъ и о будущемъ людей, — порадовать ихъ, русскихъ жиденятъ, картинами свѣтлаго-пресвѣтлаго будущаго. А потомъ, разъ они улеглись, — люблю уйти въ мой милый кабинетъ, гдѣ у меня такъ уютно, такъ много книгъ, засѣсть тамъ до полночи за журналъ, а то и за статью, стишками погрѣшить, хе-хе… Ничего — иногда выходитъ недурно: напечатаютъ иногда, въ нашей виленской газетѣ… Такъ бы я всегда и жилъ: дѣтишки да книжки… А жизнь возьмется объ руку съ дороговизной своей и говоритъ мнѣ: — «Хочешь кушать, Александръ Яковлевичъ? хочешь, чтобы у твоихъ дѣтишекъ былъ и рояль, и велосипедъ, и бонна? хочешь, чтобы Рахиль Давыдовна не плакала ночью въ подушку отъ дыръ на башмачкахъ и курточкахъ? Ну, если хочешь, такъ — вонъ изъ твоего уютнаго кабинета! — ступай въ контору, садись въ поѣздъ, ѣзжай и въ Москву, и въ Берлинъ, и въ Ирбитъ, и — при экстренной надобности — въ степь, въ Колошиновку». Однимъ словомъ, милый мой батюшка, я — разъѣздной довѣренный, комми-вояжеръ извѣстной фабрики и фирмы Карлъ Преккерау и сыновья въ Лодзи. Продаю мануфактуру, ликвидирую счета, накрываю тѣхъ шубравцевъ-плутовъ, которые сбираются вывернуть шубу. Заработокъ — ничего, рублей до полтысячи въ мѣсяцъ. Но что значитъ полтысячи въ мѣсяцъ, если я за одну квартиру на Цигельнянской плачу полтораста?

— Пол-тора-ста?! — изумился отецъ Модестъ. — Цѣны у васъ, однако!..

— Да, батюшка. И вотъ, такимъ побитомъ, отправляясь съ первыми числами марта въ коротенькій объѣздъ Поволжья, получилъ я распоряженіе проѣхать сюда, въ степи, чтобы накрыть, какъ говорится, одного нашего крупнаго должника… О, если бы мы въ Лодзи имѣли только понятіе, что значитъ эта россійская степная ростепель, — х-ха!.. Да мы пришли бы въ столбнякъ, какъ Лотова жена и, пожалуй, махнули бы рукой и на тѣ двадцать три тысячи, что долженъ намъ господинъ Раззореновъ…

— Ахъ, это вы — къ нему? — оживился отецъ Модестъ. — Вотъ оно что, тахта!.. Да, большія дѣла по нашимъ мѣстамъ дѣлалъ Иванъ Миронычъ… Тысячъ триста задолжалъ, похоже… Да и какъ не задолжать? — рысаки эти, автомобиль, карты… Ужъ очень шиковалъ, тахта…

— Ну, — вотъ, вотъ!.. А слухомъ земля полнится: фирма подъ рукой была освѣдомлена о положеніи дѣлъ и поспѣшила черезъ меня принять свои мѣры. Мнѣ хорошо извѣстно, что Разореновъ только числится въ бѣгахъ, за границей, на самомъ же дѣлѣ скрывается, пока что, на одномъ изъ своихъ хуторовъ, около деревни Пушкарки: вотъ туда-то, на хуторъ къ милу другу я и гналъ. Комбинацію одну хотѣлъ продѣлать съ нимъ, пока другіе кредиторы спятъ… Хе-хе! — что дѣлать? — дѣло коммерческое… И оно пойдетъ, — лишь бы мнѣ добраться, накрыть его раньше другихъ!.. Ну, да нѣтъ худа безъ добра: эта ростепель заперла ворота для всѣхъ, а я — на порогѣ. Ужъ я таковъ: разъ мнѣ поручили дѣло, — лобъ разобью, а довѣріе, какъ говорится, оправдаю.

— Уди-ви-тельно! качалъ головой отецъ Модестъ. — Въ Лодзи, за тысячи верстъ… И — все извѣстно!.. Что значитъ… прогрессъ, тахта!.. А мы, — рядомъ что случится, — развѣ черезъ мѣсяцъ, изъ «Русскаго Слова», узнаешь… На вотъ: на хуторъ прямехонько… А такъ, спроста, — въ большую бы Глушицу! Тамъ, дескать, главный магазинъ, — туда, тахта, и править. Умно, умно!

Отецъ Модестъ оживился, всталъ, началъ ходить, разговаривая. Теперь, когда новый человѣкъ ознакомилъ его съ дѣловой стороной своего прибытія въ Колошиновку, не было уже основаній стѣсняться; отношенія упрощались.

Дружно вырѣшили вопросъ объ отрубахъ, какъ о разорительной затѣѣ:

— Первое дѣло — говорилъ сельскій попъ — скотину негдѣ стало пасти, — на отрубѣ мѣста нѣтъ, а общинники, какъ застигнутъ корову или быка, — вилы въ бокъ. И пасутъ отрубщики округъ кола. Оводъ шершень одолѣваетъ, а ходу скотинѣ — только что на веревочкѣ. Кружится, кружится и — удавилась.

Въ полномъ согласіи погоревали о голодѣ. И только, когда перешли къ общимъ причинамъ, обнаружилось разногласіе: Александръ Яковлевичъ высказывался съ крайнимъ радикализмомъ; отецъ же, приводя изъ личнаго опыта рядъ фактовъ, сообщенія о которыхъ въ газетахъ обходятся послѣднимъ отъ ста до пяти сотъ рублей, съ замѣной арестомъ отъ недѣли до трехъ мѣсяцевъ, причину и корень зла усматривалъ въ томъ, что «тамъ» не знаютъ.

— Ежели бы тамъ знали, что у насъ тутъ творится, совсѣмъ не та бы и жизнь пошла! — говорилъ онъ.

Было замѣтно Александру Яковлевичу, что батюшка даже, нѣсколько рисуется передъ городскимъ жителемъ, живущимъ «тамъ», гдѣ не знаютъ.

Оживленный разговоръ былъ прерванъ приходомъ Василія.

— Э, да ты еще не спишь, Вася! — изумился отецъ Модестъ.

— Съ этихъ-то поръ!.. Сидѣлъ у шабра, у Тита. А сколько часовъ, батюшка?

— Что та-к-кое?! — воскликнулъ Александръ Яковлевичъ, глядя на свои толстые золотые часы. — Неужели только восемь?!

— У меня семь сорокъ двѣ, — сказалъ отецъ Модестъ.

— Боже мой! — прошепталъ лодзинецъ, кидаясь къ окну. — Мнѣ казалось, что теперь уже за полночь…

Онъ плотно приникъ къ стеклу, сдѣлавши шоры изъ ладоней, чтобы не мѣшало отраженіе лампочки. Отецъ Модестъ слѣдилъ за его движеніями съ благодушно-насмѣшливой улыбкой.

Василій посидѣлъ, поговорилъ, ушелъ, а Александръ Яковлевичъ все еще вглядывался безотрывно въ черный мракъ ночи.

Когда онъ обернулся, его блѣдное и убитое лицо опечалило отца Модеста.

Александръ Яковлевичъ сѣлъ на скамью, вцѣпился руками въ ея ребро и застылъ, уронивши голову.

Чѣмъ-нибудь, какъ-нибудь надо было его утѣшить; отецъ Модестъ сказалъ:

— Знаете что… Александръ Яковлевичъ, вѣдь?

— А? — поднялъ тотъ голову. — Я?.. Да, да, батюшка… Это мое настоящее имя. У меня родители жизнь прожили въ Нарвѣ, обрусѣли… Дали намъ имена христіанскія… Это можно у насъ… Сестры мои: Ольга, Клара; братья: Владиміръ, Севастьянъ, Иванъ; дѣти мои…

Онъ помедлилъ, вздохнулъ и закончилъ:

— Галина, Павелъ, Александръ… и Гриша…

— Такъ вотъ, Александръ Яковлевичъ, пришла мнѣ въ голову мысль. Отчего бы не попытаться вамъ съ Васей переговорить? Лошадь у него справная, — рыжій жеребецъ: осилитъ хоть какую грязь…

— Правда? — оживился Александръ Яковлевичъ. — Батюшка! Вотъ спасибо!..

Онъ кинулся въ кухню и громко-торопливо зашепталъ съ порога:

— Василій Алексѣичъ! — на минутку… Ради Бога!

Василій вошелъ босой, распоясанный.

— Вотъ батюшка надумалъ посовѣтовать мнѣ… У васъ лошадь сильная, рыжій жеребецъ… Свезите, родной, Василій Алексѣичъ, меня въ Смолинку!.. А тамъ бы я земскихъ… Ради бога!.. Я не пожалѣю…

— Кх-кх! — раскашлялся отецъ Модестъ. Онъ уже круто повернулся при торопливой просьбѣ свезти въ Смолинку, а когда услышалъ обѣщаніе не пожалѣть, то замахалъ руками. — Да нѣтъ же! — какая Смолинка?.. Совсѣмъ я не то!.. Какія тамъ земскія при такой пути?.. Я говорилъ о хуторѣ, а не о смолинскихъ земскихъ, — чего вы это?.. Въ Пушкарку и на хуторъ, — вотъ я о чемъ. Ты какъ, Вася? — можно будетъ свозить вотъ ихъ до хутора Раззоренова и обратно?

Глаза Василія обострились, толстыя губы задрожали, но онъ не выдалъ себя.

— Что, это! — циркнулъ онъ. — Ай мнѣ лошадь-то не нужна?.. Чай, бороновка на носу. Осыпь меня золотомъ…

— Ну, а ты полно, полно, тахта, — нѣсколько оторопѣло уговаривалъ его отецъ Модестъ. — Далеко ли тутъ? — десять верстъ взадъ-впередъ. А имъ бы вотъ съѣздить по дѣлу, — все поспокойнѣй было бы… Ну-ка, Вася…

Онъ оглянулся на Александра Яковлевича, ища поддержки, и увидѣлъ снова опечаленное лицо. — «Ну, какъ знаете!» — обидчиво подумалъ батюшка, отходя прочь.

Александръ Яковлевичъ уловилъ тучку на лбу отца Модеста и поспѣшилъ вступить въ переговоры.

— Почему бы на самомъ дѣлѣ не попытаться, Василій Алексѣичъ? Подумайте.

— Попытаться, — что не попытаться, — смягчился Василій, садясь. — Только чего я буду дѣлать, ежели, помилуй Богъ, коня сгублю?

— Вотъ батюшка говоритъ…

— Да что «батюшка говоритъ»!.. Батюшкѣ легко говорить-то…

Онъ помолчалъ, подумалъ.

— Три пятитки положите? — тихо спросилъ онъ.

Батюшка снова раскашлялся, закуривая у стола.

— До хутора и обратно? — спросилъ Александръ Яковлевичъ.

— До Пушкарки. Лиха бѣда до Пушкарки добраться, а тамъ я и за цѣлковый взадъ-впередъ скатаю.

— Не дорого будетъ? — осторожно справился Александръ Яковлевичъ, косясь въ сторону батюшки.

— Не знай… Поищите, — може, кто и дешевле спроситъ. Я не неволю.

— Ну, идетъ.

Василій вскинулъ глаза на барина, такъ быстро согласившагося, и, помолчавши, прибавилъ:

— Только такъ, значитъ, — я буду гнать, какъ можно… Ужъ назвался, стало-быть, груздемъ, лѣзь въ кузовъ!.. И плата, значитъ: доѣдемъ, не доѣдемъ, — все едино.

— Да ужъ это, — конечно, — согласился Александръ Яковлевичъ.

Василій былъ пораженъ. Долго онъ сидѣлъ, кривя въ раздумьи губой, и, разочарованно цмокнувши, вымолвилъ:

— Ошибся я малость, похоже…

— Будетъ, будетъ, Вася! — не выдержалъ батюшка.

— Ну, инъ — ладно. Будетъ, такъ будетъ. Когда ѣхать-то?

— Да ужъ поскорѣе. Утромъ завтра, можетъ быть?

— Ладно. Я подниму васъ чѣмъ свѣтъ. Счастливо оставаться.

Долго еще разговаривали, лежа въ постеляхъ. Когда, наконецъ, послышалось изъ комнатки ровное дыханіе усталаго и уснувшаго Александра Яковлевича, отецъ Модестъ поднялся и прочиталъ въ темнотѣ молитвы на сонъ грядущимъ. Помолился онъ и о благопоспѣшеніи странствующимъ и путешествующимъ, не называя кого-либо по имени.

V

Выѣхали не «чѣмъ свѣтъ», — часовъ въ восемь, а въ третьемъ уже вернулись, разстроенные, утомленные, хмурые.

Александръ Яковлевичъ проснулся рано. Въ ожиданіи, когда Василій придетъ его поднимать, лежалъ и думалъ, — то съ тоской, то съ надеждой, — о предстоящей поѣздкѣ. Если она удастся, то удастся, быть можетъ, уговорить Василія и на болѣе трудную попытку, — ѣхать до Славинки… Все какъ-то не хотѣлось вѣрить, что «такъ-таки» и невозможно для земскихъ лошадей выбраться изъ грязи на сносный шляхъ; хотя опытъ четырехъ сутокъ показывалъ, что и земскія лошади, да и земскіе ямщики съ ними превращены голодомъ въ одровъ. Но, если придется вернуться съ полпути и оставаться здѣсь, богъ знаетъ на сколько дней, то…

— Батюшка, — тихо позвалъ Александръ Яковлевичъ отца Модеста, чтобы парой словъ съ этимъ добрымъ человѣкомъ облегчить мучительную тоску; но попъ не разслышалъ, — онъ молился, кряхтя при земныхъ поклонахъ. А, когда въ «горницѣ» настала тишина и Александръ Яковлевичъ выглянулъ въ дверку, попа ужъ не было, ушелъ въ свое плаванье до церкви.

Отецъ Модестъ кинулся изъ-за обѣда къ Александру Яковлевичу, когда тотъ, вернувшись, показался въ двери, блѣдный и изнуренный.

— Не добрались?

Александръ Яковлевичъ безсильно махнулъ рукой, опустился на скамью и сталъ стаскивать чулки, совершенно мокрые; мокрыми были и перепачканные брюки и бѣлье.

— Экая незадача, тахта! — по-мужичьи «сумлевался» отецъ Модестъ надъ Александромъ Яковлевичемъ, опершись длинной рукой въ косякъ окна. — Я и ждалъ, что оно такъ выйдетъ… И тамъ, — нѣтъ-нѣтъ да и вспомню: "Эхъ, зря это я!.. Не доѣхали?

— Ахъ, батюшка… Я не радъ, что вообще рѣшился ѣхать… Такой муки никогда я еще не испытывалъ… Этотъ Василій… Онъ — звѣрь какой-то!.. Онъ такъ безчеловѣчно билъ лошадь, такъ билъ ее… Я не зналъ, какъ умолять его… Она проваливалась въ снѣгъ, — а снѣгъ глубокій, рыхлый, — завязала По брюхо, валилась на бокъ, — силъ не имѣла сама выбраться, а везти ужъ и подавно… И вотъ онъ лѣзъ въ снѣгъ, и начиналъ ее бить, — кнутомъ, кнутовищемъ, лопатой, которую захватилъ для чего-то, дубинкой… Билъ по головѣ, по ногамъ, по животу, по глазамъ… ахъ! — я не знаю… Та храпѣла, та рвалась… Вскакивала, кидалась впередъ и — снова проваливалась, падала, снова начиналъ онъ истязать ее… Я выходилъ, лѣзъ къ нему, — думалъ помогать, какъ помогалъ ямщикамъ подымать ихъ голодныхъ лошаденокъ, но напрасно вымокъ только: онъ озвѣрѣлъ, и я не могъ ничѣмъ умолить сжалиться… Я прошу, а онъ, наоборотъ, — еще свирѣпѣе… Наконецъ, я чувствую, что еще немного, и я потеряю сознаніе, — такъ у меня билось сердце, такъ меня трясло!.. «Ради Бога, — говорю, — Василій Алексѣичъ, ради Бога ѣзжайте обратно!»

— Ахъ, народъ!.. Вотъ народъ!.. Ну, а назадъ-то какъ, — лучше ѣхали?

— Назадъ?.. Да, — кажется… Я ужъ что-то плохо замѣчалъ… Назадъ мы, кажется, попали другой дорогой…

— Такъ, такъ… Ну, — что дѣлать!.. Духомъ же падайте все-таки, тахта. Да закусили бы, со мной вотъ, — вернулся къ простывшей грешневой кашѣ отецъ Модестъ. — Только пища-то у насъ… Съ непривычки-то, — унылая, хе-хе…

Александръ Яковлевичъ чувствовалъ себя худо и ни унылой пищи, ни ветчины, сыра и консервовъ, захваченныхъ въ дорогу, ѣсть не могъ. Отецъ Модестъ распорядился дать самоваръ.